С днём рожденья, Лёля! Сатирико-иронический коллаж

— Есть тазик, бабуль, — успокаивает Лёля, — конечно же, не утеряла.

— Вот и лады! — бабушка продолжает. — Три бутыли шампани туда опорожни, полусухой… Пробки, смотри, отложи, не выкидывай — небось сгодятся когда…

Лёля вся во внимании, записывает скрупулёзно, а бабушка диктует:

— Лёду туда добавь с полведра, щепоточку марганцовки разбавь и ноги его голышом в тазик тот… Пущай сидит, голубь мой, спорт глядит.

— Бабуль, где же мне шампанское достать-то? — Лёля ноет вопрошающе. — Праздники же на носу.

— А ты в магазине шибко-шибко упроси, пряничек мой, — бабушка советует, — скажи, по болезни нуждаемся. Скажи… как его… летательный исход случиться может, коли шампани не доставить. Народ не без сердца нонче — подмогут. Ах… да! Кедрова моя голова! — продолжает. — Чуть не позабыла. Сидеть ему ногами в тазу том полных сорок шесть минут. И перчику туда подсыпать не забудь, внученька. Перчик больному завсегда в помощь.

На второй день обстряпала Лёля ванну, точно как бабушка Катя велела, и усадила Митю в кресло — смотреть хоккей.

А Мите несладко. Дрожит мелкой дрожью, удел свой проклинает.

— Терпи, Митридат, — Лёля приказывает. — Мне ради шампанского этого чуть было с продавцом переспать не пришлось. На вот, чаю попей…

Потягивает Митя горячий чай, а сам окоченел почти. Вперился пасмурным взглядом в телевизор, игру никак в толк не возьмёт, да и за кого болеть, не знает, — за наших или за тех, за американцев.

Первый период завершился нулевой ничьей, а Митины ноги тем временем багряным отдают. Забеспокоился Митя, запереживал. Позвал Лёлю жаловаться.

— Это от марганцовки, милый, — успокаивает Лёля. — Сиди, сладкий мой, сиди… терпи… Святое дело делаем.

Сидит Митя, покорно страдает.

К середине второго периода изловчился Первухин заслать тем в ворота шайбу. Воодушевился Озеров, безостановочно восторгается, буйствует, кричит что-то — большей частью не о хоккее… Мите же не до гола… Уставился вниз, ног своих не ощущает. По лодыжкам синева пошла с зеленоватым переливом, кое-где даже желтизна проступила. Тычет туда Митя пальцем, тычет… Да что тычь, что не тычь… Чувств никаких в ногах не осталось.

Ужаснулся Митя сильно. Вторично Лёлю зовёт.

— Лёль, — молвит хриплым голосом, — я, пожалуй, догадываюсь, к чему ты тут хоккей этот мне с прорубью подстроила. Ты мне, — говорит обиженно, — обмораживание организовываешь с последующей ампутацией. Небось на костыли меня поставить хочешь… в инвалиды записать… Охоту уезжать надумала отбить, как я погляжу, таким вот радикальным способом… Кому я там безногий нужен?!

Лёле этот Митин бред слушать вовсе не интересно, однако натюрморт в тазике и её тоже как-то насторожил. Недолго думая, говорит:

— Давай, Мить, — говорит, — пока я за полотенцем пойду, вырубай хоккей.

Обогрелись Митины ноги, от холода отошли, а глиста эта, дармоедина праздная, мать её за ногу, — тут как тут, заново своё напоминает. Хворает Митя дальше, бездельничает.

Стёпа, одноклассник Митин, в перерыв свой заскочил. С идеей, говорит, пришёл, — с эврикой. Ещё и пончики притащил свежие с кремом. Сидят с Митей вдвоём, пончики жуют.

— Я вот, Митя, что надумал… — начал Стёпа с полным ртом. — Ты, однако, скептицизм свой прибереги, разом идею не отбрасывай, выслушай.

Митя тактично слушает, не перебивает, а Стёпа говорит:

— Я тут над проблемой твоей, — говорит, — день и ночь башкой об стенку… Использовал я, понимаешь, всю свою природную логику.

Говорит… и с каждым словом энтузиазмом загорается. Вытер рот салфеткой и продолжает так:

— У тебя там, надо понимать, червячок в желудке расположился. Правильно говорю?

