С днём рожденья, Лёля! Сатирико-иронический коллаж

Лялькин, чтобы дальше не канителить, утром следующего же понедельника обещанную сумму выписал. Тем же днём, в перерыв, прямо на ногах пообсудив стилистическую манеру, в которой хотелось бы представить Клавдию грядущим поколениям, коллектив пришёл к согласию и, вручив Кальке Рубашкиной деньги, бумажку с наброском идейной концепции будущего произведения и две Клавкины фотографии (в анфас и профиль), послал её к скульптору.

Прибежала Калька к скульптору. Взволнованно постучалась…

Растрогавшись чуткостью Клавдиных коллег и ещё приняв в расчёт факт того, что соотношение диапазона идейного полёта поставленной задачи с предложенной суммой положительно соответствовало рыночным установкам тех дней, скульптор от заказа не отказался. Заказ принял и не откладывая в долгий ящик (муза для такой работы прописана у него на постоянное место жительства) приступил к делу.

Ваял он Клаву целую неделю. Отнёсся к работе с исключительной добросовестностью. Закончив, усердно и бережно обработал все детали шкуркой, а в довершение покрыл её с головы до ног бронзой (заметим, что бронзу покупал за свой счёт).

Налил себе сто, сел перед Клавой, дымит, любуется… Все как увидели — ахнули! И сам не пренебрёг… тоже ахнул пару раз. Ничего ведь не скажешь, работа — одно загляденье!.. По всем параметрам — памятник!

Стоит она теперь там во всей красе представителя органа правоохранения. В руках — Уголовный кодекс (том второй). Читает Клава сосредоточенно, сразу видно, вникая в суть читает, в глазах же замерло вдохновение, тронутое слабыми штрихами озабоченности, должно быть, по вопросу серьёзности осваиваемого материала. По бокам крылышки скромно полураскрыты (тоже в бронзе), и надпись на постаменте: «Вы меня всегда помнить будете!» И даты приведены на следующей строке, через тире.

Другая надпись — чуть справа, внизу — выцарапана ножом:

«Здесь сидел Федя и долго думал». Дату Федя тоже не забыл приписать, то бишь прицарапать.

Степаныч же, заглаживая вину за троянский свой подарок, поставил сестре ограду с острыми кольями — против зевак этих федеподобных, которые к Клаве думать присаживались. Помогает, кажется… да и смотрится солидно. Потом ещё одной ночью прокрался туда с молотком да и разломал её крылышки. Не по душе они ему были. После этого если на Клаву сзади взглянуть, так у неё по всей спине горбики, точно как у Годзиллы.

Чистосердечное признание Мише не особенно услужило. Хотя и позвонил сам, и сдался без сопротивления, и всё без утайки рассказал, заместо 104-й, на что надеялся защитник, пошёл по 102-й, по пункту «б»: умышленное убийство из хулиганских побуждений. Чувствуется, прокурор с Клавой знаком не был. Мише же, по правде говоря, было безразлично.

В начале судебного процесса Мишина придурковато-счастливая физиономия народному судье Наталье Растороповой понравилась. Пришлась она ей как-то по душе.

«Дам ему восемь лет, — мечтает, — когда выйдет — возьму себе!»

Однако уже на четвёртый день пришло определённое разочарование. Потому как выражение лица у Миши так и осталось неизменчивым.

«Обычный дурак», — вздохнула Наталья и, стукнув молотком, дала ему пятнадцать лет. Сжалилась всё-таки, не высшую…

Проживает Миша теперь на государственном довольствии… В отдельной камере притом. Вечерами любуется дальневосточными закатами, наслаждаясь как эстетикой мироздания, так и казёнными харчами. Сидеть ему ещё долго, вот и сидит… и свободой упивается.

Дышится ему привольно. Утро встречать есть зачем. Уже шестое произведение писать заканчивает. Успел сочинить два концерта для балалайки и струнного оркестра (один в до-мажоре, другой в до-миноре), четырёхчастную сюиту для баяна, полуторачасовой струнный квартет с гуслями и героическую балладу для оркестра с хором. «По ком плачут виновные» называется. Трудится Миша в настоящее время над финальной частью своего реквиема. Пишет для оркестра народных инструментов и грузинского многоголосья. Нравится ему это…

Ещё нравится Мише философствовать. Он и тут результатом доволен. К примеру, с великим трудом родившаяся мысль

«Упавшее с дерева яблоко намного вкуснее тех, что на ветвях» вскоре надоумила его на другую, более утончённую: «Падший ангел более с нами откровенен, чем те, которые на Небесах». Прогресс налицо.

