Дело императорского двойника. Книга 2

Он пошел на Гороховую, туда, где ждала Лиза. И думал о том, как сказать ей, что началось новое дело. Что снова будет поздно возвращаться. Что снова он будет пропадать ночами, искать, допрашивать, ловить.

Она поймет. Она всегда понимала. Но каждый раз, когда он уходил, в ее глазах был страх. Тот самый страх, которого, как она говорила, у нее больше не было. Страх за него.

Он ускорил шаг. Ему хотелось домой. К чаю. К пирожкам Амалии Карловны. К Лизе. К той тихой, мирной жизни, которая была у них последние три месяца.

Но он знал: мирная жизнь кончилась. Началась охота.

Главу 2. Утро на Гороховой.

Он вернулся домой за полночь.

Гороховая улица спала – только редкие фонари бросали желтые пятна на мокрый снег, да где-то вдали лаяла собака, захлебываясь в темноте. Воронов поднялся по лестнице – скрипучей, с вытертыми ступенями, пахнущей кислой капустой и кошками. На площадке второго этажа горела керосиновая лампа, оставленная Амалией Карловной «для своих».

Он отпер дверь своим ключом – тихо, чтобы не разбудить домовладелицу, которая спала в маленькой комнатке у входа. Но Амалия Карловна, как всегда, не спала – из-за двери доносился приглушенный кашель и шепот молитвы. Она молилась за него. Каждый раз, когда он уходил на ночное дело, она молилась. Воронов знал это и каждый раз чувствовал себя неловко – не потому, что не верил в Бога, а потому что не верил, что заслуживает чужих молитв.

В прихожей было темно. Только из мастерской, где работала Лиза, пробивался желтый свет – керосиновая лампа горела вполнакала, экономя керосин. Воронов снял шинель – мокрую, тяжелую, пахнущую снегом и порохом – повесил на вешалку. Сапоги оставил в углу, на газете, чтобы не натоптать. Прошел в коридор, заглянул в мастерскую.

Лиза сидела за мольбертом, при свете лампы, и что-то рисовала. Она не слышала, как он вошел – так была погружена в работу. Уголь скрипел по бумаге, рука двигалась быстро, уверенно, и на листе появлялись черты – жесткие, холодные, с пустыми глазами.

Воронов стоял в дверях, смотрел на неё, и думал о том, как много изменилось за три месяца. Раньше он возвращался в пустую квартиру, где никто не ждал, где не горел свет, где не пахло скипидаром и льняным маслом. Теперь здесь было тепло, уютно, и женщина, которую он любил, сидела за мольбертом и рисовала убийцу, которого он должен был поймать.

– Лиза, – сказал он тихо.

Она вздрогнула, обернулась. Увидела его – усталого, мокрого, с красными от ветра глазами – и улыбнулась той улыбкой, которая грела его сильнее любого чая.

– Иван, – она отложила уголь, встала, подошла. – Ты вернулся.

– Вернулся, – он взял её за руку. – Как видишь.

– Ты голоден? – спросила она, оглядывая его. – Амалия Карловна оставила пирожки. Я разогрею.

– Нет, – он покачал головой. – Не хочу есть. Я устал.

– Садись, – она взяла его за руку, повела в кабинет, усадила в кресло. – Я согрею чай. Посиди, отдохни.

Она ушла на кухню, загремела посудой, зазвенела чашками. Воронов слышал, как она ставит самовар, как заливает воду, как чиркает спичкой, зажигая лучину. Обычные, домашние звуки, которые успокаивали его, возвращали к жизни после того, что он видел на Литейном.

Он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла. Перед внутренним взором стояло лицо убитого генерала – синее, распухшее, с выкатившимися глазами. И узел. Морской узел. Такой же, как в декабре. И запах – сладковатый, приторный, французский одеколон.

– Иван, – Лиза вошла с чашкой чая, поставила на стол, села рядом на маленький пуфик, который сама обтянула бархатом. – Ты нашел что-то?

– Нашел, – он взял её за руку, сжал. – Та же бумага. Тот же почерк. Тот же узел.

