Истории питомца кота Граф и Детектива

Однажды, во время расследования дела о «голосах в вентиляции» доходного дома, Граф и Ноктюрн оказались в одном здании почти лицом к лицу. Крыса, защищая свою территорию на чердаке, вышла из тени и замерла, сверкая розовыми глазами. Граф не стал шипеть или выгибать спину. Он просто сел, уставился на неё своим царственным, бездонным взглядом – взглядом существа, которое охраняет целые миры. В этом взгляде было столько древней, спокойной власти, столько уверенности в своей роли хранителя целостности, что Ноктюрн, тварь, чья суть была в разъедании и разрушении границ, затравленно запищала и отступила в щель. Она не могла выдержать этого молчаливого утверждения порядка.

Вергин, конечно, приписывал свои неудачи проискам «ретрограда-материалиста» и его «исчадия тьмы в обличье кота». Он не понимал истинной природы их вражды. Для него это была конкуренция. Для Графа – это была война принципов: созидание и охрана против паразитического разложения и страха.

И хотя Бережной время от времени с досадой говорил: «Опять этот паяц Вергин со своими фокусами путается под ногами», он и не подозревал, что его чёрный перс ведёт тихую, невидимую войну с крысиным подрывником реальности, защищая не только своё дело, но и сам душевный покой тех, кому они помогали.

Противостояние, которое началось как профессиональная конкуренция, постепенно переросло в нечто большее. Тимофей Ильич считал Аркадия Вергина лишь назойливым шарлатаном, но Граф видел истинную опасность. Ноктюрн была не просто инструментом. Она была симптомом. Живой брешью, через которую в наш мир сочилась не энергия, а нечто иное – не тьма даже, а отсутствие. Холодная, голодная пустота, жаждущая заполниться чьим-либо страхом, формой, смыслом.

Вергин, сам того не ведая, стал слугой этой пустоты. Его эго и жажда признания были тем сладким нектаром, что приманивал и кормил сущность, использовавшую крысу как свой зонд, свой резец. Чем больше он «работал» с Ноктюрн, тем больше менялся. Его бархатный голос приобретал металлический отзвук, а в хрустальном шаре его посоха, если вглядеться, можно было увидеть не мерцание «духа», а медленное, ленивое вращение чего-то вязкого и безликого, как машинное масло.

Перелом произошёл в деле о «Бесконечной лестнице» в старом особняке на Фонтанке. Владелец, старый инженер, жаловался, что его слуги слышат ночью шаги, поднимающиеся по лестнице в заброшенном флигеле. Шаги поднимались до самого чердака, но там никого не было. А потом начинали спускаться. И так – часами. Бережной и Вергин были приглашены почти одновременно разными сторонами семьи.

Войдя во флигель, Граф ощутил это сразу. Воздух был не просто холодным. Он был выветренным, лишённым запахов. Пыль на ступенях не шевелилась, будто застывшая в вечном ожидании. И тут он её увидел. Ноктюрн сидела на перилах третьего пролёта, неподвижная, как чучело. Но из её полуоткрытой пасти струился не звук, а нечто обратное звуку – волна немой тишины, которая гасила все шорохи и заставляла собственные шаги отдаваться в ушах оглушительно громко. Она не просто грызла ткань мира здесь. Она вырезала из реальности кусок пространства-времени – лестницу – и замыкала его в петлю, создавая проклятое эхо.

Вергин, стоявший внизу с торжествующим видом, воздел посох.

– Чувствуете? Мощнейший узел негативной энергии! Требуется немедленное очищение!

Но в его глазах светилась не праведная решимость, а жадный, почти безумный восторг. Он чувствовал силу события и жаждал ею воспользоваться.

Бережной, тем временем, искал физическую причину: сквозняки, акустику, скрип дерева. Но его логика давала сбой в этом вырезанном куске реальности.

Граф понял, что настал момент. Это была не мелкая пакость. Это была атака. Крыса создала карман отчуждённой реальности, и если его не ликвидировать, он мог начать «расти», поглощая соседние помещения, выхолащивая их, превращая в декорацию для вечного, бессмысленного повторения.