— Ну… — подтверждает Митя.

— Питается он тобой, нахлебник, вижу — кожа да кости.

— Ну… — соглашается Митя.

— Нам здесь, братан, необходимо использовать стратегию

«клин клином вышибают».

— Ну?.. — мычит Митя.

— Берём мы, значит, какую-нибудь рыбку домашнюю, — говорит Стёпа, — небольшую, ну так, с мизинец или поменьше. Думаю, пучеглазка подойдёт, но и гурами можно попробовать…

— Та-ак… — Митя.

— Устраиваем этой кильке голодание дня на два, на три.

— Ну и?.. — Митя в ожидании.

— Ну и ты заодно столько же голодать должен, — Стёпа говорит, — для полного эффекта. Берёшь затем эту рыбку за хвостик да и заглатываешь нежно. Кусать-откусывать — ни-ни. Она нам в животе твоём целёхонькая нужна.

— Ну?! — Митя сердито.

— Ну что — ну? — Стёпа восторженно. — Что у тебя в животе сидит три дня не евши, спрашивается? Животное сидит некормленое!.. Что же, снова спрашивается, голодной скотине первым делом требуется?

Глядит Митя на Стёпу исподлобья, не знает, чего сказать. Нет, знать-то знает, просто не говорит пока. А Стёпа, укусив новый пончик, продолжает:

— Жрать ей подавай, башка твоя нездоровая! Она же пищу искать станет. А в желудке-то твоём после голодовки — шаром покати. Ни овощей, ни фруктов, ни протеину. Чем же, спрашивается, рыбке нашей там аппетит свой утолить?

— Глистой, наверное, — Митя уныло.

— Умница! — Стёпа радостно вскакивает. — Ну?! Не гениально разве?!

— Ты, Степан, — Митя отвечает, немного помолчав, — видно, точно головой об стенку долбанулся. Хорошо, что Лёли дома нет, — говорит, — котелок ты дырявый, не то она меня сразу после твоего выступления на рыбоглотание посадила бы. Давай, — говорит, — Архимед нашего времени, иди-ка ты со своими пончиками…

И послал Митя Стёпу в неприличном — пером не скажешь — направлении.

Соседка Варя к вечеру заглянула. В одной руке здоровенная клизма, в другой — стакан минеральной воды и пустая банка от маринованных огурцов. Спрашивает:

— Пиво дома есть?

— Пиво? Нет, нету пива, — Лёля отвечает, — но квас есть.

— Не-е, здесь квас один не подойдёт, — Варя говорит. — Давай, Лёль, живо за пивом, — командует.

Пока Лёля бегала за бутылкой пива, уговорила Варвара Митю прополоскать кишечник.

— Мы сейчас тебе туда, Митька, такое запустим, что ни одна тварь чужеядная не выживет, — обещает.

Вернулась Лёля с «Жигулёвским».

Перемешала Варя пиво с нарзаном, для оттенка плеснула туда чуть-чуть квасу, пару раз бойко взболтнула… А там, в банке, пузыри бесятся, пена шипя извергается, прямо неприлично даже…

Варвара, однако, недовольна. Нисколько не удовлетворена.

— Что у тебя дома есть плохое, Лёль? — спрашивает.

— В смысле плохое?.. — переспрашивает Лёля, хлопая глазами.

— Ну, испорченное что-нибудь имеется?

— Задумалась Лёля. «Утюг есть перегоревший, — думает, — будильник тоже не работает. Что ещё?»

— У нас там бумажный клей в чулане, — предлагает Митя, — скис точно, не клеит ничего.

От клея всё-таки решили отказаться. Взамен обнаружилось тухлое яйцо. Привередливый Митя на желток ни в какую не согласился. Пришлось довольствоваться одним белком.

Зарядили грушу дивным Варвариным зельем, уложили Митю на живот, подстелив вокруг газетками и чем попало, и через одно неудобное место сразу, одним залпом запустили всё это в Митю.

Завыл горемыка жутким голосом… Всех по матушке прямым текстом кроет… К Варе обратился, по Лёле прошёлся… оригинальничает вовсю, будто музу сквернословия в него впрыснули. Умудрился даже бабушку Катю фамильярным способом затронуть.