Помогает ему с этим делом отчасти Рюрик. С надзирателем Рюриком Калабуховым сдружились они с первых же дней и почти с тех самых пор во время каждой Рюриковой смены умничают друг с другом да мудрствуют.

Поначалу разговоры говорились на тему Мишиного проступка. Большей частью здесь высказывался Рюрик, Миша же в ответ обходился разнородным мычанием.

Отопрёт Рюрик со скрежетом Мишино дверное окошечко, чтобы слышно тому было хорошо, и говорит:

— Что же ты, дурачок начитанный, на супругу-то свою набросился? — мягко, по-родительски упрекает он. — Она же тоже личность тонкая… У неё ж тоже высшая цель, должно быть, имелась. Может, она втайне стихи писала?! Может, украдкой песни сочиняла!? Или, может, формулы новые химические придумывала… А ты, узурпатор, взял — и одним махом всё это ликвидировал. Опрометчиво, надо сказать, поступил… себе же на голову. Не по-нашенски это…

Молчит Миша уныло, ноготь себе грызёт.

— Гляди-ка, не вытерпел парень!.. — продолжает Рюрик с чувством. — Большое дело — жена зараза! Со сковородой, видите ли, наезжала… Нас ведь тоже сковородой или даже, бывает, кое-чем и потяжелее… так мы же не дерёмся… так мы же проглатываем и молчим и не то что убивать, даже бежать никуда не думаем…

— Угу, — мычит Миша, вроде как в согласии.

— Да, не думаем… — нравоучительно рассуждает Рюрик, расхаживая перед Мишиной дверью. Ставит шаги с расстановкой, не торопясь. И говорит тоже не торопясь. Впечатление такое, будто сам с собой разговаривает:

— Не бежим… Что? Скажешь — бежать некуда?

— Угу, — мычит Миша.

— Или, может быть, думаешь, не с кем?

— Угу, — мычит Миша.

— Или что лень попросту? А может, страшно?

— Угу.

— Да ну тебя к чёрту! — восклицает Рюрик в сердцах. —

«Угу… угу…» Не бежим — и всё! Нам так покойней, привычней нам так. Чего мы там не видели?!

— Угу, — подтверждающе мычит Миша.

— А тут у нас семья всё-таки, — продолжает Рюрик, — первичная ячейка общества… Быт, комфорт, телевизор, в конце концов… целостная благодать!.. Двадцать два с половиной квадратных метра жилплощади!.. Кстати, и пол-литра в чулане всегда имеется… А боль?.. Так мы её вытерпим. Не такое терпели.

— Вопросик можно, товарищ Калабухов? — поднимает руку Миша.

— Валяй, — благосклонно разрешает Рюрик.

— Что у вас сегодня интересного было, товарищ Калабухов? — спрашивает Миша с некоторой иронией.

— Где что было? — переспрашивает Рюрик.

— По жизни… Что-нибудь захватывающее расскажите…

— Что у меня сегодня интересного было?.. — озадаченно раздумывает Рюрик. — Дай бог вспомнить. Ага, вот!.. Ася мне лосось пожарила!

— Что до этого было? — продолжает Миша, проглатывая слюну.

— Ну… ночь же была, — отвечает Рюрик настороженно, уже ожидая подвоха.

— А что вчера?

— Вчера тоже хорошо… палтус…

— Угу, — мычит Миша, весь довольный.

Со временем исчерпавшая себя тема многосложного семейного обихода, незаметно испарившись, уступила место перепалке разобщённых попыток на примитивно-заурядные премудрости.

Однажды после продолжительной полемики Рюрик авторитетно изрёк:

— Не положено, Миша, рушить то, что после невозможно будет восстановить, — и, взглянув на наручные часы, говорит: — Пора мне, время дежурство сдавать.

Попрощался и потопал.

— Спокойной ночи, товарищ Калабухин! — приплюснувшись щекой к решётчатому окошку, кричит Миша ему вслед. — Привет супруге! Но всё-таки не забывайте: вымышленные нами люди опасны! У них нет недостатков!

