Состояние Луны

Кайн также долго молчал. Он смотрел на папку, на красные пометки, на сухие медицинские формулировки, которые описывали симптомы, но не описывали человека.

— Доктор Торн, — сказала она наконец, и голос её прозвучал глухо, как будто из-под воды. — А что на самом деле с ним происходит? Не по учебнику. Не для карты. Как вы видите эту ситуацию?

Он резко встал, подошёл к Анне и взял, почти выхватывая, хрустальный шар — довольно тяжёлый, но удобно лежащий в руке — и начал медленно вращать его в пальцах.

— Я вижу, — сказал он медленно, — человека, который построил себе мир. Очень подробный. Очень логичный. Очень красивый, наверное. И в какой-то момент этот мир перестал быть дополнением к реальности.

Он стал заменой. Андориан не просто верит, что он астронавт. Он ЖИВЁТ на Луне. Его сознание полностью переместилось туда. Сюда, на Землю, поступают только... сигналы. Команды. Действия, необходимые для поддержания биологического тела. Все остальное — там.

Доктор Кайн сделал паузу, ожидая какого ответа, но его не последовало.

— С точки зрения психиатрии, — Торн взвесил это слово и продолжил Торн, но не поднимая глаз на Анну. Краем глаза он видел, она глубоко опустила голову, — это называется диссоциацией. Распадом связи с реальностью. — Кайн на мгновение замолчал.

«Распад связи с реальностью. Чья реальность? Наша? Его? Кто решил, что наша реальность — единственно верная?»

Он отогнал эту мысль. Опасная территория. Студент-первокурсник мог бы позволить себе такие рассуждения. Но он — практикующий врач. Он должен держаться фактов.

— Его случай осложнён тем, что его «другая реальность» не хаотична, не бредова, не населена чудовищами. Она структурирована. Она опирается на реальные научные данные. Он действительно знает о Луне больше, чем девяносто девять процентов людей на этой планете. И это делает его случай... особенным. Трудным. Потому что он не безумен в бытовом смысле. Он просто... ушел.

«Ушёл. Не сломался. Не разрушился. Ушёл. Как уходят из комнаты, в которой душно. Как уходят из дома, который перестал быть домом. Можно ли лечить человека за то, что он нашёл дверь, которую мы не видим?»

Анна медленно подняла голову и кивнула. Она смотрела на мерцающий хрустальный шар в руках Кайна, затем перевела взгляд на лицо врача, и в его глазах стояло что-то, чего он не мог до конца расшифровать. Не жалость. Не страх. Что-то другое.

— Значит, вы не можете его вернуть, — сказала она тихо. Это был не вопрос.

— Я не знаю, — честно ответил Кайн. — Я не знаю, можно ли его вернуть. Я не знаю, НУЖНО ли его возвращать. Потому что, Анна... — Он неловко отдал ей шар и посмотрел прямо в глаза. Он молчал почти минуту. Анна не торопила. Она сидела, выпрямив спину, cжимая кончиками пальцев хрустальный шар, и ждала. Она умела ждать. Это было видно по тому, как она смотрела — не в пустоту, а в него, в Кайна Торна, с тем особым терпением, которое даётся только людям, привыкшим годами наблюдать за медленным движением звёзд в телескоп.

Наконец он заговорил. Медленно, глухо, как будто вытаскивая слова из очень глубокого колодца.

— Знаете, Анна, когда я учился на первом курсе медицинского, у нас был старый профессор. Вайншток. Ему было под восемьдесят, он читал лекции по общей психопатологии и курил прямо в аудитории, потому что никто не смел сделать ему замечание. И вот однажды он сказал нам, зелёным студентам, фразу, которую я запомнил, мне так кажется, на всю жизнь. Он сказал: «Коллеги, запомните. Вылечить можно только того, кто хочет вылечиться. Все остальные — не ваши пациенты. Они — ваши гости. И ваша задача — не выгнать их из собственного мира, а сделать так, чтобы им в этом мире было не больно».