Булькает задница, гулькает, гейзером выстреливает. Варя с Лёлей же своевременно из комнаты выпрыгнули. Затаились за дверью, выжидают.

Поблеял Митя жалобно ещё с минуту и затих. Подкрались те тихонько… прислушиваются.

— Заснул вроде бы, — радостно обнимаются, — похрапывает! Всё в комнате быстренько прибрали, жидкость с Мити бесследно отмыли, его всего обтёрли, пледом укрыли, а сами на

кухню — кофе готовить, лечение обсуждать…

Очнувшись в сером полумраке ночи, Митя обнаружил себя в унылом одиночестве. Объедало то, в утробе у него, ничтожество подлое, так и рвёт и мечет свирепой местью… Мятежничает сильно. От смеси этой поганой, кажись, мутация у него развилась — в неблагополучную для Мити сторону.

Печаль ему когтями сердце разрывает и, будто этого мало, ещё и зубами в душу впилась да пережёвывает, не унимаясь. Чахнет Митя в меланхолии, сохнет. Как оставили его девчата — голой попой наверх, пледом поверх, — так и, не шевельнувшись, покорно пролежал до зари.

Кушетка под ним жёсткая, ай какая лежать неудобная… Часики настенные — тик-так, тик-так — семь утра уже оттикали… Тиканьем своим кровь ему портят.

А к восьми часам в дополнение к прежним затруднениям у Мити в самочувствии начало выявляться твёрдое недовольство. Появилась раздражённость по предлогу глубокого телесного дискомфорта.

Шарит глазами по стене напротив, предмет интереса пытается найти. Нудное время как-нибудь занять хочется. Безуспешно, однако… Должно быть, исчерпала себя стена. Все трещинки и дырочки уже пересчитал, все пятнышки поприметил… Тоска пахучая…

«Нет чтоб хоть букашка какая-нибудь выползла», — хнычет мысленно.

Перевалился Митя, кряхтя, кое-как на бок и сквозь еле дышащее мерцание утреннего света Лёлю видит…

Разлеглась Лёля на просторной турецкой тахте поверх мягкой перины. Лежит широко, почти по диагонали… Одеяло в сторону сбросила, ладненькие ножки раскинула, подушки все руками обхватила… Точно как за двоих ей спать наказали.

«Сейчас мне её будить, — Митя раздумывает, — или подождать, пока сама проснётся?»

Созерцает её спящую и, явно видно, фундаментально умиляется. Есть же чем…

Пуговка на пижамке у Лёли удачливо расстегнулась, выпустив из заточения на волю всю левую грудь… Ни много ни мало магнит для глаз, прямо индустриальный!..

Лоснится та оттуда обвораживающе, манит его к себе горделивостью своей обнажённой, нежной упругостью поддразнивает да сладостью лакомой искушает. Ещё и локоны златоцветные по плечам Лёлиным небрежно распущены, видать, для пущей обольстительности.

Не только Митя один, но и изувер этот, зверь бездушный, чувствуется, слюной обливается, про Митю позабыл. Тут у Мити в животе что-то деликатно пикнуло, спешно зарядив его игривым энтузиазмом. Зашевелился Митя… Сползти старается с кушетки этой опротивевшей. К желанной Лёле рвётся… да зацепил, недотёпа, ногой что-то, с грохотом опрокинул.

Лёля, во сне учуяв шум, в недовольствии перекатилась на бочок, рывком натянув на себя одеяло, и тициановскому полотну наступил капут.

Лежит она уже к Мите задом, загасив, сама того не ведая, свежеразгорающийся костёрчик сакральной похоти.

Смотрит Митя, рассматривает, вздыхает с сожалением… И червяку, видно, композиция новая не по душе пришлась. Со свежей яростью, сукин сын, за своё. Зачаровывает теперь Митю сказочно-содержательными видениями, напичканными неодетыми девицами.

Извивается одна раскрасавица перед Митей в сантиметре от носа, всей своей оголённой плотью вырисовывая гипнотическую спираль. То возьмёт слева направо повертит, потом — справа налево… Чередует умело… с хорошим спортивно-артистическим вкусом. По телу ручейки потные катятся, заманчиво переливаясь радужными цветами… да не притронуться ко всему этому, не вкусить. Мираж искуситель ползучий ему подсунул, самцовым вожделением уломать норовит.