Он прыгнул с плеча Бережного и пошёл вверх по лестнице, навстречу крысе. Его чёрная шерсть сливалась с тенями, только янтарные глаза горели двумя неподвижными огнями. Он шёл не как охотник, а как чистильщик. С каждым его шагом по скрипучим доскам в мёртвый воздух возвращался звук – настоящий, живой, древесный скрип. Он шёл, и за ним, как нить за иглой, тянулась нормальность.

Ноктюрн завизжала – звук противный, рвущий тишину. Она бросилась навстречу, не для драки, а чтобы пролезть мимо, чтобы продолжить своё дело в другом месте. Но Граф был на её пути. Он не напал. Он загородил. Он сел посреди ступени, обхватил хвостом лапы и уставился на крысу. Его взгляд говорил: «Это место – под моей охраной. Ты – дыра. А я – заплата. Мое право здесь древнее твоей жажды разрушения».

Между ними в воздухе заплясали странные блики – не света, а его отсутствия, будто трескалось невидимое стекло. Вергин внизу вдруг вскрикнул и уронил посох. Хрустальный шар раскололся, и из него вытекло нечто тёмное и быстро испарившееся. Он почувствовал, как связь с крысой, а через неё – с той силой, что питала его иллюзию могущества, оборвалась.

Ноктюрн, лишённая подпитки, съёжилась. Её розовые глаза потускнели. Она была всего лишь напуганной, умной крысой, использованной в чужих играх. С жалобным писком она юркнула в щель в полу и исчезла.

Петля «бесконечной лестницы» лопнула. Воздух наполнился обычными запахами старого дерева и пыли. Шаги прекратились.

Бережной, так и не найдя физической разгадки, но отметив «внезапное прекращение аномальных акустических явлений, возможно, связанных с изменением атмосферного давления», записал дело как необъяснимое, но закрытое. Он обратил внимание на бледное, растерянное лицо Вергина.

– Ваш сеанс, господин Вергин, видимо, тоже не потребовался? – сухо заметил он.

Вергин, не отвечая, поднял разбитый посох и, пошатываясь, вышел. Его карьера «Светоча» после этого быстро закатилась. Ходили слухи, что он спился и твердил что-то о «чёрном солнце в глазах кота» и «предательстве Пустоты».

Итог этого противостояния был ясен лишь Графу. Он отстоял не просто честь своего дела. Он запечатал брешь. Он показал, что есть силы, которые не просто разоблачают обман, но и активно защищают целостность мира от тех, кто хочет сделать его пустым, выхолощенным, лишённым смысла и истории.

С тех пор Ноктюрн больше не появлялась. Но Граф иногда, сидя на подоконнике и глядя в вечерний туман, настораживался. Он знал – Пустота не прощает тех, кто отворачивается от неё. И где-то в сырых подземельях города или в заброшенных чердаках могла ждать своего часа другая крыса, другой резец. А значит, его работа – их общая с Тимофеем Ильичом работа – никогда не будет закончена. Она просто станет тише и глубже.

Глава 7.

Спустя пару дней Тимофей стал расследовать новое дело. Оно было, на первый взгляд, рядовым. В одной из старых петербургских квартир, принадлежавших семейству Нестеровых, пропадали мелкие, но ценные вещи – миниатюры, броши, письма. Но пропадали странно: они исчезали из запертых шкатулок, оставляя после себя лишь легкий запах лаванды и… лепестки засушенных роз. Полиция разводила руками, и глава семьи, отставной полковник, по этой причине обратился к Тимофею.

Атмосфера в квартире была напряженной, но не из-за кражи. Полковник, человек суровый и прямолинейный, представлял своих домочадцев:

– Моя супруга, Лидия Павловна. Моя племянница, Елизавета Аркадьевна Нестерова. И господин Альберт фон Рихтер, наш частый гость.

И всё. Мир для Тимофея Ильича Бережного, привыкшего видеть детали, а не общую картину, сузился до одного лица Елизаветы Аркадьевны. Она стояла у окна, и осенний свет, пробивавшийся сквозь тюль, окутывал её силуэт мягким сиянием. Ей было лет двадцать пять. Никакой вычурной красоты – ясные серые глаза, прямые темно-каштановые волосы, собранные в простой узел, высокий, спокойный лоб. В её осанке была не гордость, а достоинство, в взгляде – ум и какая-то глубокая, немного печальная внимательность. Она смотрела на него не как на диковинного сыщика, а как на интересную задачу, и в этом взгляде не было ни капли наигранного любопытства или страха.