— Будь то человек или предмет, они приобретают для нас подлинную ценность только тогда, когда мы их лишены, — притопав обратно, вновь штурмует Рюрик и ещё сердито добавляет: — В сотый раз говорю тебе: не Калабухин, а Калабухов. Путает он вечно, — бормочет с досадой.

— Да, да… Калабухов… Извиняюсь, — извиняется Миша, а дальше отстреливается: — Каждой истине прямо противоположна другая, такая же, не уступающая по силе первой, истина.

— Постановка вопроса отнюдь не гарантирует наличие на него ответа, — продолжает наступление Рюрик.

— Иногда многозначительность поставленного вопроса полностью превосходит сам ответ, — не сдаётся Миша и, воспользовавшись заминкой Рюрика, добавляет: — Сокровенно всё то, что мы в себе так ловко утаиваем, не делясь даже со своими наиблизкими. Вот это вот и характеризует нас вернее всего.

— На небо засматриваемся, звёзды читаем, пытаемся будущее углядеть… Но что там видим? В лучшем случае — прошлое, — Рюрик говорит с заметной потерей интереса.

— Наихудшие из нас одержимы немилосердной страстью, — отвечает Миша, тоже уже, похоже, выдохшись.

— В коварной тишине потустороннего мгновенья

Реальность обретает жидкий звук, — переходит на поэтический лад Рюрик.

— И дождь смывает все следы

Дорог, пройдённых нами в прошлом,

Обмыв грядущих дней пути.

Закрой глаза, иди и наследи, — тем же манером высказывается Миша.

— Овация ветра, — вставляет Рюрик, позёвывая.

— Притворная тишина, — Миша ему в ответ и, малость погодя, по всей вероятности, протрезвев, спрашивает:

— Калабухов, что мы тут вообще городим?

— Ну… общаемся, что ли? — робко бормочет Рюрик.

— Да нет же… белиберда всё это.

— Ага… чепуха…

Воздержавшись после этого пару дней от каких-либо совместных бесед, Миша с Рюриком возобновили свой словесный гудёж, здесь уже легонько затрагивая вопрос добра и зла, а далее — и того хуже — плавно перешли к дерзновенным размышлениям о божественном и бесовщине.

Пришёл в тот день Рюрик на дежурство хотя и не выспавшись, но в достаточно возвышенном состоянии. Соседская болонка Джоконда, обыкновенно скромная и тихая собачонка, всю ночь напролёт безостановочно поскуливала и повизгивала, не дав своим поведением Рюриковой семье, как говорится, сомкнуть очи.

Супруга Ася, с полчаса повертевшись в постели, нечаянно пришла к похвальной мысли.

«Раз уж не спим, — подумалось Асе, — почему бы не переспать? Кажись, с майских праздников не давала».

Ещё раз взвесив все за и против и убедившись в обоснованности намеченной процедуры, обернулась она к Рюрику и мурлычет:

— Ну?.. Калабухов?.. — мурлычет Ася Рюрику на ушко, сладостно покусывая ему мочку. — Пристраивайся, милок…

И одарила Ася Рюрика хорошим мужским счастьем. Расщедрилась даже и дважды одарила… тем самым обеспечив мужу глубокую внешне-внутреннюю благодать как минимум на сутки, а может, и на двое.

Пришёл, стало быть, Рюрик на работу хорошо одобревший и говорит:

— Ты, Миша, — Рюрик говорит, — меня впредь Рюриком называй.

— Так ведь неловко как-то, надзиратель Калабухин, — Миша отвечает, немного растерявшись, — фамильярничать-то.

— Не Калабухин, а Калабухов… — ворчит Рюрик по-доброму. — Неловко ему!.. А ты попробуй, — уговаривает он. — Мы с тобой, брат, удачно характерами сошлись. Мы с тобой, брат, лучше сошлись характерами, чем я и брат мой Платон. Ты мне, брат, — Рюрик говорит, — совсем уже как брат кровный!

Стоит Миша в молчаливой улыбке, а Рюрик продолжает, сам от себя опьяневший:

— Вот именно!.. — захлёбывается Рюрик. — Ты мне, Мишка, второй брат теперь после Платона! Да какой там второй?! Ты мне, брат, — брат первый! — и, шагнув впритык к двери, еле слышно шепчет: — Хочешь, брат, я тебя на волю выпущу? Ася нам стол накроет… Самогонки у меня аж целых три литра… кум на днях подарил.