Кайн снял очки, положил их на стол стёклами вниз. Потёр переносицу — медленно, устало, как человек, который делал это движение тысячи раз и сделает ещё столько же.

— Я вспоминаю эту фразу каждый раз, когда ко мне попадает такой пациент, как Андориан. Пациент, который не хочет возвращаться. Не потому что он упрямый. Не потому что он не понимает, что болен. А потому что там, куда он ушёл, ему лучше. Понимаете? Лучше. Там есть смысл. Там есть цель. Там есть дом. А здесь...

Он обвёл рукой кабинет — облупленные стены, мёртвый фикус на подоконнике, пыльное окно, за которым висело серое, бесформенное небо.

Тишина. Капли дождя застучали по отливу. В коридоре кто-то прошёл — шаги мягкие, шаркающие, потом стихли.

— Когда мы познакомились на форуме, — сказала Анна вдруг, — он сказал мне одну вещь. Я запомнила её. Он сказал: «Знаешь, почему среди всех космических тел, которые я изучаю, больше всех люблю именно Луну? Потому что она всегда там, наверху. Она — единственный спутник нашей планеты, без которого не было бы нашего мира. Даже когда ее не видно. Даже когда облака. Даже когда день. Она никуда не уходит. Она всегда рядом. Она просто ждёт, когда ты снова посмотришь вверх. В телескопе я могу разглядеть каждый её кратер, каждую гору. Она не боится показать мне себя такой, какая она есть». — Анна перевела дыхание. — Может быть, доктор Торн, он просто устал ждать, когда мы посмотрим вверх. И решил пойти туда сам, в одиночку.

Кайн ничего не ответил. Он сидел и смотрел на женщину, которая пришла в психиатрическую больницу к человеку, с которым познакомилась на космическом форуме, и говорила о нем так, как говорят не о больных — о путешественниках.

— Вы знаете, — сказал Кайн, глядя не на Анну, а на шар в её руках, — что я не могу просто взять и отдать ему это? Есть протокол. Есть правила. Пациентам в остром состоянии не передают личные вещи без проверки. А это... — Он кивнул на шар. — Это не просто личная вещь. Это прямой билет в его... состояние.

— Я знаю, — сказала Анна. — Я понимаю. Но я все равно прошу вас.

Она положила шар на стол. Аккуратно, как кладут что-то хрупкое и бесконечно ценное. Шар коснулся зелёного сукна, и радужные зайчики заплясали по папке с историей болезни Ривена, по рукам Кайна, по старой пепельнице из зелёного стекла.

— Доктор Торн, — сказала Анна, и её голос впервые дрогнул понастоящему. — Я не знаю, что с ним будет дальше. Я не знаю, вылечится он или останется таким навсегда. Я не врач. Я просто инженер. Я умею чинить телескопы, а не людей. — Она помолчала, провела пальцем по краю шара, и продолжила тише: — Хотя иногда мне кажется, что это почти одно и то же. У людей тоже есть оптика. Линзы. Фокус. Просто у них всё спрятано глубже, под слоем кожи и привычек. И винта нужного нет ни в одном каталоге. Я искала. — Она опять взяла шар в ладони, подняла их на уровне глаз. — Когда он смотрит на Луну, он спокоен. Понастоящему спокоен. Не так, как здесь, в этих стенах, под этими лампами, с этими таблетками. Он там... дома.

Кайн долго молчал. Он смотрел на шар. На Луну внутри. На кратер Тихо с его центральной горкой — той самой, о которой Ривен, судя по карте, говорил медсёстрам в первый час после поступления.

Потом он перевел взгляд на Анну. На её бледное лицо. На тени под глазами. На криво пришитую пуговицу. На пальцы, которые все ещё тянулись к шару, как будто она не могла с ним расстаться.