У Тимофея Ильича, человека за сорок, чьё сердце давно отдано лишь логике и питомцу Графу, что-то ёкнуло. Неловко, нелепо, по-юношески. Он поправил очки, ощутив вдруг, что они сидят криво.

И тут же между ним и этим впечатлением вклинилась фигура Альберта фон Рихтера. Молодой, холёный, с безупречными манерами и лёгким акцентом, он был полной противоположностью Тимофею. Он уже «помогал» следствию, разливая тонкие теории о «романтическом воре-эстете» и ловко направляя разговор в сторону собственной эрудиции. Он осыпал Елизавету Аркадьевну вниманием, цитировал Гёте, предлагал ей сесть, ловил её взгляд. И что самое досадное – она слушала его вежливо, а иногда даже улыбалась в ответ на его остроты.

– Ах, наш петербургский Шерлок Холмс! – воскликнул фон Рихтер, заметив растерянность Тимофея Бережного. – Мы все в предвкушении вашего блистательного разоблачения. Хотя, признаться, атмосфера здесь более подходит для пера Гофмана, нежели для криминалистического отчёта.

Тимофей Ильич, обычно невозмутимый, почувствовал прилив раздражения. Его речь, всегда чёткая и лаконичная, внезапно стала спотыкаться. Он пытался задавать вопросы Елизавете Аркадьевне, но получались какие-то обрывистые, деловые фразы, которые звучали сухо и неинтересно на фоне цветистых рассуждений фон Рихтера. Граф, сидя у него на плече, чувствовал смятение хозяина и смотрел на конкурента с плохо скрываемым презрением, но что мог сделать кот в такой ситуации?

Весь первый день расследования прошёл под знаком этой тихой, бестолковой борьбы. Бережной скрупулёзно осматривал замки, искал отмычки, изучал распорядок дня. Фон Рихтер же вёл Елизавету Аркадьевну в гостиную, чтобы «обсудить возможные мотивы, почерпнутые из психологии», или предлагал ей чай, пока «труженик закона копается в пыли».

Вечером, вернувшись в кабинет, Тимофей Ильич был не в себе. Он бубнил что-то про «выскочку» и «салонного болтуна», бесцельно перекладывал бумаги. Анфиса Петровна с удивлением наблюдала, как её всегда собранный начальник второй раз за вечер наливает себе коньяк, не притронувшись к нему. Граф, сидя на столе, уставился на него и медленно, осуждающе моргнул.

– Не смотри на меня так, – проворчал Бережной. – Ты не понимаешь. Это… досадная помеха. Мешает сосредоточиться на деле.

Граф фыркнул. Он-то понимал. Он чувствовал в доме Нестеровых не только следы загадочного вора, но и странное, тёплое и тревожное излучение, исходившее от хозяина в присутствии той девушки. И он видел холодный, расчётливый блеск в глазах фон Рихтера – блеск, который не имел ничего общего с искренним увлечением.

На следующий день Бережной явился раньше, решив быть более напористым. Он застал Елизавету Аркадьевну одну в библиотеке, разбирающей старые книги. Его сердце застучало нелепо громко.

– Елизавета Аркадьевна, – начал он, закашлявшись. – Мне нужны… точные списки пропавших вещей. Хронология.

Она подняла на него свои спокойные глаза.

– Я уже составила, Тимофей Ильич. И даже отметила, в какие дни в доме чувствовался особо сильный запах лаванды.

Она протянула ему аккуратно исписанный лист. Его почерк был идеален, анализ – точен. Это был ум, работающий с той же чёткостью, что и его собственный, но более тонкий, интуитивный.

– Вы обладаете аналитическим складом ума, – с трудом выдавил он, чувствуя, что краснеет.

– Мой отец был археологом, – просто ответила она. – Он учил меня систематизировать находки и видеть связи там, где другие видят лишь хаос.

В этот блаженный момент в дверях вновь возник Альберт фон Рихтер.

– А, Лизавета! Я искал тебя. Помнишь, мы говорили о символике роз в средневековом искусстве? Я принёс тебе гравюру Дюрера, она как нельзя лучше иллюстрирует…

Его взгляд скользнул по листу в руках Бережного, и в глазах мелькнуло что-то острое, ревнивое.