Кавардачный вихрь в Митиной голове заставил его лечь обратно. Хорошо хоть поза теперь другая… лежать много легче.

Лежит, значит, Митя на спине и на люстру хрустальную поглядывает. Кристаллики, правда, ненастоящие, но висят абсолютно прилично и пересвечиваются вполне законно.

«Да-а… — предаётся раздумью Митя. — Поди и пойми разумность наших желаний. Вот, пожалуйста: Лёля хрустальную люстру под потолок пожелала, так я ей эту, липовую, за девятнадцать рублей, подвесил. Не догадывается, наивная… А чего мыкаться было бы, три сотни одалживать, блат в универмаге выискивать?.. С тем чтоб эти копеечные лампочки богато смотрелись? Кто рискнёт сказать, что стекло это не импортное? Я сам порой забываю. А нас хлебом не корми… Дурим себе головы какой-нибудь напридуманной охотой… а после же — гонимся за поживой этой из шкуры вон… Нет чтоб довольствоваться имеющейся порцией… насытиться ею, расслабиться…

Вот и я теперь… пример типичной ненасытности. Ну какого хрена, спрашивается, червяку этому, подхалиму, безостановочно меня тревожить? Во-первых, делаю что хочу… По утрам спозаранку вставать нужды нет. Увольнять ведь никто не посмеет таланта такого, как я, самородка… Со мной даже дирекция за руку здоровается, Адам Каллистратович. Во-вторых, супруга, вон, в постели укутана, она же мне круче любой мамзели. Плюс и готовит бесподобно… Обед, слава богу, на столе вовремя, жаловаться не приходится. Друзья — это в-третьих — благожелательные, всегда под рукой, коли в подмоге нужда. Чего же ещё мне, прихлебале жадному, не хватает-то? Не жизнь у меня, а прямо-таки сметана разливная!»

Размышляет Митя, умничать пробует, дурь вонючую самоосуждением из себя выбить пытается, но, как видится, не дано это… Засел червь этот глубоко, основательно засел. Дождался Митя, пока Лёля проснулась.

Подошла она к нему, спросонья пошатываясь, отирая ладошками с глаз сонный хмель. Присела рядом на кушетку.

— Как ты, милый? — хрипит нежно.

Всматривается Митя в личико родное, утреннее, без ненужного марафета… Заботливо изучает. Заглянул в её томные очи, впрочем, долго там не задерживаясь, опасаясь, дабы в пучину тысячемильную не затянуло. Румянец на щёчках приметил. Свой румянец притом, некрашеный… тоже любит. Губы пухлые, смачные, естественным блеском отсвечивают… дразнят дико.

Отвернулся Митя в сторону, протёр с глаз липучую пелену ночных страданий, кое-как собрался с мыслями и, повернувшись обратно к Лёле, выложил свои суждения так:

— Лёля, супруга моя единственная, верноподданная, — Митя говорит, — выслушай, — говорит повелительно, — и, пожалуйста, не перебивай.

Лёля в ожидании насторожилась, а Митя смотрит на неё в упор и продолжает дальше:

— Данный вопрос, — говорит, — требует неотлагательного решения. Шутить будем завтра… Как нам известно, — говорит, — милосердная моя, захворал я этой порчей.

— Знаю, сладкий, знаю, — тяжело вздыхает Лёля.

— Так вот, — продолжает Митя, — доктор ты мой Айболит… врачевание наше, сама свидетель, мало какой результат даёт. Я даже вынужден добавить, что метастаза от этого пошла по всему, видишь ли, организму.

— Мне сегодня, — Лёля перебивает, поглаживая ему руку, — Фенька водку обещала занести какую-то диковинную, мексиканскую. Варят из чего-то… она говорила, не помню. У них не знаю откуда с полбутылки есть. Почему бы нам не попробовать?

— Нет уж, спасибо, — убирает руку Митя, — я после твоего лечения ни в какую дверь войти не могу. Шарахаются все от меня в разные стороны, бегут в милицию звонить, вытрезвителем грозятся.

— Сам виноват, — Лёля в ответ, — говорят же лежать тебе постельным режимом, покуда не выздоровел. А ты ходишь туда-сюда, заходишь куда не надо — вот и такого рода неприятности.