– Но Горев в тюрьме, – сказала она, и в голосе её было недоумение. – Ты сам его туда отправил.

– В тюрьме, – кивнул он. – Я проверю завтра. Поеду в Петропавловскую крепость, поговорю с ним. Может быть, он знает, кто его подражает. Или кто его учил.

– Ты говорил, что он был не один, – Лиза налила чай в стакан, пододвинула к нему. – Что у него были люди.

– Были, – Воронов открыл глаза, взял стакан, отхлебнул. Чай был горячий, крепкий, с мятой – она запомнила, как он любит. – Степан – плотный, с бородой. Он арестован. Сидит в той же крепости, этажом ниже. И третий – в черном. Тот, который связал меня. Он сбежал. Его не нашли. Возможно, это он.

– Ты помнишь, как он выглядел? – спросила Лиза, подаваясь вперед.

– Плохо, – Воронов покачал головой. – Темно было. Он стоял в дверях, потом вышел. Я не разглядел лица. Только силуэт – высокий, худой, с длинными руками.

– А я могла бы нарисовать, – сказала Лиза. – Если бы ты описал.

– Я не запомнил, – он вздохнул, поставил стакан. – Я был связан. И смотрел на Горева. На его глаза – пустые, мертвые. А тот, третий, был в тени.

– Значит, надо искать другие следы, – Лиза сжала его руку. – Иван, ты веришь, что это тот же убийца?

– Верю, – сказал он. – Но не тот же человек. Почерк можно подделать. Узел – завязать. Бумагу – купить. Но есть что-то, что нельзя подделать. Что-то, что я чувствую, но не могу объяснить.

– Что? – она посмотрела ему в глаза.

– Запах, – сказал он. – На месте преступления всегда есть запах. Страха, смерти, пороха. Сегодня был запах… одеколона. Дорогого. Французского. Таким пользуются те, кто хочет скрыть другой запах.

– Запах чего? – спросила она.

– Не знаю, – он покачал головой. – Но узнаю. Я чувствовал такой же запах в декабре. Когда Горев стоял рядом. Но тогда он был слабее. А сегодня – сильный, навязчивый. Как будто убийца хотел, чтобы его запомнили.

– Или хотел, чтобы ты отвлекся на запах и не заметил чего-то другого, – сказала Лиза.

Воронов посмотрел на неё с уважением. Она мыслила, как сыщик – не хуже, чем он сам.

– Возможно, – сказал он. – Возможно.

Они замолчали. В мастерской тикали часы – старые, с кукушкой, которые Лиза привезла из Москвы. За окном шумел ветер, гнал поземку, бился в стекла. Лиза сидела, положив голову ему на плечо, и думала о том, как много изменилось за три месяца.

Она вышла замуж. Переехала на Гороховую. Обустроила мастерскую. Её портреты стали известны – заказов прибавилось, и теперь она не только рисовала купчих и чиновниц, но и получала предложения от настоящей знати. Недавно ей заказал портрет сам граф Лорис-Меликов – для своей супруги. Она писала его неделю, волновалась, переделывала три раза. Граф остался доволен, заплатил щедро и сказал: «Талант, сударыня. Редкий талант. Ваш муж – счастливый человек».

И всё это – рядом с ним. С человеком, который приходил поздно, пах порохом и табаком, но каждый вечер, засыпая, обнимал её так, что она чувствовала себя в безопасности. С человеком, который боялся любви, но нашел её. С человеком, который умел ловить преступников, но не умел говорить красивых слов. И который каждое утро оставлял на её мольберте маленькую записочку: «С добрым утром. Я люблю тебя».

– Иван, – сказала она, нарушая тишину. – Ты боишься?

– Чего? – спросил он, не открывая глаз.

– Что это дело окажется таким же, как декабрьское. Что мы снова будем на грани. Что кто-то… – она запнулась, – кто-то из нас пострадает.

Он открыл глаза, посмотрел на неё. В свете керосиновой лампы её лицо было бледным, почти прозрачным, глаза – большими и темными, как петербургская ночь.

