Когда умирают маки

Глава 4. Необходимость.

Открыв глаза, я не сразу сориентировалась в пространстве: ожидала увидеть свисающие с потолка гроздья сушёных трав. Сон был настолько реалистичным, что я под конец уже не сомневалась в его правдивости. Но я обнаружила себя дома, в нашей с Катей кровати.Её рядом не оказалось. На часах было девять. Она ушла на первую пару, а до звонка моего будильника оставался ещё целый час. Я разочарованно вздохнула: если бы я навечно осталась в сегодняшнем сне, была бы только рада. Но спать совершенно не хотелось. Более того — я к удивлению поняла, что проснулась со свежей головой. Не было привычной тревоги и хоровода негативных мыслей. Не было ничего, кроме образа поляны — первой представшей передо мной ночной локации. Даже призрак состарившейся девочки не трогал меня. Я пыталась его возродить в памяти, но он ускользал, размывался.А ещё был Май и его тёплая улыбка, при мысли о которой уголки моих губ невольно приподнялись. Он оставил, пожалуй, самые приятные воспоминания. С таким участием, с такой заботой он относился к своей пациентке! С такой любовью смотрел на Лайлу! Хотелось бы увидеть Мая вновь. Таких людей нечасто встретишь. К сожалению, даже во снах.Бывает так, что после хорошего сна, наполненного яркими эмоциями, весь день находишься под их остаточным влиянием. Подобное случилось и сегодня.Спрятав за тяжёлым коричневым покрывалом серые простыни в мелкую неопознанного цвета крапинку, немного размяв мышцы, потянувшись в разные стороны, я направилась на кухню.Древние половицы пожелали мне доброго утра, а дверной косяк — нет. Он меня встретил больным ударом о мизинец. Тесно. Очень тесно.Каждое новое утро ничем не отличается от предыдущего. Изредка только — временем подъёма и начинкой бутерброда на завтрак. В остальном же мои утра похожи друг на друга, как братья-близнецы. И дни. И вечера. И ночи… до недавнего времени. Учащённое сердцебиение от внезапного звонка будильника. Откладываю на 10 минут. Учащённое сердцебиение от второго внезапного звонка будильника. Откладываю на 10 минут. Пытаюсь заснуть, но в течение следующих 10 минут сердце не прекращает колотиться, поэтому, с отвращением выключая так и не прозвеневший третий будильник, плетусь на кухню, где в полудрёме пытаюсь сообразить завтрак.Иногда, конечно, меня будит Катя. Реже — я её. Она жаворонок. Встаёт рано и обычно уже в пять утра делает третий круг в парке — поддерживает форму.Не устаю поражаться её энергии и силе воли. Не устаю поражаться и тому факту, что мы, такие разные по темпераменту, с ней сошлись.Мы с Катей учились в параллели. После девятого класса, когда приличная часть учеников ушла в колледжи, наши классы объединили. До этого никто из нас не проявлял желания общаться. Изредка, встречаясь на переменах или в столовой, мы здоровались и расходились. Не знали друг о друге ничего и не стремились к этому. Но в десятом классе, когда перед нами поставили задачу придумать оригинальную сценку, нас с Катей назначили сценаристками, так как мы обе имеем некоторые представления о художественной речи и построении сюжета. Так-то мы и сблизились. Засиживались до позднего вечера в актовом зале, оглушая полупустые стены школы громким смехом, а после, забывая о домашке, до полуночи продолжали работу над сценарием уже дома.Катя хорошо писала, и ей это нравилось. Определённо нравилось. Но за полтора года сожительства я ни разу не увидела её за творчеством.Из раздумий меня вывел телефонный звонок: по обыкновению почти сразу после будильника со мной разговаривала мама. Обычно это были односложные разговоры: «Доброе утро! Как спалось?» — «Доброе! Хорошо, а тебе?» или «Сколько сегодня занятий? Готова к ним?» — «Три пары. Вполне». За последний год каждый разговор с мамой стал приобретать печальные тональности. Каждый звонок я встречала с замиранием сердца: боялась услышать подавленный или сиплый от слёз голос.— Привет! — сказала я достаточно бодро.— Привет, — голос мамы в этот раз был печальным, и настроение невольно передалось и мне.— Как ты спала?— Хорошо, — прежде чем ответить на этот вопрос, мама сделала паузу, и у меня закралась мысль, что говорит она неправду.— Точно?— Точно, — она даже рассмеялась. Может и не всё так плохо? Может, мне только кажется? — Ты думаешь приезжать на выходных? У бабушки день рождения.— Да, надеюсь, всё получится и под конец недели нас не завалят заданиями.Мама через силу выдавила:— Ты не говорила с отцом?