— Вы сказали, что проводили время вместе, — сказал он наконец. — Навещали друг друга. Вы сказали, что работаете с телескопами. А он был астрофизиком. Потом вы сблизились до уровня «дружба». Это все? Или было что-то ещё? — произнёс он это довольно грубо, даже жёстче, чем хотел.

Анна отвела взгляд. Её руки опустились на колени, чуть сжали хрусталь, потом снова разжалась.

— А что должно быть ещё? — не скрывая злости и произнося слова сквозь зубы, прошипела она.

— Анна.. — Кайну не понравился её тон. Он смотрел на неё исподлобья сквозь линзы очков. — Всё это необходимо для полноты картины заболевания и не более.

— Да, я приезжала к Андориану. — сдавшись и провалившись внутрь себя, ответила Анна. — Иногда и он ко мне. Знаю, что он развёлся с женой спустя месяц после нашего знакомства, — сказала она тихо. — Однажды мне удалось увидеться с ней. Она сказала, что не выдержала. Говорила, что он смотрит сквозь нее. Что-то в нём изменилось, она не стала разбираться и ушла. А я... я появилась. — Пауза, наполненная тишиной. — Не потому, что надеялась на что-то. Просто... мне нравилось наблюдать. Кто-то должен был смотреть, как он погружен в работу. Чтобы он мог с кем-то говорить.

Кайн почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Он знал это чувство. Он видел его сотни раз — у жён, мужей, матерей, детей. У тех, кто оставался на берегу и смотрел, как корабль уходит в море без них. Но здесь было что-то другое. Эта женщина не просто стояла на берегу. Она, кажется, понимала, почему корабль отправился без неё. И не пыталась его удержать. Только хотела дать ему карту.

— Анна Муллис, — сказал Кайн, и его голос прозвучал иначе. Мягче. Усталее. — Я работаю здесь не так давно, четыре года. И за эти четыре года я усвоил одно правило. Оно не из учебников. Оно не из протоколов. Оно просто... есть. И это правило — честность ко всему. Я честен с вами? А вы?

Лицо Анны изменилось до неузнаваемости. Она не могла рассказать подробностей. Точно не сейчас. Она слишком устала. Но и открыто врать, подводить врача ей не было никакого смысла. Задёрнув голову вверх и сильно сжав веки, уже разводя губы, чтобы сказать хоть слово, Кайн сел в кресло. Он взял шар со стола. Поднёс к свету. Луна внутри вспыхнула, и на мгновение ему показалось, что он чувствует её холод — далёкий, неземной, зовущий.

Торн опустил шар в ящик стола — туда, где лежала старая пачка сигарет «для особых случаев» и фотография, которую он никому не показывал.

— Я отдам ему это, — сказал он, закрывая ящик. — Возможно, сегодня вечером. Возможно, завтра. Возможно, никогда. Но будут введены особые условия.

Анна открыла глаза. В них стояли слезы — не текущие, а застывшие, как будто она давно разучилась плакать и теперь слезы просто жили в ней, ожидая разрешения выйти.

Он снова посмотрел на неё — долго, изучающе. Что-то не давало ему покоя. Какая-то деталь, ускользающая, как тень на периферии зрения. Он чувствовал её присутствие — невидимую, но весомую, как тёмная материя, которая держит галактики, оставаясь незамеченной.

— Анна, — сказал он наконец, и его голос прозвучал иначе. Не как у врача, зачитывающего историю болезни. Как у человека, который собирается задать вопрос, меняющий всё. — Вы хотите увидеть его?

Она вздрогнула. Едва заметно, но Кайн увидел — дрогнули плечи, дрогнули ресницы, дрогнуло что-то в самой глубине её глаз.

— Нет..., — ответила она. Голос тихий, почти шёпот. — Да... Очень.

И в этом «очень» было столько всего, что Кайн на мгновение отвёл взгляд. Не из слабости. Из уважения. Так отводят глаза, когда видят чтото слишком личное, слишком обнажённое, слишком настоящее.