– Боюсь, – сказал он. – Но теперь я знаю, зачем возвращаться. Это сильнее страха.

Она улыбнулась, поцеловала его в щеку.

– Иди спать, – сказала она. – Завтра будет трудный день.

– А ты? – спросил он, вставая.

– Я порисую еще немного, – она кивнула на мольберт. – Не спится. Хочу закончить.

Он встал, пошел в спальню. У двери обернулся.

– Лиза, – сказал он. – Ты нарисовала его? Того, кого не видела?

– Нарисовала, – она показала на мольберт. – Смотри.

Он подошел, посмотрел. На бумаге было лицо – жесткое, холодное, с пустыми глазами. Не Горев. Другой. Но такой же пустой. И в то же время – живой. Страшный своей обыденностью. Такое лицо можно встретить на Невском, в театре, в ресторане. И не заметить.

– Похож? – спросила она.

– Не знаю, – сказал он. – Но, если я встречу его – узнаю.

Она взяла уголь, добавила несколько штрихов – тени под глазами, жесткую складку у рта.

– Теперь – точно узнаешь, – сказала она. – Иди. Я скоро.

Он ушел. Лиза осталась одна, глядя на рисунок. Она не знала, кто этот человек. Она не знала, убийца ли он. Но она знала одно: его глаза смотрели на неё с бумаги, и в них было что-то, что заставляло её сердце биться чаще. Не страх. Предчувствие.

– Кто ты? – прошептала она. – И зачем ты пришел?

За окном падал снег, и Петербург – огромный, холодный, опасный – ждал ответа.

Он проснулся от света – солнце, низкое и яркое, било в окно, отражаясь от свежевыпавшего снега. Воронов сел на кровати, потер лицо. Плечо ныло – к перемене погоды. Или к тому, что он плохо спал, ворочался, думал о деле.

Лиза уже не было рядом – на подушке осталась вмятина, одеяло откинуто. На тумбочке – стакан воды и маленькая записочка: «Я на кухне. Завтрак готов. Люблю тебя».

Он улыбнулся – той редкой, светлой улыбкой, которая появлялась только когда она не видела. Встал, умылся ледяной водой из рукомойника, привел себя в порядок. В зеркале на него смотрел человек с красными от бессонницы глазами, но в этих глазах было что-то новое – живое, почти молодое.

Он надел свежую рубаху – Лиза заставила его купить новые, сказала, что «стыдно ходить в таких лохмотьях», – застегнул сюртук, вышел на кухню.

Амалия Карловна уже была там – хлопотала у плиты, что-то жарила, пахло луком и салом. Увидев Воронова, всплеснула руками.

– Герр Воронов! Вы спали всего четыре часа! Это нельзя! Вы заболеете!

– Не заболею, Амалия Карловна, – он сел за стол, где уже стояла тарелка с кашей, стакан чая, бутерброд с сыром. – Где Лиза?

– В мастерской, – старуха махнула рукой. – Рисует с утра. Я сказала – завтракать, а она: «Сейчас, сейчас». Не слушается меня. Вы бы ей сказали, герр Воронов.

– Скажу, – он улыбнулся. – Но она всё равно не послушается.

Амалия Карловна вздохнула, но спорить не стала. Она привыкла, что в этой квартире теперь живет не одинокий сыщик, а семейная пара, у которой свои порядки. И эти порядки ей нравились – в доме стало теплее, светлее, появились цветы на окнах, новые занавески, а по вечерам пахло не только табаком, но и красками, и льняным маслом.

Воронов быстро позавтракал, выпил чай, поблагодарил Амалию Карловну. Потом прошел в мастерскую.

Лиза стояла у мольберта, в старом халате, перепачканном углем и красками. Волосы были собраны в узел на затылке, несколько прядей выбились и падали на лицо. Она не слышала, как он вошел – всматривалась в рисунок, что-то поправляла, отходила, снова подходила.

– Лиза, – сказал он.

Она обернулась. Увидела его – свежего, выспавшегося (хотя она знала, что он не выспался), – и улыбнулась.

