Истории питомца кота Граф и Детектива

Он разработал целую стратегию мелких, изощрённых пакостей, сводивших Анфису Петровну с ума, но не дававших прямых улик.

Война с документами.

Зная её маниакальную любовь к порядку в бумагах, Граф дожидался, когда она, наконец, отпустит его и засядет за переписку. Тогда он бесшумно запрыгивал на стол и, делая вид, что потягивается, аккуратно смахивал лапой одну-единственную, но ключевую страницу из стопки – например, с адресом клиента или суммой гонорара. Страница падала за шкаф или, что было хуже, в камин (погасший, но пыльный). Поиски выпавшего листа отнимали у бедной женщины часы.

Призрачный хаос.

Анфиса Петровна обожала расставлять всё по линеечке: ручки параллельно, пресс-папье строго по центру, печать слева. Граф, дождавшись её ухода на кухню поставить самовар, проделывал ювелирную работу. Он не скидывал всё на пол. Нет. Он сдвигал печать на сантиметр вправо. Поворачивал ручку перпендикулярно столу. Выдвигал ящик картотеки ровно на ширину лапы. Возвращавшаяся Анфиса Петровна замирала, чувствуя, что «что-то не так», но не могла понять что именно. Её одолевало ощущение сюрреалистичного беспорядка, который сводил с ума своей точечной точностью.

Диверсия с гардеробом.

Анфисе Петровне было за сорок, и она тщательно следила за своим внешним видом, особенно за сложной причёской с сеточкой. Граф изучил её привычку вешать на спинку стула темный, пушистый бюстгальтер «для полноты фигуры». В момент, когда она, склонившись над бумагами, была беззащитна, он бесшумно снимал его со стула и утаскивал под диван. Позже, собираясь домой, Анфиса Петровна с ужасом обнаруживала пропажу и, краснея до корней волос, на четвереньках облазила весь кабинет, в то время как Граф наблюдал за этим с полки, демонстративно вылизывая лапу с видом невинной овечки.

Саботаж еды.

Он никогда не трогал её бутерброды или пирожки напрямую. Это было бы вульгарно. Вместо этого, когда она отворачивалась, он мог легким движением лапы опрокинуть солонку прямо в её чашку с чаем. Или стереть крошки со стола прямо на её колени, стоило ей встать. Однажды он умудрился незаметно стащить и спрятать её любимую серебряную ложечку для варенья. Она искала её неделю, пока Граф «случайно» не скинул её со шкафа грохотом в её присутствии.

Вершиной его искусства стал эпизод с важным клиентом – статским советником, человеком нервным и суеверным. Анфиса Петровна, желая показать уют кабинета, воскликнула: «А вот и наш мистический помощник, котик Граф! Он у нас просто душка!»

И протянула руки, чтобы схватить его.

Граф, сидевший на спинке кресла, позволил ей взять себя. Но в тот момент, когда она прижала его к своей пышной груди, начав своё мерзкое, противное шерсти поглаживание, он сделал то, чего никогда не делал. Он не зашипел, не вырвался. Он просто… обмяк. Повис в её руках как тряпичная игрушка, закатил глаза так, что стали видны только белки, и издал протяжный, душераздирающий стон, как умирающая лира из кошачьего ада.

Статский советник побледнел.

– Батюшки! – воскликнул он. – Да он… одержим? Или это дурная примета?

Анфиса Петровна в ужасе отпустила кота. Граф «бессильно» шлёпнулся на ковёр, сделал несколько конвульсивных вздохов, а затем встал, отряхнулся, смерил её ледяным взглядом и гордо удалился под диван, откуда ещё минут десять доносились тихие, похожие на хохот, звуки.

С тех пор она стала побаиваться. Её «тисканья» стали менее навязчивыми, а взгляд, которым она смотрела на Графа, приобрёл оттенок почтительного страха. Она даже начала советоваться с ним шепотом: «Графушка, голубчик, как ты думаешь, хватит ли нам чернил до вечера?».

Граф, конечно, не отвечал. Он просто сворачивался калачиком на стуле хозяина, благосклонно принимая новое, более уважительное расстояние, которое между ними установилось. Месть свершилась. Порядок (его личный комфорт) был восстановлен.