— Хорошо. Тогда слушайте меня внимательно. Я разрешу вам встречу с ним. Но при трёх условиях. И если вы не примете хотя бы одно из них — разговора не будет. Вы уйдёте отсюда и вернётесь только тогда, когда будете готовы принять все три. Это понятно?

Анна кивнула. Медленно, торжественно, как будто принимала присягу.

— Первое. — Кайн загнул палец. — Вы должны понять и принять: Андориан может вас не узнать. Не в том смысле, что забудет имя или перепутает с кем-то другим. А в том смысле, что для него вы можете оказаться... никем. Пустым местом. Человеком, которого он видит впервые в жизни. Это называется ретроградной амнезией. Его сознание сейчас там, Анна. На Луне. И всё, что не относится к его миссии, его мозг может просто... стереть. Как ненужный файл. Как помехи в канале связи. Вы готовы к тому, что он посмотрит сквозь вас и удивлённо спросит: «Мы знакомы?»?

Анна молчала. Её пальцы на коленях побелели — она сжала их так сильно, что, казалось, ещё немного, и хрустнут костяшки.

— Я готова, — сказала она наконец. Голос был ровным, но Кайн слышал, чего ей стоил этот ровный голос. — Я думала об этом. Те последние полгода, что мы не виделись, я каждую ночь представляла, как прихожу к нему, а он смотрит, как мне кажется, мимо. Либо видит меня насквозь, либо вообще не замечает. Я готова.

Кайн кивнул. Он верил ей. В этом — верил.

— Второе. — Он загнул второй палец. — Вы должны быть честны со мной. Полностью. Абсолютно. Я не спрашиваю вас о том, что не касается его лечения. Но всё, что касается, — вы рассказываете мне. Без утайки. Без «я не помню». Без «это не важно». Потому что, Анна, в моей работе неважных деталей не бывает. Иногда одна фраза, одно воспоминание, одно имя могут объяснить то, что не объясняют никакие анализы. Вы понимаете?

Анна подняла на него глаза. В них что-то мелькнуло — быстро, как тень облака по лунной поверхности. И пропало.

— Понимаю, — сказала она. — Я буду честна.

Кайн смотрел на неё долго, изучающе. Он не верил ей. Не в этом. Он видел, как она отвела взгляд на долю секунды раньше, чем сказала «понимаю». Видел, как её пальцы чуть разжались, а потом сжались снова — жест, который люди делают, когда собираются солгать или умолчать.

Но он ничего не сказал. Пока.

— Третье. — Он загнул третий палец. — Встречи будут не чаще одного раза в две недели. И точно не сегодня.

Анна дёрнулась, как от удара.

— Почему? — вырвалось у неё. — Почему не сегодня? Я не видела его полгода. Я приехала на поезде, оставив все свои дела. Я...

— Именно поэтому, — перебил её Кайн жёстко. — Именно потому, что вы ждали полгода и приехали в город. Вы сейчас на взводе, Анна. Вы — оголённый нерв. Вы войдёте в палату, увидите его, и вас прорвёт. Слезами. Словами. Объятиями. Чем-нибудь ещё. Вы попытаетесь достучаться, напомнить, вернуть. А он к этому не готов. И вы к этому не готовы. Вам нужно время. Остыть. Подумать. Принять то, что я сказал в первом условии, не на словах, а вот здесь. — Он постучал пальцем по груди, там, где у человека бьётся сердце. — Две недели. Это минимум.

Анна опустила голову. Её плечи опали — не резко, а медленно, как сдувается воздушный шарик.

— Хорошо, — сказала она глухо. — Две недели. Я подожду.

Кайн откинулся на спинку кресла. Снял очки, потёр переносицу. Он выдохнул. Самая трудная часть разговора была позади.