Миша, конечно, тут обалдел, однако от искусительного предложения поесть да выпить, разумеется, отказался, взамен согласившись звать отныне Калабухова по имени. И с этой душевной ноты пошли у них очередные дебаты.

Дебаты эти шли у них размеренно, в мирных тонах и однажды, после длительного философствования — трудно уже сказать как и почему — привели к одной мысли.

Почесал Рюрик себе плечо, следом почесал затылок и говорит:

— Для доброты, — говорит Рюрик не торопясь, крадучись говорит, боясь, как бы мысль ту не спугнуть, — значительная силища требуется. Взять, к примеру, соседа моего, Захара… Захар вроде бы робкий… застенчивый вроде бы Захар… Большей частью — услужливый… Всегда соглашающийся… Одним словом, добрый, кажись. А я думаю — он, скорее всего, хлюпик да трус.

— Скорее всего, — соглашается Миша.

— И ты так думаешь?! И я так думаю! У него же сил нет добрый поступок совершить. Мощи недостаточно, — продолжает Рюрик. — Вот представь, мы с ним на рыбалку поехали… Нет, давай лучше в горы пошли, по скалам лазать… На Казбек… Взбираемся, значит, хорошо, мастерски, как вдруг — неудача! Камешек у меня из под ботинка ушёл… Сорвался я. Ну каким образом, ты мне, брат Миша, скажи, Захар при дряблости своей мои восемьдесят килограмм плюс ещё и снаряжение моё килограмм на семь удержит?

— Ты вправду восемьдесят весишь? — засомневался Миша.

— Ну пусть девяносто… Так ведь того хуже. Как же он вытащит-то меня из пропасти? Нет, брат… для этого дела рука крепкая нужна.

— Да-а, — подтверждает Миша, — для доброго дела существенная сила требуется.

— Поглядел бы я на мать эту, как её, Терезу… Интересно, как бы она без финансовых средств на гуманность свою и милосердие повсюду шастала? — ехидничает Рюрик.

— Правильно, простым добрым словом обездоленным сильно не поможешь, — дополняет Миша.

— А я более скажу, — продолжает Рюрик. — Доброта, она суровости требует и даже всецело хладнокровного подхода.

— Точно как и зло, — искренне вздыхает Миша. — Разве не так, Рюрь? Всё, что бывало, есть и будет, — одними и теми же нотами пишется. Только паузы между ними разные, ну и чередование тоже.

— Меня в пятом классе на аккордеон давали! — услышав о нотах, воспрянул Рюрик. — В Дом пионеров! Второй этаж…

— Бесконечная симфония жизни… — игнорируя Рюриково примечание, продолжает Миша задумчиво. — Нескладица безупречной формы… Полифоническая гармония радости и боли…

— Этюды Бургмюллера, Черни… — мечтательно погружается в воспоминания Рюрик. — Пирожок после урока…

— Вот что я о нём сегодня думаю, — Миша вдруг оживляется, указывая пальцем наверх.

— О ком? — спрашивает Рюрик, естественным образом будучи не в состоянии видеть за дверью камеры Мишин жест.

— О нём, — снова тыча ввысь, говорит Миша, прибавив чуть- чуть пафосности. — О Вездесущем… Едином…

— О ЦК, что ли? — опасливо переспрашивает Рюрик.

— Ну Рюрик… — отмахивается Миша раздражённо. — О каком ЦК? Я о Боге…

— А-а-а… Ну? — облегчённо и одновременно заинтересованно выдохнул Рюрик.

К Богу он относился с уважением и с некоторой в придачу симпатией. Ему Бог никак не мешал, и Мишины слова его заинтересовали. Рюрик даже не подозревал, что у людей на этот предмет могут быть какие-то самостоятельные суждения.

А Мишино суждение в тот день на предмет Бога было таковым:

— Во-первых, никакой он не вездесущий… в буквальном смысле этого слова, — Миша говорит, присев на нары.

Сел и задумался… Поразмыслил ещё немного и продолжает:

— Нет, конечно же, соображение, что способность быть повсюду, где ему ни заблагорассудится, содержит в себе долю правдивости, однако со следующим небольшим уточнением: не в одно и то же время. Не бывает Бог одновременно даже хотя бы в двух местах. Не может он этого… Факт-то налицо, Рюрик!..