Отношения Графа и Анфисы Петровны после эпизода с «одержимостью» претерпели тонкие, но значимые изменения. Тиранические ласки прекратились, сменившись почтительным трепетом. И постепенно Анфиса Петровна, женщина наблюдательная (иначе Бережной не держал бы её на службе), стала замечать странности.

Она вела журнал посетителей. И однажды, когда к Тимофею Ильичу записался господин с делом о «пропавшем в полночь портрете прадеда, который, по слухам, был масоном», она, заполняя карточку, уловила на себе пристальный взгляд. Граф сидел на углу стола, неподвижный, как изваяние. Его взгляд скользнул с визитки клиента на её лицо, а потом он медленно, очень выразительно, отвернулся и принялся вылизывать лапу с видом глубочайшего презрения.

– Что, Графушка? Не нравится тебе господин? – робко спросила Анфиса Петровна.

Кот лишь фыркнул, спрыгнул со стола и улёгся на полку за её спиной, откуда его было не видно, но откуда он мог всё слышать. Когда клиент пришёл, он оказался франтом с пустыми глазами и запутанной, пафосной историей, в которой не было ни логики, ни конкретики. Бережной, выслушав, вежливо отказался – дело пахло либо вымыслом, либо желанием привлечь внимание. Анфиса Петровна мысленно отметила: Граф был прав.

Следующий случай укрепил её догадку. Пришла дама в трауре, с историей о том, что её покойный муж являлся ей каждую ночь и указывал на спрятанные в доме «кровавые рубли». Она плакала, театрально заламывала руки. Анфиса Петровна, тронутая, уже готова была записать её на приём, как вдруг заметила, что Граф, обычно избегающий её близости, подошёл и уселся у её ног. Не на её юбку, а рядом. И начал мурлыкать. Но мурлыканье было каким-то… насмешливым. А его взгляд, устремлённый на даму, был холодным и оценивающим. Когда дама, вытирая слёзы, выронила из муфты не траурный, а ярко-алый платочек, Граф издал короткий, тихий звук, похожий на «брррр», и отошёл прочь. Анфиса Петровна, осмелев, стала задавать уточняющие вопросы. История дамы начала рассыпаться, и в итоге она, смущённая, ретировалась. Оказалось, она была актрисой из бедной труппы, наслышанной о щедрости детектива и желавшей разыграть драму для денег.

Так между секретаршей и котом возникло странное, безмолвное сотрудничество. Анфиса Петровна научилась читать его знаки.

«Бери дело»:

Граф появлялся на столе или на подоконнике рядом с клиентом и садился, сложив лапы, в позу внимательного слушателя. Его хвост мог чуть подрагивать кончиком – признак интереса.

Если история была запутанной, но стоящей, он мог подойти и легонько тронуть лапой папку с предварительными записями Анфисы Петровны.

Однажды, когда пришёл старый моряк с безумной историей о «голосах в корабельном склеенном ящике», Граф, проходя мимо, намеренно задел его сапог. Моряк вздрогнул, и из-за обшлага выпал крошечный, почерневший от времени кусочек дерева с вырезанным руническим знаком. Это стало материальной зацепкой. Граф посмотрел на Анфису Петровну и медленно мигнул. Она тут же записала моряка на срочный приём.

«Гони в шею» (любителей небылиц):

Граф демонстративно игнорировал клиента. Он мог уйти в дальний угол и начать очень громко и нарочито умываться, пока тот рассказывал.

Или ложился спиной к посетителю, выражая высшую степень неуважения.

Самый излюбленный метод: он запрыгивал на полку прямо над головой болтуна и смотрел в пространство, будто наблюдая за чем-то невероятно интересным за спиной у рассказчика. Это действовало на нервы: люди начинали оглядываться, путаться, их вымысел трещал по швам.

Однажды молодой поэт, явившийся с идеей «разыграть мистификацию с призраком для вдохновения», получил от Графа полный комплект. Кот сел перед ним, уставился в глаза и начал медленно, с гипнотической медлительностью, моргать. Поэт замолчал, заворожённый, потом вдруг побледнел, пробормотал: «Он… он видит меня насквозь!» – и сбежал, не окончив речи.

Анфиса Петровна даже завела себе маленькую, зашифрованную пометку в журнале. Рядом с именами сомнительных клиентов она ставила невинный значок – букву «Г» с завитушкой. Для себя она расшифровывала это как «Графу не по нраву».