– Доброе утро, – сказала она. – Выспался?

– Выспался, – соврал он. – Что рисуешь?

– Вчерашнее, – она кивнула на мольберт. – Того человека. Я всё думаю – кто он? Откуда? Зачем убивает?

Воронов подошел, посмотрел. Лицо на рисунке стало еще более живым – Лиза добавила детали, тени, сделала взгляд более глубоким, пустым и в то же время пристальным.

– Он смотрит, – сказал Воронов. – Как будто видит того, кто смотрит на рисунок.

– Он и видит, – сказала Лиза. – Такие люди всегда видят. Они живут тем, что наблюдают. Ждут, когда жертва сделает ошибку. А потом – удар.

Воронов помолчал, глядя на рисунок.

– Я сегодня еду в крепость, – сказал он. – Поговорить с Горевым.

– Я с тобой? – спросила Лиза.

– Нет, – он покачал головой. – Это опасно. Горев – злой, мстительный. Он может наговорить гадостей. Или попытаться…

– Что? – она подняла бровь. – Ударить меня через решетку? Я не боюсь.

– Я знаю, – он взял её за руку. – Но я боюсь. За тебя. Останься здесь. Займись заказами. Или съезди к Масленникову, помоги ему с опросом свидетелей.

– С каким опросом? – спросила она.

– Вчера на месте убийства я заметил окно – в доме напротив. Третий этаж, угловое. Свет мелькнул и погас, когда я поднял голову. Там живет отставной полковник Грязнов. Я хочу, чтобы Масленников опросил его. И соседей. И дворников. Кто что видел, кто что слышал.

– А если полковник – убийца? – спросила Лиза.

– Тогда он не будет сидеть дома и ждать, пока его арестуют, – сказал Воронов. – Но проверить надо. Масленников – мужик простой, он может не заметить деталей. А ты – художник. Ты видишь то, чего не видят другие.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

– Ты хочешь, чтобы я работала на тебя? – спросила она.

– Я хочу, чтобы ты была моими глазами, – сказал он. – Когда меня нет рядом.

Она улыбнулась, сжала его руку.

– Хорошо, – сказала она. – Я поеду с Масленниковым. Но ты обещай мне кое-что.

– Что?

– Будь осторожен в крепости. Горев – змея. Даже в клетке он опасен.

– Обещаю, – сказал он, поцеловал её в лоб и вышел.

Пока Воронов ехал в Петропавловскую крепость, Масленников и Лиза отправились на Литейный проспект – в дом купца Смирнова.

Утро было морозным, солнце висело низко, снег скрипел под ногами. Масленников шел впереди, размахивая папкой с бумагами, Лиза – за ним, кутаясь в шубку и сжимая в руках альбом. Она взяла его на всякий случай – вдруг увидит кого-то, кого нужно запомнить, или что-то, что нужно зарисовать.

Дом купца Смирнова оказался большим, пятиэтажным, с лепниной на фасаде, с широкими окнами и высокими дверями. У подъезда стоял дворник – пожилой мужик в тулупе и валенках, с метлой в руках. Увидев полицейского, он вытянулся, снял шапку.

– Здорово, – сказал Масленников, подходя. – Ты здешний дворник?

– Так точно, ваше благородие, – мужик поклонился. – Иван Кузьмич я. Шестой год здесь.

– Значит, знаешь всех жильцов?

– Как не знать? – Иван Кузьмич почесал затылок. – Кто платит, кто не платит, кто шумит, кто тихий. Всё знаю.

– Расскажи про полковника Грязнова, – сказал Масленников, доставая записную книжку. – Третий этаж, угловая квартира.

Дворник замялся, переступил с ноги на ногу.

– Полковник? – переспросил он. – Аркадий Петрович? Странный он, ваше благородие. Тихий. Ни с кем не общается. Из дому выходит редко. А когда выходит – всегда в черном. И лицо… – он понизил голос, – лицо у него страшное. Бледное, как у мертвеца. Глаза пустые. Соседи его боятся.