Рюрик ждёт продолжения. Покусывает губу и в терпеливом молчании ожидает фактов. Миша же шлифует свою мысль дальше:

— Если верить тому, что начало всех начал основано на Любви, — говорит Миша, — тогда оглянись, Рюрик… Оглянись вокруг, — повторил он и, встав с нар, повёл рукой вокруг себя, как бы демонстрируя своё окружение. — Не успевает, видимо, трудяга, при всей своей могучести и мощи владения свои как следует надзирать. Не хватает его, Бога-то, на всех… Всё контролировать не поспевает… Отсюда вывод какой?

И, не дождавшись от Рюрика никакого ответа, выговорил:

— А вывод отсюда следующий: возможности Божьи порядком ограничены. Он, пожалуй, одно лишь довольно-таки компактное подобие облачка, хотя и объединяющее в себе всю вселенскую Любовь. Облетает эта Божественная эссенция свои владения, пока не попадётся ей подходящий претендент. Найдя, приглядевшись и примерившись, нацело впитывается в сущность бедняги, без остатка подчинив себе его моторный и речевой аппараты. Вслед за этим уже руками и властью этого самого человека и приступает к своим чудным делам. Притом действует с превеликим удовольствием и с хорошим конечным результатом.

— Вроде как марионеткой управляет? — просыпается Рюрик.

— Точно! Молодец, Рюрик! — Миша воодушевляется. — Точнее не скажешь!.. Но одной головой и двумя руками многого не успеть… тем более положительного… даже если ты царь, даже если президент… да хоть папа римский… Тут чего-то хорошего сделает — там непорядок. Там поработает — тут разлад. Вот и кавардак кругом.

— Да ну!.. А дальше?

— А дальше, до последней капли исчерпав все возможности и, естественно, потеряв интерес, ни на секунду не задерживаясь, выпаривает он себя из той куклы прочь и плывёт по небу в поисках нового удобного персонажа для новых благодушных деяний.

— Интересно, — отзывается Рюрик задумчиво.

— Интересно-то интересно, — Миша говорит интригующе, — а забавно то, что и Бес действует абсолютно тем же способом. Делает свои дела нашими же, человеческими руками. Вот то-то и оно!.. — заканчивает он и, основательно изнурившись, падает обратно на нары.

— Да ну… — с недоверчивой уважительностью, почти неслышно бормочет Рюрик и, чуть подождав и будто набравшись решимости, спрашивает: — Миша, — спрашивает Рюрик, — а в тебя в тот день, когда ты жену того… кто-то влезал?

— Не знаю, — отвечает Миша, — надо бы подумать.

Шёл Рюрик в тот вечер домой мало того что в хорошем настроении, так ещё и с умеренным чувством гордости. Возгордился в себе немного Рюрик. За сопричастность свою к Мише возгордился и вообще за сопричастность ко всей человеческой расе в целом.

«Дай только народу волю и много лишнего времени, — думает Рюрик, шагая, — смотри!.. размах-то какой!.. мысли-то ка- кие зарождаются!.. горы свернём!»

Вот такое вот и случилось ключом гаечным. А вам бы всё попрекать, всё торопить…

РОК И ФОРТУНА

Ну а Лёля с Митей — без подозрения. Всё бродят, всё хотят чего-то, всё надеются.

Завернули за угол, а там у подъезда контора с табличкой над дверьми. Трудно не заметить. Надпись чёрным по зелёному предупреждающе гласит: «Запись Актов Гражданского Состояния». ЗАГС то бишь по-короткому. Очередной продукт слабоумной человеческой фантазии, что твоя партия, церковь, ВЛКСМ, инквизиция или тушёная капуста. Хорошо это у нас получается — капканы самим себе ставить.

Притормозил здесь Митя. Лёля тоже остановилась.

— Почему встали? — спрашивает Лёля. Молчит Митя.

Покуда он стоять будет в безмолвствии, неведомо откуда ожидая ответ на Лёлин вопрос, у нас есть время пошалить… Было бы неплохо дискуссию затеять. О судьбе как о явлении поразмыслить. В общих чертах попытаться понять, в чём таинство всего этого кроется.

Так если угодно, вот скажите, что вперёд было: яйцо или курица?

Ага… вот видите!.. И мы не знаем.

Был ли у Мити и Лёли выбор там шаг какой самостоятельный предпринять, или же за нас всё уже предначертано всеобщим вселенским раскладом?