Бережной, возвращаясь, иногда просматривал журнал и удивлённо поднимал бровь:

– Анфиса Петровна, я вижу, вы отсеяли целую плеяду поэтов, мистификаторов и просто праздных мечтателей. Интуиция?

– О, да, Тимофей Ильич, – скромно опускала глаза секретарша, – что-то вроде того. Иногда мне кажется, Графушка нашептывает.

– Нашептывает? – детектив скептически смотрел на кота, который в этот момент с невозмутимым видом вылизывал лапу, делая вид, что ни при чём.

– Ну, не буквально. Но взглядом. Он очень выразительно смотрит.

Бережной лишь качал головой, но в эффективности предварительного отбора клиентов не сомневался. Он и не подозревал, что его гениальный перс, помимо помощи в расследованиях, взял на себя ещё и роль безжалостного фильтра петербургской городской мифомании. А Граф, довольный тем, что его покой больше никто не нарушает глупыми выдумками, иногда даже позволял Анфисе Петровне почтительно почесать себе за ухом. Но только совсем немного. И только если он был в настроении.

Глава 4.

Мысли Графа (насколько их можно передать человеческими словами):

О Тимофее Ильиче:

Он не двуногий. Он – Мой Человек. У него в голове ветер, быстрый и колкий, как зимний ветер с Невы. Он раскладывает мир по коробочкам: «факты», «улики», «мотивы». Интересно, но… узко. Он не видит, как тени цепляются за ложь, оставляя липкие следы. Не чувствует, как страх меняет вкус воздуха, делая его горьким, как полынь. Я ему показываю. Он учится. Медленно, но учится. Он тёплый. Его руки знают, где шерсть нуждается в почёсывании, а где – нет. Его сон спокойный, ровный, без острых снов-крыс, которых нужно ловить. Он мой дом. И мое дело. Я охраняю его не только от людей с пахнущими железом руками (револьверы… скучные штуки), но и от других… вещей. От тихих, холодных вещей, которые приходят из зеркал и старых книг. Он думает, что расследует дела. А на самом деле мы с ним стоим на грани. И я слежу, чтобы он не переступил через неё, не потянув меня за собой.

Об Анфисе Петровне:

Она… Громкая. Её чувства – как варенье: сладкое, липкое, слишком много. Её руки не знают правил. Но она научилась. После Неудачного Сеанса (этот стон был гениален, даже я сам впечатлился) она стала… удобной. Она приносит еду. Правильную еду: кусок курицы, а не эту розовую блевотину в желе. Она боится моей Тишины. И правильно делает. Она теперь смотрит на клиентов моими глазами. Ну, почти. Это полезно. Она отсеивает пустошумов, тех, чьи истории пахнут не страхом или жадностью, а просто пылью и скукой. Я позволяю ей иногда касаться меня. Крайне редко. И только сверху, между ушей, где шерсть густая и её не испортишь неловким движением. Это плата за службу. У нас договор.

Об окружающих людях:

Большинство – фон. Шумящие, пахнущие табаком, духами, потом, ложью. Они издают звуки, но редко говорят что-то настоящее. Их эмоции просты, как миска с молоком: вот голод, вот злость, вот страх. Страх – самый интересный. Он многогранен. Он может быть острым и жгучим (у преступников), или тягучим и сладковатым (у жертв), или затхлым, плесневелым (у тех, кто долго скрывает тайну). Я их читаю, как Мой Человек читает свои книги. Только мои книги – это запахи, микродвижения ресниц, пульсация вен на висках, дрожь в кончиках пальцев. Скучные люди (поэты, фантазёры) пахнут пустотою и чернилами. Опасные люди пахнут сталью, кровью и… другим. Иногда они пахнут холодным камнем и пылью гробниц, даже если с виду они в щегольских сюртуках. Это самое интересное. И самое опасное.