Тимофей Ильич почувствовал, как его первая, робкая попытка установить связь рушится под напором этой салонной артиллерии. Он взял листок, сухо кивнул и удалился, чувствуя себя неуклюжим медведем на балу.

Но в его кармане лежал её листок. И на нём, помимо перечня вещей, в углу была нарисована крошечная, едва заметная роза – точь-в-точь такая, лепестки которых находили на месте пропажи. И подпись: «Е.Н.».

Он сидел в кабинете, вертя в руках этот листок, а Граф, свернувшись у его ног, мурлыкал что-то успокаивающее. Внезапно Тимофей понял: фон Рихтер не просто ухажёр. Он слишком настойчиво пытается контролировать повестку, отвлечь внимание, направить расследование по ложному пути. Почему?

Загадка краж внезапно отошла на второй план. Появилась другая, более важная и более личная цель. Он должен был раскрыть не только тайну пропавших миниатюр, но и понять, что скрывается за безупречными манерами Альберта фон Рихтера. И сделать это нужно было не только ради дела, но и ради того, чтобы снова увидеть спокойный, умный взгляд Елизаветы Аркадьевны, обращённый на него – не на его блестящего соперника. Впервые в жизни Тимофей Ильич Бережной столкнулся с загадкой, которую нельзя было решить одной лишь логикой. И это его пугало и волновало одновременно.

Раскрыть кражу миниатюр оказалось делом несложным для Тимофея. Вором оказалась старенькая няня семейства, страдавшая лунатизмом и тоской по ушедшей «барской» жизни. В полусне она открывала потайной механизм шкатулок (знакомый ей с детства её покойной барыни), брала безделушку, вдыхала запах лаванды из стоявшего рядом саше, а наутро, обнаружив пропажу в ужасе, прятала «улик» в своём сундуке, перекладывая лепестками из гербария. Дело было закрыто, полковник доволен.

Но истинное противостояние только начиналось. Альберт фон Рихтер не исчез из жизни Нестеровых. Напротив, его визиты участились. Он теперь был не просто «частым гостем», а почти членом семьи, покровителем искусств и неизменным спутником Елизаветы Аркадьевны на выставках, в театре, на прогулках по Летнему саду.

Тимофей Ильич, к своему собственному изумлению и ужасу, не мог выбросить её из головы. Он ловил себя на том, что в самые неподходящие моменты – изучая улики, допрашивая свидетеля – перед его внутренним взором вставало её спокойное лицо. Он начал изобретать предлоги для визитов в дом Нестеровых: «уточнить детали по старому делу», «вернуть забытый карандаш». Предлоги были смехотворны, и полковник смотрел на него с недоумением, но Елизавета Аркадьевна принимала его всегда с той же тихой внимательностью.

И каждый раз там был он. Альберт.

Их столкновения стали тоньше, ядовитее. Раньше это была конкуренция сыщика и салонного льва. Теперь это была дуэль двух мужчин за внимание женщины, но дуэль, замаскированная под светское фехтование.

Тактика Альберта фон Рихтера:

Демонстративное превосходство в «культуре». Он приносил Елизавете редкие издания, говорил о последних течениях в европейской живописи, играл на рояле в гостиной. На фоне его эрудиции Бережной со своей криминалистикой и разговорами о «психологии преступника» выглядел сухим ремесленником.

Игра на контрастах. Он ловко противопоставлял себя Бережному: «О, Тимофей Ильич – человек дела, тяжёлой, мужской работы. Нам, праздным мечтателям, не понять его мира грубых фактов». Это звучало как комплимент, но на деле отдаляло Елизавету от «грубого мира» Бережного.

Подчеркивание «неуместности». Он мог сказать при Бережном: «Как странно видеть вас здесь, в гостиной, а не на месте какого-нибудь мрачного преступления. Вы словно рыцарь без доспехов, вне своей стихии». Это заставляло Тимофея Ильича чувствовать себя неуклюжим и лишним.

Физическое присутствие. Он всегда был рядом. Будто тень. Не давал им остаться наедине ни на минуту.

Контр тактика Бережного (неуклюжая, но искренняя):

Опора на дело. Он понял, что его сила – в его работе. Он начал делиться с Елизаветой Аркадьевной не скучными отчётами, а логическими головоломками из своей практики. И обнаружил, что она не просто слушает – она решает. Её ум схватывал суть, предлагал неочевидные связи. Их тихие беседы за чаем о мотивах и уликах стали для него отдушиной.