– А что он делает дома? – спросила Лиза. – Чем занимается?

– Не знаю, барыня, – дворник развел руками. – В гости к нему никто не ходит. Сам он никуда не ходит. Только вечером иногда гуляет – на Невский, в театры. Говорят, он раньше в театре служил. Или при театре. Не помню.

– В каком театре? – спросил Масленников.

– В Мариинском, кажись. Или в Александринке. Я точно не знаю.

Масленников и Лиза переглянулись. Театры. Горев, говорил, что тот, кто его учил, любит театры. Полковник Грязнов любит театры. Совпадение?

– А вчера вечером ты его видел? – спросил Масленников.

– Вчера? – дворник задумался. – Вчера он выходил. Часов в пять. Вернулся – не знаю. Я уже спал.

– Во сколько он вернулся?

– Не знаю, – дворник покачал головой. – Но сегодня утром я вышел мести двор, а он уже стоял у окна. Смотрел на улицу. На то место, где вчера…

– Где вчера нашли тело? – закончила Лиза.

– Да, барыня, – дворник перекрестился. – Страшно. Стоит, смотрит. И улыбается. Я сам видел.

Масленников записал, сунул книжку в карман.

– Идем, – сказал он Лизе. – Проверим, что там за полковник.

Поднялись на третий этаж. Лестница была широкой, с чугунными перилами, с мраморными ступенями – дом был дорогой, для богатых жильцов. Квартира полковника Грязнова оказалась угловой, с окнами на Литейный и Пантелеймоновскую. Дверь – дубовая, с бронзовой ручкой, с табличкой: «Полковник А.П. Грязнов. Отставной».

Масленников постучал. Тишина. Постучал еще раз – громче. За дверью послышались шаги – медленные, тяжелые. Дверь открылась.

На пороге стоял человек. Высокий, худой, в черном сюртуке, с бледным, аскетическим лицом. Глаза – светлые, почти бесцветные, с холодным, изучающим взглядом. Он смотрел на Масленникова и Лизу без удивления, без страха – как будто ждал их.

– Чем обязан? – спросил он. Голос был тихим, ровным, без интонаций.

– Полиция, – Масленников показал удостоверение. – Опрос свидетелей. Вчера на Литейном убили человека. Вы что-нибудь видели?

Грязнов помолчал. Потом усмехнулся – криво, одними губами.

– Видел, – сказал он. – Всё видел. Заходите.

Он отступил в глубь квартиры, пропуская их. Лиза вошла, огляделась. Квартира была большой, но обставленной скудно – старый диван, стол, стулья. На стенах – картины, мрачные, с темными тонами. На одной – ночной Петербург, пустая улица, фонарь. На другой – человек в черном, стоящий у окна. На третьей – лицо, искаженное страхом.

– Вы рисуете? – спросила Лиза, разглядывая картины.

– Рисовал, – сказал Грязнов. – Раньше. Теперь – нет.

– Почему?

– Руки дрожат, – он показал свои руки – длинные, белые, с тонкими пальцами. – Не могу больше.

Он прошел к столу, сел, жестом пригласил их сесть напротив. Масленников сел, достал записную книжку. Лиза осталась стоять – ей было удобнее наблюдать.

– Расскажите, что вы видели, – сказал Масленников.

– Я смотрел в окно, – Грязнов говорил медленно, словно вытаскивал слова из глубины. – Люблю смотреть на улицу. На людей. На их лица. Вчера, около пяти, я увидел пролетку. Она остановилась у того дома, – он кивнул в сторону окна. – Из пролетки никто не вышел. Извозчик ждал. Я подумал – странно. Обычно извозчики не ждут так долго. Через час я снова посмотрел. В пролетке кто-то был. Генерал. Он сидел, откинувшись на подушки. Я понял, что он мертв.

– Почему вы не позвали полицию? – спросил Масленников.

– Потому что не хотел вмешиваться, – Грязнов усмехнулся. – Полиция не любит тех, кто вмешивается. И тех, кто смотрит в окна.

– Вы видели убийцу? – спросила Лиза.