О его «работе» и восприятии мира:

Люди думают, что мир – это стены, улицы, слова. Они слепы. Мир – это слои. Есть слой обычный: с мебелью, мышами в подвале и вкусной рыбой на рынке. Но есть и другие. Есть слой теней – не тех, что от лампы, а живых, самостоятельных, которые иногда отрываются и плывут сами по себе. Есть слой шёпота – старых воспоминаний, застрявших в углах. Особенно там, где много страдало или лгало людей. Этот дом (кабинет) уже пропитан ими, но я их приручил. Они здесь свои. А бывают… прорехи. Дыры в обычном слое. Через них сочится Холодное и Чужое. Оно приходит с предметами – зеркалами, статуэтками, книгами с неправильными знаками. Оно хочет внимания. Боится равнодушия. Мой взгляд – самое равнодушное, что есть. Я смотрю на эти вещи, и я не наделяю их силой своим страхом, как это делают люди. Я просто вижу их насквозь, вижу их убогую, голодную суть. И им это не нравится. Они уползают. Иногда Мой Человек помогает – он находит земную причину, «разматывает» дело, и прореха затягивается сама. Мы хорошая команда. Он заделывает дыры снаружи. Я – изнутри.

Его тайна (то, о чём не догадывается даже Тимофей Ильич):

Он подобрал меня в огне. Но я пришёл к нему не случайно. Тот старый переплётчик, что умер, он копался в запретных текстах. Он вызвал что-то маленькое, голодное, привязал его к той инкунабуле, к которой я прижимался. Оно питалось страхом старика и хотело большего. Пожар был его прорывом в этот слой. Оно хотело вырваться, найти новую жертву. А я был там. Не просто котёнок. Я страж. Таких, как я, мало. Мы рождаемся в местах силы, часто рядом с порталами или артефактами. Наша задача – наблюдать. Не вступать в бой (это глупо), а просто… быть. Нашим присутствием, нашим спокойным, древним взглядом мы укрепляем ткань мира в этом месте. Мы – живые печати. Когда Мой Человек взял меня, он взял и это маленькое, голодное что-то, прицепившееся ко мне. Но в его доме, рядом с его сильным, упорядоченным умом, оно не выжило. Растворилось. Я выбрал его. Потому что он был твёрд, как камень, и честен. В нём нет той липкой, питательной для неё темноты, какая была в старике. Он – якорь. А я – его глаза в мире, который ему не дано видеть целиком. Он думает, что спасает людей от их же суеверий и преступлений. А на самом деле… он помогает мне патрулировать границу. И он даже не знает, какую важную работу делает, принося мне тот самый лучший кусок курицы с собственного ужина. Это справедливая плата.

И потому, когда Тимофей Ильич чешет его за ухом, Граф мурлычет особенно глубоко. Это мурлыканье – не просто удовольствие. Это код, подтверждение связи. Связи между человеком, читающим улики, и древним стражем, читающим саму ткань реальности. И всё в порядке. Пока они вместе.

Глава 5.

Предыстория Анфисы Петровны

Анфиса Петровна Малиновская появилась на свет не в блестящем Петербурге, а в тихом, пыльном уездном городке, затерянном где-то между смоленскими лесами и витебскими болотами. Её отец был мелким чиновником – архивариусом в земской управе, человеком, чья жизнь прошла в упорядочивании пожелтевших бумаг и составлении никому не нужных отчётов. От него она унаследовала любовь к порядку, каллиграфическому почерку и тишине архивных залов.

Мать же, происходившая из обедневшего, но древнего рода мелкопоместных дворян Оболенских-Свирских, жила в мире ином. В мире романтических баллад, старинных преданий о фамильных привидениях и твёрдой уверенности, что их род «отмечен особой чувствительностью к потустороннему». От неё Анфиса унаследовала богатое воображение, лёгкую суеверность и ту самую, немного театральную, манеру поведения, которая так контрастировала с её педантичностью.

Восемнадцати лет, оставшись сиротой, Анфиса Петровна столкнулась с жестокой прозой жизни: крохотное наследство таяло, дальние родственники в Петербурге, к которым она робко обратилась, согласились приютить её лишь на условии, что она станет бесплатной компаньонкой и гувернанткой для их вечно ноющих дочерей. Петербург встретил её серым небом, чужой речью и холодным высокомерием «благодетелей».

Именно тогда, на одном из благотворительных вечеров в пользу «недостаточных студенток», она и услышала о нём. В углу гостиной, за стаканом лимонада, две пожилые дамы, явно принадлежавшие к тому слою общества, что знает все сплетни, но презирает их открытое обсуждение, вполголоса перебирали городские новости.

– А этот Бережной, тот, что расследует истории с привидениями, представьте, вывел на чистую воду мошенника-медиума, который обирал вдову Голицыну. Сказал, что всё дело в натянутых нитках и фосфоресцирующей краске! Сухой, как гербарий, человек.