— Оставьте ваш номер, — сказал Кайн, пододвигая к ней через стол чистый листок бумаги и ручку. Голос его звучал устало, но мягче, чем прежде. — Настоящий. Тот, по которому я смогу дозвониться в любое время. Если что-то изменится — я позвоню. Если ему станет хуже — я позвоню. Если он спросит о вас — я позвоню.

Анна взяла ручку. Пальцы у неё дрожали — едва заметно, но Кайн видел. Она написала цифры медленно, старательно, как школьница на контрольной, и пододвинула листок обратно.

— Спасибо, доктор Торн, — сказала она, вставая.

Кайн взял листок, пробежал глазами по цифрам, сложил его пополам и убрал в стол — туда, где уже лежала старая пачка сигарет, хрустальный шар и фотография.

— Я провожу вас до поста, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Здесь легко заблудиться. Коридоры все одинаковые, а указатели рисовал человек, который, по-моему, сам никогда не был в этом крыле.

Анна слабо улыбнулась — впервые за весь разговор. Улыбка вышла бледной, почти прозрачной, но всё же улыбкой.

Они вышли в коридор.

Коридор был длинным, тускло освещённым, с высокими потолками и стенами, выкрашенными в тот самый казённый «фисташковый» цвет, который от времени и сырости превратился в оттенок вечной усталости. Лампы дневного света гудели под потолком — монотонно, нудно, на одной ноте. Некоторые мигали, создавая рваный, дёрганый ритм, от которого начинала болеть голова.

Пол был устлан линолеумом — серым, с мелким крапом, протёртым до основы в тех местах, где чаще всего ходили. Вдоль стен стояли деревянные скамьи, на которых сидели посетители и пациенты. Одна женщина — пожилая, в выцветшем платке — держала на коленях авоську с апельсинами и смотрела в одну точку на стене. Рядом с ней молодой парень в больничной пижаме раскачивался вперёд-назад, вперёд-назад, и что-то беззвучно шептал губами.

Кайн и Анна шли медленно. Их шаги отдавались в пустом коридоре глухим эхом.

У окна, выходящего во внутренний двор, стояли двое санитаров — крепкие мужчины в мятых голубых халатах. Они о чём-то негромко переговаривались, но при виде Кайна замолчали и кивнули. Кайн ответил коротким кивком.

Окно, у которого они стояли, выходило во внутренний двор больницы — квадрат почти бесцветной травы, готовой к смерти от предстоящих морозов, окружённый со всех сторон лавочками. Посередине двора росло дерево — старый вяз с голыми, скрюченными ветвями, мокрыми от дождя. На ветке сидела ворона — большая, взъерошенная, — и смотрела в окно, как будто понимала, что происходит внутри.

— Давно вы здесь работаете? — спросила Анна, глядя прямо перед собой.

— Четыре года, — ответил Кайн. — В этом крыле — два. До меня в кабинете, где мы были, работал и лечил мой отец. — вырвалось у него само собой.

— Тоже психиатр?

Кайн кивнул.

— Вы ничего так и не поменяли с тех пор?

— Рука не поднялась..

— И как? — Она не уточнила, что значит «как», но Кайн понял.

— По-разному, — сказал он. — Иногда кажется, что я уже ничего не чувствую. А потом приходит пациент вроде Андориана, и я понимаю, что чувствую. Слишком много чувствую. Это мешает работать, но без этого нельзя.

Они свернули в другое крыло. Здесь было светлее — окна выходили на улицу, и сквозь мутные стёкла пробивался серый ноябрьский свет. На подоконнике сидел пожилой мужчина в больничной пижаме и смотрел на голые ветки деревьев за окном. Он даже не повернул головы, когда они прошли мимо.

Навстречу им попалась медсестра — немолодая женщина с усталым лицом и короткими седеющими волосами. Она везла тележку с лекарствами — ряды пузырьков, ампул, бумажных стаканчиков с таблетками, разложенных по ячейкам с номерами палат.