— Ты мне здесь, сладость сердца моего, — продолжает Митя в досаде, — зубы не заговаривай. Не удалось пока нашей с вами местной медицине пилюлю от этой болячки выдумать.

Молчит Лёля. Не получается у неё на Митин аргумент возражения найти. Пуговицей нервными пальчиками тешится, теребит, крутит, оторвала почти… А Митя тем временем дальше говорит:

— Вот Петька, к примеру сказать, Наташкин целый год от похожего расстройства таял. Куда они только не обращались, скольких знахарей перевидали… И что теперь?! Загорает теперь Пётр в Майями, нежится небось ежедневно под валютным флоридским солнцем. Уже второй сезон притом… Ну и Наташа тоже, добавлю, вместе с ним тем же балуется. А почему бы нет? Вдвоём же переехали. Хвори той, говорят, в первый же день фьють — и след простыл. Ихняя пища, слыхал, бог знает чем напичкана… Всё, что живое в желудке, губит мгновенным образом. Наука!

Лёле же направление Митиных мыслей совершенно не по душе и от категоричности в голосе тоже как-то неуютно. Запнулась вся, ничего выразить не может.

— Я вот что тебе скажу, кормилица, — Митя говорит, немного приподымаясь с кушетки. — Я сейчас тебе заявление говорить буду, ты, однако, — говорит, — повторяю, перебивать воздержись, пока не докончу.

Лёля нехотя соглашается, выбирать-то ведь не из чего. Выражается Митя сегодня уж более чем грозно.

— Даю я тебе на обдумывание два дня… Два дня даю — не дольше. Выбирай сама, что тебе более по сердцу. Или подаёмся мы в дальнюю Калифорнию, где мой недуг в один приём развеется дымом, или же со дня на день придётся тебе мне могилку рыть — на все полтора метра. И съедят меня черви эти похотливые не только изнутри, как сегодня грызут, но и снаружи… Сожрут всего, ничего не оставят. Вот так вот, мать, голосуй, как душа скомандует.

ЛЁЛИНЫ ДУМЫ И ИСТОРИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ

Ушла Лёля думать. Думала, думствовала, два дня и две ночи размышляла.

Кончину супруга своего премилого никак представить не могла. Не то что с воображением у Лёли туговато было… Нет, совсем противоположно. Воображение у неё было что ни на есть классное, радикально развитое. Взяла и разыграла в голове фантасмагорию трагических событий во всей палитре красно-чёрных тонов.

Друзей-знакомых Митиных видит… Лица небритые — с прошлой недели, видать. Скорбь отображают — образцово. Столпились гурьбой перед дверьми на лестничной площадке, активно курят-перекуривают, вздохи печальные испускают… Ещё и пепел куда попало стряхивают, сорят вокруг, плюются.

Родня со всех краёв съехалась. Столпились вокруг Мити: рыдают, шушукаются.

Видит, как с восьмого этажа по лестнице во двор его спускают. Ну и мука же поворот этот пятнадцать раз проделывать! Соседи сердобольные из квартир выбегают с ценными указаниями: где приподнять, когда развернуться. Слава господу, благополучно добрались до низу, не выронили.

Выползают чинно из подъезда, а там — тут как тут — оркестр медно-духовой минорным скулежом встречает, повально всю публику промачивая дикой жалостью. В секунду женская масса запестрела платками, мужики же покамест держатся, только лишь носами шмыгают.

За тутовым деревом, что рядом со скамейкой у родничка, кипит полемика: неслышная, однако по бешеной жестикуляции рук сразу скажешь — чересчур страстная. Это дяди их дискуссируют… Никак не договорятся, докуда процессии пешком топать.

Лёлин дядя Багратион, через слово отирая со лба сальный перегар пылкого темперамента, шёпотом рычит:

— Неужто вы, Артур, не в состоянии предвидеть? Не дадут же они нам целых пять улиц идти… — выдавливает он сердито и начинает мельницей размахивать над головой руками, по-видимому, стараясь таким способом обрисовать недосягаемость далёкой пятой улицы.