– Но говорят, эффективный. И берётся за то, от чего приличная полиция открещивается. Ему бы секретаршу хорошую, а то он там один, с котом каким-то…

Слово «секретарша» зацепило Анфису Петровну, как крючок. А «дела с привидениями» отозвалось в ней материнскими сказками. На следующий день, отложив в сторону последние крохи гордости, она надела своё самое строгое, почти монашеское платье и отправилась по адресу, выведанному у привратника родственников.

Тимофей Ильич Бережной открыл дверь своего кабинета сам. Он оценивающе посмотрел на стройную, бледную девушку с испуганными, но решительными глазами.

– Я не подаю милостыню, – сухо сказал он.

– Я и не прошу её, – ответила Анфиса Петровна, удерживая голос от дрожи. – Мне сказали, вам требуется секретарша. Я умею вести деловую переписку, систематизировать архив, разговаривать с клиентами и… я не боюсь странных историй. Моя мать верила в домовых.

Последняя фраза вырвалась неожиданно, и Анфиса Петровна покраснела. Бережной, однако, усмехнулся в усы – это была первая и последняя искренняя улыбка, которую она у него видела на собеседовании.

– Домовые – это ещё куда ни шло. А как насчёт зеркал, в которых отражается не то, что должно? Или портретов, которые меняют выражение лица?

– Это было бы… чрезвычайно интересно, – честно выдохнула она.

Он дал ей пробное задание – разобрать кипу старых газет, вырезать заметки о необъяснимых происшествиях и составить хронологическую таблицу. Анфиса Петровна провела за этим два дня и две ночи в углу кабинета, питаясь принесёнными с собой сухарями. Когда она представила результат, таблица была безупречна, а на полях аккуратным почерком были сделаны пометки о возможных связях между, казалось бы, разрозненными событиями.

Бережной просмотрел работу, кивнул.

– Вы не боитесь котов? – спросил он неожиданно.

В этот момент из-за книжного шкафа вышел чёрный персидский кот, сел посреди комнаты и уставился на неё янтарными, нечитаемыми глазами.

– Я… я их люблю, – призналась Анфиса Петровна, и в её голосе впервые прозвучала не робость, а теплота.

– Ошибочное чувство, – флегматично заметил Бережной. – Граф терпеть не может сюсюканья. Но если вы будете приносить ему свежую курицу по средам и не трогать его хвост – он, возможно, вас потерпит. Работа ваша. Пятьдесят рублей в месяц, обед, и вы имеете право называть меня «Тимофей Ильич». Согласны?

Она согласилась. Так началась её новая жизнь. Из унизительного положения бедной родственницы она шагнула в мир, где странность была работой, а не поводом для насмешек. Она нашла не просто службу, а призвание. Тимофей Ильич стал для неё не столько начальником, сколько якорем, воплощением здравого смысла в мире, где её собственная натура колебалась между материнской мистикой и отцовским педантизмом.

Что касается дальних родственников, то после того, как Анфиса Петровна твёрдо встала на ноги, она вежливо, но неумолимо дистанцировалась от них. Встречая их изредка на улице, она отвешивала безупречный, ледяной поклон, от которого веяло не уездной робостью, а достоинством человека, причастного к тайнам. И они, к своему изумлению, начинали побаиваться этой тихой девушки с твёрдым взглядом, которая работала у того самого «сыщика по дьявольским делам» и о которой ходили смутные слухи, что у неё «особые отношения с его демоническим котом». Эти слухи Анфиса Петровна, разумеется, не опровергала. Пусть боятся. Ей было достаточно уважения одного Тимофея Ильича и… сдержанного, заслуженного нейтралитета Графа.

Глава 6.

Конкуренция в сфере «странных дел» была не такой, как у обычных сыщиков. Это был мир полушепота, где репутация значила больше, чем диплом, и где каждый претендовал на монополию в общении с потусторонним.

Главным антагонистом дуэта Бережной – Граф стал Аркадий Люцианович Вергин, «Светоч». Он был полной противоположностью Тимофею Ильичу. Где Бережной – сух, сдержан и логичен, Вергин – пафосен, театрален и говорил бархатным баритоном, нарочито растягивая слова. Он носил пурпурный халат поверх черного костюма, а в руках вместо трости держал посох с хрустальным набалдашником, в котором, как он утверждал, был заключён «дух прозрения».