— Добрый день, доктор Торн, — сказала она, замедляя шаг.

— Добрый, Марта, — ответил Кайн. — Как сорок седьмая?

— Тихая, — сказала медсестра, и в её голосе прозвучало то особое беспокойство, с которым в этой больнице говорили о «тихих» пациентах.

— Всю ночь не спал. Сидел на полу, чертил на стене. Мы не стали мешать.

Утром сам лёг, закрыл глаза, но не спал. Лежит, смотрит в потолок.

Кайн кивнул.

— Я зайду перед ночным обходом.

Медсестра покатила тележку дальше. Колёса постукивали по стыкам линолеума — тук-тук, тук-тук.

Анна шла рядом с Кайном, и он чувствовал, как она напряглась при словах «сорок седьмая». Это была палата Андориана.

Они дошли до поста. Это было небольшое помещение, отгороженное от коридора стеклянной перегородкой с окошком для выдачи лекарств и приёма передач. Внутри горела лампа, стоял старый компьютер с пузатым монитором, на стене висел календарь за прошлый месяц — его забыли перелистнуть. За столом сидела дежурная медсестра — совсем молоденькая, с веснушками на носу и испуганными глазами, какие бывают у всех новеньких в первые месяцы работы.

— Анна Муллис выходит, — сказал Кайн, кивая на свою спутницу. — Отметь в журнале.

Медсестра засуетилась, открыла толстый журнал в клеёнчатой обложке, записала фамилию и время.

Кайн повернулся к Анне.

Они стояли у стеклянной перегородки, в нескольких шагах от двери, ведущей на лестницу. В коридоре было тихо, только где-то далеко, в другом крыле, слышался чей-то монотонный голос — то ли молитва, то ли бред.

— Две недели, минимум — сказал Кайн. — Если что-то случится, я позвоню и дам знать.

Анна кивнула. Её лицо снова стало маской — бледной, неподвижной, с плотно сжатыми губами. Но в глазах, в самой глубине, ещё теплилось что-то живое.

— Спасибо, доктор Торн, — сказала она. — За всё.

— Пока не за что, — ответил он. — Идите. До встречи.

Анна слабо улыбнулась — снова та же бледная, почти прозрачная улыбка — и пошла к лестнице. Её шаги звучали по линолеуму — тук-тук, тук-тук, — пока не стихли за дверью.

Она спускалась по лестнице, пересчитывая ступени — ещё одна привычка, оставшаяся с тех пор, как она в детстве ходила в планетарий и считала шаги до звёздного зала. Двадцать три. Двадцать четыре. На двадцать пятой она остановилась и прижалась ладонью к холодной стене. Где-то далеко, в другом городе, на подоконнике её рабочего кабинета остывал недопитый кофе. Она оставила кружку, когда раздался звонок. Свет не выключила. Дверь не заперла на нижний замок. Там, в пустой комнате, сейчас горело окно. И кофе остывал. И это было единственное, что она точно знала о своей жизни за последние полгода: кофе всегда остывает, если ты ждёшь.

Кайн постоял ещё несколько секунд, глядя ей вслед. Потом повернулся и пошёл обратно.

Он шёл медленно, засунув руки в карманы халата. Коридоры были те же, но теперь они казались длиннее. У окна всё так же сидел пожилой мужчина и смотрел на голые ветки. Женщина с авоськой апельсинов всё так же смотрела в одну точку. Молодой парень в пижаме всё так же раскачивался вперёд-назад.

Кайн прошёл мимо них, как проходят мимо пейзажа, к которому давно привык.

Он толкнул дверь своего кабинета, вошёл, закрыл её за собой. В кабинете было тихо и сумрачно. За окном всё так же моросил дождь — серый, бесконечный, ноябрьский. Капли стучали по жестяному отливу, отсчитывая время.