— Багратион Русланыч, — не менее полнозвучным шёпотом отвечает Артур, брат Митиной мамы, равным образом не скупясь на энергичную работу рук, — не пытаетесь ли вы предположить, будто они нам в такой день дорогу перекроют?..

— Перекрыть-то не перекроют, — отвечает Русланыч, — но всё же могут солидно штрафануть. Согласитесь, Артур, — упрашивает. — Три улицы пойдём — до скверика с памятником, вполне даже достаточно… Да и людей пощадите — гонять столько…

— Не для того племянник мой помер, — всхлипывает Артур, — чтоб его всего-навсего какие-то три улицы несли… Тем более что памятник тот он вовсе и не любил никогда.

Вскоре, сторговавшись на четыре улицы, до булочной (не до

«Кренделя», что слева, рядом с сапожником, а до той, что чуть дальше, по правую сторону, — «Совхлеб №2»), ударили дяди по рукам, ну и двинулись.

Плывёт кортеж по проспекту, под шаг Шопена зевак зазывая, смотрите, мол, люди, Кого несут! За Митей, выдерживая почтительную дистанцию в шесть-семь шагов, понурив головы, плетётся в чёрном скорбящий народ.

Впереди женщины идут, взявшись под руки, тихонько всхлипывают и скулят. Глаза влажные, носики раскрасневшиеся, платками суматошно орудуют. Вслед за ними мужчины — щетинистые, некупанные — ступают тяжело. Один только Митя приглажен и прилизан, ну и подрумянен слегка. Покачивается головушка Митина… то влево повернёт, то направо посмотрит — мирно как-то, без претензии. А потому покачивается, что несут его неровно, не в ногу, очевидно, несут.

Там и себя Лёля видит… Топает в первом ряду посерёдке, по обе стороны с подругами обнявшись, с Люлей и с Мухой. Грациозно очень все три ступают… ножки в чулочках чёрных элегантных…

У кого и когда это вышло Олимпиаду окрестить Мухой — никто и не помнил уже. Многие даже и понятия не имели, что Олимпиадой она по метрике пишется. А вот «Муха» прилипла к ней идеально, должно быть, из-за природы её болтливой. Жужжала да жужжала безостановочно. Даже родителям её имя это пришлось по душе. Когда же любя обращались, то Мошкой называли. Сама тоже иначе как Мухой себя не признавала. А если вам Муху было подразнить охота с твёрдым намерением вывести из равновесия, то здесь вернее всего было обозвать её Олимпиадочкой. Доказанный вариант, работал безотказно.

Лёля с Мухой вплоть до сегодняшнего дня были в разладе… и истинная причина взаимной обиды крылась совсем не в том, что во время последней ссоры Лёля безжалостно употребила вышеупомянутый метод, обозвав Муху по метрике, в отместку схлопотав не менее эффективное «Блядь ты, Лёля, вот ты кто», а в расхождении мнений на предмет количества употребляемых яиц в рецепте заварного крема для «Наполеона».

Четыре Лёлиных яйца против пяти Мухиных до сих пор являлись весомой преградой восстановлению прежних дружественных чувств.

«Ну как мне с ней общаться? — жаловалась Лёля остальным подругам. — Она даже вкусовой букет карамели с трюфелем не различает… где уж там о заварном креме говорить».

Подруги в солидарность сочувствующе соглашались, из осторожности воздерживаясь упомянуть, что, по их мнению, в составе заварного употребляется только три яйца.

«Надо полагать, у нас с ней полнейшее перемирие, — улыбчиво думает Лёля, воображая тёпленькую ласковую ладошку Мухи у себя на талии. — Должно быть, с Митиным чепе связанное… Но как бы там ни было, — дальше подумалось ей с более сухой интонацией, — перемирие или нет, а в заварной всё равно четыре яйца идут».

Потом, отряхнувшись от смурых кондитерских мыслей, она вновь обратила взор на себя.

Как и у всех, на Лёле всё чёрное. «Правильно вырядилась, девочка, — одобряет сама себя, — по оказии… и очень даже драматично… Молодчина!»

Платье хотя и несколько строгое, но крайне эффектное: высокий корсет, неширокий драпированный подол, внизу переплетаются изящные кружева… При каждом шаге грустно шелестит, легонько как-то, совсем не вызывающе… А подходит-то, подходит-то как капитально!..