Вергин позиционировал себя как медиум, мистик и разрешитель «тонких проблем». Он не расследовал, он «проводил сеансы». Его клиентура была богаче, но и легковернее. Он зарабатывал на горе, продавая утешительные сказки о «приветах с того света» или изгоняя несуществующих бесов за баснословные деньги. Рациональный, разоблачающий подход Бережного был ему как кость в горле. Каждое раскрытое Бережным мошенничество било по репутации Вергина.

Но у «Светоча» был свой козырь. Не просто помощник, а орудие – крыса по кличке Ноктюрн. Это была не простая крыса. Чёрная, крупная, с неестественно умными, розовыми глазами, которые, казалось, не отражали свет, а поглощали его. Вергин нашёл её, по его словам, «в подземельях забытой лютеранской кирхи, где она питалась воском от заупокойных свечей». Ноктюрн была не просто дрессирована. Она была… особенна.

Вергин, будучи шарлатаном, наткнулся на нечто реальное и опасное. Он этого не понимал, но чувствовал силу. Крыса обладала уникальной и зловещей способностью: она могла прогрызать дыры в ткани мира. Не в физическом смысле, а в тонком. Она находила места, где граница между слоями реальности была истончена печалью, страхом, насилием – и делала её ещё тоньше. Едва уловимый шорох её зубов, направленный в пустоту угла, мог вызвать у впечатлительного человека настоящие слуховые галлюцинации, заставить тени шевелиться, усилить паранойю. Она была живым генератором «холодных пятен» и чувства необъяснимого ужаса.

Вергин использовал её гениально и подло. Перед тем как явиться к клиенту, он тайно запускал Ноктюрн в дом. Крыса проделывала свою работу в подвале, на чердаке, за обоями. Когда Вергин являлся «на помощь», дом уже был заряжен страхом, а его «медиумические способности» казались невероятно сильными – он точно «чувствовал» места скопления негативной энергии. Затем, за солидный гонорар, он проводил «очистительный ритуал» (обычно с большим количеством дыма и звоном бубенцов), а крысу незаметно забирал. Симптомы на время исчезали – ведь источник «протечки» убрали.

Первая стычка произошла по делу о «плачущих стенах» в особняке молодой вдовы. Бережной, изучив обстановку, заподозрил подлог. Граф же, войдя в гостиную, сразу насторожился. Он не видел крысу (та была мастером скрытности), но чувствовал результат её работы. Он шёл по комнате, останавливался в определённых точках, тыкался носом в плинтус или угол дивана и фыркал с таким презрением, будто улавливал запах дешёвого трюка. Он показал Бережному специфический, едва заметный след зубов на воске запечатанного письма в ящике секретера – письмо, которое, судя по всему, кто-то хотел незаметно вскрыть и прочесть.

Бережной вычислил схему и подстроил ловушку. Когда Вергин явился «для завершающего обряда», его с поличным застали за попыткой выманить у вдовы дополнительные деньги на «защитные амулеты». Скандал был громкий, но прямых улик против крысы не было – её Вергин всегда носил в потайном кармане своей бархатной накидки.

Истинное противостояние развернулось на ментально-тонком уровне, которого Бережной даже не осознавал, но который был полем битвы для Графа и Ноктюрн.

Когда их дела сталкивались, случалось следующее:

Граф, обычно невозмутимый, в присутствии Вергина (а точнее, его скрытого «орудия») становился сосредоточенным охотником. Он не гонялся за крысой физически – это было бы ниже его достоинства. Он садился в центре комнаты, где кипело расследование, и начинал «зашивать» дыры. Его мурлыканье становилось не обычным, а низким, вибрационным, похожим на тихое гудение прялки. Он будто вязал когтями расходящиеся нити реальности, уплотняя пространство вокруг себя и Бережного. Его взгляд, направленный в пустоту, заставлял тени замирать.

Ноктюрн же, чувствуя эту «заплатку», приходила в ярость. Её деятельность становилась агрессивнее. В домах, где они косвенно сталкивались, могли происходить странности: у клиентов Бережного внезапно находились «необъяснимо» испорченные документы (надгрызенные углы), или в самый важный момент гасла лампа, или слышался навязчивый скрежет за стеной. Это была работа крысы, пытавшейся создать новые помехи, новые «дырки» страха, чтобы дискредитировать логичные выводы детектива.