Кайн снял очки, положил их на стол. Потёр глаза — сильно, до цветных кругов. Он чувствовал, как усталость наваливается на плечи тяжёлым, влажным одеялом. День ещё не кончился, а он уже был пуст.

Он сел в кресло. Оно скрипнуло под ним — старый дерматин, старая пружина, старый звук. Отцовское кресло. Как и всё в этом кабинете. Четыре года назад, после похорон, заведующая сказала: «Торн, переезжай, кабинет пустует». Он переехал и ничего не поменял. Ни пепельницу, которую отец никогда не чистил. Ни фикус, который отец забывал поливать. Ни пятно над дверью, которое отец закрашивал дважды в год, но оно всё равно проступало — как застарелая вина, которую не спрятать.

Кайн не верил в мистику. Но иногда, в тишине этого кабинета, ему казалось, что отец всё ещё здесь. Сидит в углу, курит трубку и слушает.

В груди росло знакомое, почти забытое чувство. Желание. Острое, физическое, как голод или жажда. Он хотел курить.

Кайн выдвинул ящик стола. Там, в самом углу, лежала старая пачка сигарет — «для особых случаев». Он держал её с того самого дня, как бросил. Пачка была смята, целлофан потёрт, но внутри ещё оставались сигареты. Он знал, сколько их там. Семь. Он пересчитывал их каждый раз, когда открывал ящик.

Он смотрел на пачку. Пальцы сами потянулись к ней, коснулись шершавого картона.

И остановились.

Не сегодня.

Отец курил трубку до последнего дня. Даже когда сердце уже отказывало, он говорил: «Кайн, мальчик, не учи меня жить. Я тридцать восемь лет слушаю чужие голоса. Дай мне послушать свой». И затягивался. Кайн бросил после его смерти. Не из принципа. Просто не хотел, чтобы запах отца смешивался с его собственным. Хотел, чтобы тот остался чистым. Узнаваемым. Родным. Он вдохнул — глубоко, всей грудью. Запах был здесь. Всегда здесь.

Он сидел так несколько секунд — рука на пачке, взгляд в стену. Потом медленно, с усилием, убрал руку и задвинул ящик.

Он вздохнул — глубоко, всей грудью, — и взял с края стола папку с историей болезни Андориана Ривена. Тяжёлую, набитую бумагами. Он уже читал её позавчера, вчера и сегодня утром, перед планёркой. Бегло, по диагонали, выхватывая главное: поступление, инцидент, предварительный диагноз. Но там было ещё кое-что. То, что он также бегло пролистнул, случайно зафиксировав одну страницу.

Он открыл папку, перелистнул несколько страниц — заключения, анализы, протоколы осмотров. И из специального отделения на задней стороне папки с надписью «Приложения» достал увесистый дневник с кожаной обложкой. Положил его перед собой, смотря на контуры и долго о чем-то думая. Открыл первую страницу.

Почерк был мелким, убористым, но аккуратным. Так пишут люди, которые ценят каждое слово. Кайн читал эту страницу утром, но тогда он торопился. Теперь он никуда не спешил. Среди сотни исписанных страниц он точно видел это имя — «Анна». Кайн пробегал каждую страницу только в поисках этого имени. Почерк менялся — от аккуратного, почти чертёжного, к более размашистому, нервному. Где-то чернила были синими, где-то чёрными, где-то красными, где-то — простым карандашом, как будто он писал в темноте, наощупь.

Он нашёл.

Страница была ближе к середине дневника. Кайн узнал её сразу — по единственному слову, написанному крупно, почти на треть листа.

«АННА».

А ниже — текст. Мелкий, убористый, но не такой, как на других страницах. Не технический. Другой. Живой. Дышащий. С мелкими хвостиками после каждого слова.

Кайн поправил очки, пододвинул лампу ближе и начал читать.

«АННА.

Я должен написать это. Должен зафиксировать. Потому что если я не запишу, я боюсь забыть, что чувствовал. А если я забуду, я потеряю её навсегда.