По своей инициативе я никогда с ним не общалась. Мне было ужасно тяжело это делать. Человек, которого я знала с детства, который давал мне защиту, вдруг наоборот проделал брешь в моей броне. А я не успела ещё её зарастить, чтобы вновь подпускать его близко. Сам же отец, видимо, стыдясь (по крайней мере, я на это надеюсь), избегал лишнего повода созвониться со мной и диалоги наши совершались исключительно в праздники. Так что я ответила отрицательно.— А ты? — осторожно спросила я.— О чём нам с ним говорить? — горько усмехнулась мама.Вероятно, она хотела узнать, будет он или нет на дне рождения. Очевидно, да, — именинницей была его мать. Странным могло показаться наше с мамой присутствие. Но, к сожалению или к счастью, с бабушкой нас связывали достаточно тёплые отношения. И даже в сложившейся ситуации она приняла сторону мамы, надолго объявив отца в своём доме персоной нон грата. Со временем материнские чувства в ней возобладали над голосом справедливости: от ребёнка отречься она не могла, поэтому во многом смягчилась к сыну.За долгое время, не считая бракоразводного процесса, это должна быть первая неформальная встреча родителей после разрыва. И мысли о предстоящем празднике не давали ни мне, ни маме покоя.В университет я шла по привычному пути. Корпус, в котором сегодня были занятия, располагался недалеко от моего дома, поэтому добиралась я пешком, и маршрут мой лежал мимо музыкальной школы. Здание стояло вдоль проезжей части и неприветливо смотрело на прохожих серыми стенами. Это было скучное архитектурное сооружение, выполненное в худших традициях конструктивизма. Ничего любопытного, ничего примечательного — просто невообразимое количество углов.Окна музыкальной школы даже в холодное время года были открыты, и звуки, доносящиеся из классов, по утрам были созвучны облику здания: резкие, прерывистые, совсем не мелодичные. Ближе к обеду, когда то ли дело доходило до более опытных учеников, то ли утренние музыканты просыпались, отдельные ноты уже складывались в плавные стройные мелодии и ласкали слух. Я была неискушённым слушателем. Мне любой доносящийся из этого здания звук ложился на душу.Неожиданно слуха коснулся голос духового инструмента, который возродил в памяти недавние переживания: во сне в тех же тональностях кто-то играл печальную мелодию, судя по всему, на том же инструменте. Любопытно: не помню, чтобы раньше я её где-то слышала, поэтому не могу сказать, родилась ли она в моём сознании сама; не могу и сказать наверняка, включал ли кто-то из соседей незадолго до моего пробуждения музыку. Поэтому факт её звучания во сне представлялся в некоторой степени загадочным.Если бы я владела нотной грамотой и умела подбирать мелодию на слух, то воспроизвела бы её в точности: настолько хорошо она запомнилась. Вероятно, потому что вызвала сильные эмоции. Я желала услышать её вновь, чтобы опять пережить всю гамму чувств. Она сработала как очень хорошее успокоительное, которого мне в последнее время так не хватало.В университете я с порога попала под прицел наполненной энтузиазмом пары глаз, которая так и выжидала меня у входа. Передо мной стояла сияющая улыбкой девушка с длинными чёрными волосами, неизменно заплетёнными в косу. Света, староста по художественной деятельности. — Майя! Привет! — воскликнула она воодушевлённо.— Привет, — ответила я, располагая сумку напротив зеркала. Света встала рядом и продолжила разговор со мной через отражение.— Я тебя ждала, — сказала она. — Ты в сеть не выходишь, а времени мало, посвящение уже на днях, поэтому я решила, что лучше подкараулить тебя и предупредить заранее, чтобы ты всё успела.— Что именно? — вопрос прозвучал безучастно и несколько высокомерно, что мне не понравилось: как бы я ни относилась к ситуации, такого в интонациях допускать нельзя. Но это «чтобы ты всё успела» завело с первого оборота.— К посвящению в первокурсники каждый факультет должен представить по три творческих номера, — продолжала она. — Я подумала и решила, что можно организовать выставку картин! Нужны на тему нашей специальности. Ну там врачи, медицина.Света… Света — наш главный бескомпромиссный активист на факультете. Я один из представителей творческих людей, не желающих лишний раз светиться. Мы с этой девушкой были созданы друг для друга, не иначе.— Кхм, что там по срокам, говоришь? — я решила начать издалека, чтобы не рубить с плеча сразу жёстким отказом.— Три дня. Если что, можем продлить ещё дня на два, я думаю. Но не больше. Так ты успеешь? Было бы очень круто увидеть твои работы на этом мероприятии.