Неоспоримо, что воззрение на понятие «Судьба» доставляет многим своего рода удобство… Комфорт души, если хотите. Ну а как же? Отдаёмся течению — да и пускай несёт, куда несёт. А что там впереди? Водопады, пороги… Ну и хрен с ними. Главное, что от нас грести не требуется!

Однако среди здравствующего населения встречаются и такие индивиды, которые, бесспорно, более прельщены версией «Рока и Фортуны». Жизнь им — что рулетка. Как новый день, так новая ставка. Выигрывают… проигрывают… Азарт сердца да ректальные корчи! Понять несложно, и там изюминка есть…

Что касается нашего личного отношения к вышезатронутой дилемме, то обязаны признаться в своём по сей день идейно неопределившемся состоянии. То с первыми согласны, а то, случается, и со вторыми в ногу идём — как минута подскажет.

А ежели всё-таки увериться в Роке и Фортуне, здесь уже разговор особый…

Отложив на время более значимые дела, прибыли они сюда подурачиться над Митей и Лёлей. Притаились, никем не замеченные, за углом и поджидают.

Досуг у них такой: над глубокоохмурёнными любовью парами дурачиться… И друг с другом поозорничать, партию сыграть — тоже не прочь.

Рок в те дни был несколько озадачен. Что-то у него в последнее время с работой никак не клеилось. Как-то происходящие события его обстоятельно раздражали.

Где-то назревала революция, кое-где замышлялся переворот, перестройка и гласность газовали вовсю, и во всех случаях всё это, как назло, заканчивалось удачливо, во всяком случае для большинства. Для него же такой заворот являлся полным провалом. Фортуне, можно сказать, улыбалась фортуна. Обыгрывала она Рока, хитрюга. Рок же по этой причине ходил весь нервный. Вот и решился хотя бы сегодня отыграться. Мелочь, однако хоть какой-то праздник души…

Ходят Рок и Фортуна большей частью вместе… рука об руку ходят. Жизнь им друг без друга нелепа, да и как распознать, который из них кто, пока они рядышком оба личины свои не оголят? Вот и теперь дежурят у ЗАГСа, покуда парочка преднамеченная не подоспеет. Ждут не дождутся… Слюни аж ручейком стекают в предвкушении жаркой игры. До того возбуждены, что сами даже не замечают непристойности своего поведения. Потирая руки, обдумывают свои аргументы, стратегию выбирают, ходы наперёд считают. Одним словом, настраиваются, совсем как Ботвинники какие-то.

Хотя почему как? Расставили фигуры на чёрно-белые поля, кинули жребий.

Первый ход — белыми — за Фортуной:

— Ты, многоуважаемый Арнольд, даже не думай их сюда заманивать. Не дам я тебе в этот раз над людьми глумиться, — говорит она, сморкаясь в платочек. Высморкалась и двигает свою пешку с поля Е-два на поле Е-четыре.

Видать, насморк у неё. Глазки у бедняжки слезятся, носик покраснел, голова шалью замотана чёрной, мохеровой. Платье у Фортуны сегодня под шаль, такого же сурового мотива: могильно-чёрное, велюровое, нещадно облегающее. Руки в шёлковых кружевных перчатках, как вы уже догадались, тоже чёрных. Рок же, в противоположность ей, в шута вырядился. Всё по закону. Даже колпак шутовской и сапоги с бубенцами достал, проныра.

— Подружка моя милосердная, Клементина Мартыновна, — Рок отвечает, деликатно улыбаясь, — ты, кажись, прелести происходящего себе представить не желаешь. Их же никто не заманивает… Они же сами сюда идут…

— Сказал — и сыграл пешкой с Цэ-семь на Цэ-пять. Чувствуется, настроен воинственно.

— Ничего и не сюда. Сам знаешь, — перебивает Фортуна. — Шляются попусту, — и бесстрашно двигает свою ферзевую пешку на два шага вперёд, на поле Дэ-четыре.

— Нет, нет. Позволь мне с крайней убедительностью с тобой не согласиться, — Рок отвечает и, даже не думая, тут же берет пешку Фортуны своей пешкой с поля Цэ-пять. И снова говорит: — Будто не видишь ты… Посмотри, до чего он больно сильно поразить её желает, у него так и прёт из ушей. Наиколоссальнейшая у него сегодня к этому делу решительность замечается.