Молчаливая солидарность с Графом. Кот, ненавидевший фон Рихтера (тот как-то попытался погладить его, назвав «зловещим мурлыкой», и едва не лишился пальца), стал его союзником. Граф демонстративно укладывался на стул рядом с Елизаветой, игнорируя Альберта, или, проходя мимо, терся о ногу Бережного, как бы утверждая: «Это наш человек».

Честность. В отличие от цветистых комплиментов фон Рихтера, речь Бережного была простой. Однажды, когда Альберт сравнил глаза Елизаветы с «серебром туманного озера», Тимофей Ильич, покраснев, сказал: «У вас очень внимательный взгляд, Елизавета Аркадьевна. Вы видите то, что другие пропускают». И это прозвучало для неё ценнее всех поэтических сравнений.

Переломным моментом стал вечер в доме Нестеровых. Альберт, разгорячённый вином и успехом, затеял спиритический сеанс «для развлечения». Он насмехался над «деревенскими суевериями», но предлагал вызвать «дух прабабушкиного портрета». Елизавета смутилась, полковник хмурился.

И тут неожиданно для всех заговорил Бережной. Спокойно, без пафоса, но с такой железной логикой, от которой мурашки побежали по коже.

– Вы хотите играть с тем, чего не понимаете, господин фон Рихтер? – сказал он. – Вы называете это суеверием, но используете его как игрушку. Я видел дома, где такие «игрушки» оставляли после себя не смех, а сломанные жизни. Духи – чепуха. Но бывают вещи похуже. И они приходят, когда их зовут легкомысленно.

Он не сводил глаз с Альберта. И в его голосе прозвучала не ревность, а настоящая, профессиональная тревога и предостережение. Он говорил как эксперт по реальной опасности. Веселье в гостиной умерло. Елизавета посмотрела на него с новым, глубоким интересом. В её глазах был не страх, а уважение. Альберт, попытавшийся было отшутиться, почувствовал, что почва уходит из-под ног. Его маска светского остряка треснула, обнажив досаду и злость.

После этого вечера фон Рихтер понял, что его тактика не работает. Бережной выигрывал не блеском, а глубиной. Не игрой, а искренностью. И тогда Альберт сменил тактику. Он стал распускать в свете сплетни: о том, что Бережной «помешан на оккультном», что его кот – «исчадие», а сам он водится со всяким сбродом. Он пытался отрезать Елизавету от детектива, создав вокруг него ауру скандальности.

Но это была ошибка. Елизавета Аркадьевна Нестерова не была девушкой, которой можно было диктовать, с кем общаться. Услышав одну из таких сплетен, она холодно оборвала фон Рихтера:

– Тимофей Ильич Бережной – человек чести и дела. Его работа приносит людям покой и справедливость. В мире, полном пустых слов, это редкое качество. Прошу вас, оставьте грязные инсинуации для тех, кто им верит.

Альберт фон Рихтер отступил. Его оружие – светский лоск и интриги – разбилось о броню её здравого смысла и его тихой, непоколебимой твердости.

Битва была выиграна не на балу и не в салоне. Она была выиграна в тихой библиотеке над разобранными уликами, в простых словах уважения и в умении отличить истинную ценность от мишуры. И когда однажды Тимофей Ильич, заикаясь, пригласил Елизавету Аркадьевну на прогулку не по модному Невскому, а по Кронверкскому проспекту, чтобы показать «тот самый дом с интересной архитектурой, связанный с одним делом», она согласилась. И Граф, восседая на привычном месте на плече хозяина, мурлыкал особенно громко, поглядывая на отступающую вдаль щегольскую фигуру их бывшего соперника. Война была окончена. Начиналось что-то новое.

Глава 8.

История появления в Петербурге частного детектива Альберта Карловича фон Рихтера была тщательно сконструированной легендой, за которой скрывалась реальность куда более прозаичная и грязная.

Настоящее его имя было Альберт Карлович Рыжков. Он родился не в Лифляндии, а в захолустном уездном городке, где его отец служил мелким чиновником и был страстным поклонником всего немецкого – от философии до фарфора. Эта отеческая страсть, помноженная на унизительную бедность и желание вырваться из серости, породила в юном Альберте болезненную тягу к «благородному» и «европейскому». Он сбежал в столицу лет в семнадцать, с томиком Шиллера в кармане и твёрдым намерением стать кем угодно, только не Альбертом Рыжковым.

Первые годы были голодными и унизительными: переписчик, гувернёр без диплома, актёр в третьестепенной труппе, игравший «немцев» в водевилях из-за подходящей внешности – светлые волосы, правильные черты лица. Именно на сцене он отточил дикцию, манеры и научился носить чужой костюм как свой. Здесь же он понял главное: мир любит красивые обёртки и готов платить за иллюзию.

Его первым крупным «делом» была афера с поддельными родословными для разбогатевших купцов, жаждавших дворянства. Он изучил архивы, геральдику, нанял талантливого фальсификатора и создал безупречные, с точки зрения непрофессионала, документы. Дело раскрылось, но Альберту удалось свалить вину на подельника и уйти в тень, прихватив с собой немалую часть денег. Именно тогда он осознал, что его таланты лежат не в творчестве, а в манипуляции, в создании правдоподобных вымыслов.

Он исчез из Петербурга на несколько лет. Легенда гласила, что он «совершенствовался в сыскном деле у знаменитых криминалистов Европы». Реальность была иной. Он объездил Прибалтику и Польшу, где, пользуясь знанием языка (выученного ещё от отца) и врождённым актёрским даром, выдавал себя то за обедневшего барона, то за агента по закупкам, то за журналиста. Он собирал сплетни, компромат, втирался в доверие, а затем либо шантажировал жертв, либо продавал информацию заинтересованным сторонам. Это была школа практической психологии и беспринципности.

Вернувшись в Петербург, он был уже не Альбертом Рыжковым. Он был Альбертом фон Рихтером, потомком лифляндских дворян, частным детективом «особого, тонкого профиля», специализирующимся на делах высшего общества, где важны не грубые улики, а деликатность, понимание светских условностей и умение замять скандал. Он снял дорогой, но не вычурный кабинет на Итальянской, обставил его антиквариатом сомнительной подлинности, но безупречного вкуса, и завёл связи.

Его методы радикально отличались от бережновских:

Шантаж и компромат. Половину «расследований» он вёл, просто угрожая обнародовать некие пикантные детали из прошлого клиента или его родни.

Инсценировка. Если нужно было «найти» пропавшую вещь или «разоблачить» вора, он часто подставлял заранее выбранного человека – неугодного слугу, неудачливого родственника. Доказательства всегда были убедительными.

Игра на тщеславии. Он льстил, создавал у клиентов ощущение, что имеют дело не с простым сыщиком, а с человеком их круга, почти что доверенным лицом. За это прощалось многое, в том числе и баснословные счета.

Использование моды на мистику. В делах, где замешаны суеверия, он часто не искал истину, а давал клиенту то, что тот хотел: красивую, загадочную историю с минимальными последствиями. Иногда для пущего эффекта привлекал мелких мошенников вроде Вергина.

Его появление в доме Нестеровых не было случайностью. Он «случайно» познакомился с полковником в Английском клубе, впечатлил его эрудицией и тонко намекнул на свои сыскные таланты. Альберт рассчитывал убить двух зайцев: заработать на щедром полковнике и, что более важно, войти в круг старой дворянской семьи, возможно, подцепив богатую невесту. Елизавета Аркадьевна, умная, незаурядная и, как он считал, романтичная, идеально подходила на эту роль.

Появление Тимофея спутало все карты. Сухой, принципиальный, не поддающийся на лесть и не интересующийся светскими играми, он был живым укором всему, что строил фон Рихтер. Он видел не лоск, а суть. И что самое опасное – Елизавета, к изумлению Альберта, оценила именно эту суть.

Поражение в этой борьбе стало для Альберта фон Рихтера не просто личной неудачей, а угрозой всему тщательно выстроенному зданию его жизни. Если такие, как Бережной, побеждают, значит, мир не так уж и глуп. Значит, его собственная, искусная конструкция может однажды рухнуть, обнажив под ней жалкую фигуру Альберта Рыжкова из уездного городка. Это породило в нём не просто досаду, а глухую, холодную ненависть. Он не оставил своих попыток. Он просто перешёл в тень, выжидая момент, чтобы нанести удар по этому дуэту – детективу и его коту, – который одним своим существованием опровергал всю его изящную, ядовитую ложь.