Вернее, было бы круто, чтобы хоть кто-то согласился представить наш факультет. Я извинилась и попрощалась со Светой, предложив обратиться к парочке других художников на курсе. Она разочарованно вздохнула, но вскоре улыбка вновь осветила её лицо, и Света, наполненная жизненной энергией, быстрым шагом направилась к своей группе.Я так и застыла перед зеркалом, глядя в напряжённые глаза с полопавшимися сосудами. Шарф, который я начала было снимать, неровно повис на шее. Этот разговор разворошил утихшую ненадолго боль. Ту, с которой я не смогу справиться, наверное, никогда. Только свыкнуться. Боль от осознания беспомощности в построении своей же судьбы. Рисование и живопись — это я сама, ни больше, ни меньше. Я, голос которой затыкают необходимостью обрести «настоящую» профессию, способную принести прибыль и обеспечить устойчивым положением в обществе. Я, способностями которой постоянно хотят воспользоваться в каких-то чисто технических моментах, где нет места искусству и раскрытию души. Мне нет места для себя самой, о каких картинах на заказ может идти речь?Катя уходила на учёбу раньше, а возвращалась обычно позже меня. После занятий, дополнительных кружков и курсов английского, она по пути заходила в продуктовый. Щёлкал замок, и на пороге появлялась Катя без заметных признаков усталости, в то время как я, проучившись четыре пары, остывающим телом лежала на кровати. Должно быть, дело в специфике наших профилей. А может быть, как я уже говорила, причина кроется в отличиях наших темпераментов.Сегодня Катя бодро вошла в квартиру с двумя пакетами в руках. Подтянув за собой дверь ногой и убедившись, что она захлопнулась, Катя прошла на кухню и зашуршала пластиком. Я наблюдала за всем из спальни, лёжа под тёплым одеялом и даже не думая покидать своё убежище.Спустя пару минут мой тёмный мирок озарил яркий свет: Катя включила лампу. Я проворчала что-то недовольное и глубже зарылась в мягкую берлогу. Катя в ответ хихикнула.— Опять дрыхнешь днём? — матрац в районе ног прогнулся под тяжестью ещё одного тела. Прошуршали снятые джинсы.— Вечером, — поправила я.— Один хрен, — матрац снова выпрямился, звякнула молния — Катя сменила уличные джинсы на домашние, которые отличались лишь тем, что имели потёртости с внутренней стороны бёдер и грозись вот-вот порваться. — Ты выучила анатомию?Я вновь недовольно пробурчала. Катя прицокнула языком и вышла из комнаты, не сказав больше ни слова.Остаток дня я провела в кровати за учебником, борясь со сном и возникающим желанием порвать книгу к чёртовой матери. Информация запоминалась с трудом, но всё же основные моменты я повторить самостоятельно могла. Катя, несколько раз заглядывала в спальню, чтобы проверить, не уснула ли я часом. В очередной раз материализовавшись в дверном проёме, она, облокотившись о косяк, застыла. Я невольно подняла на Катю глаза. Её лицо с чёткими крупными чертами, выражающими волевой характер, отразило нерешительность.— Думаю, — пояснила она, — может, здесь поужинать?Такое внезапное решение удивило меня: раньше мы неизменно ели на кухне.— Угу, — кивнула она самой себе, не дожидаясь моего ответа, и ушла.Вскоре мы уже ужинали макаронами по-флотски — блюдом, которое Кате давалось неизменно хорошо. Сидели друг напротив друга, прислонившись к спинкам кровати, радовались неожиданно пришедшей Кате идее.— Хорошо придумано, — похвалила я, накручивая на вилку макаронину. Порцию подруга мне положила солидную. Больше половины придётся оставить: не полезет.— Согласна! Такая атмосфера здесь особая. Сколько живём вместе, а на кровати, кроме как сном, ничем не занимаемся.— У-ля-ля, — протянула я, играя бровями. Катя так засмеялась, что чуть не подавилась.— Фу! Ну ты и пошлячка! — сказала она, откашливаясь.— На самом деле, я согласна. Представь, как можно было бы играть здесь в настолки, например.— Да!— Только меня отчего-то напрягает дверь в тёмный коридор за твоей спиной.— М? — Катя удивлённо оглянулась. — А что не так?У меня вдоль позвоночника пробежали мурашки:— Давай закроем, а? Кажется, что оттуда сейчас кто-то выскочит.Катя закатила глаза, но послушно встала и закрыла дверь.— Так лучше?Я кивнула, хотя невнятная необоснованная тревога никуда не делась.Катя, усаживаясь, указала вилкой на стоящий у стены завешанный плотной тканью мольберт с начатым полгода назад портретом, который я никак не могу закончить:— Как успехи?— Так же. Как видишь, краски по-прежнему пылятся под прошлогодними конспектами. Решившись убедиться, Катя перевела взгляд на стол, где действительно под аккуратной стопкой тетрадей лежала деревянная коробка с масляными красками.— Да, давно я тебя за делом не видела.Я с горечью вздохнула.— Я тебя, кстати, тоже.Брови Кати взметнулись вверх.— Давно не пишешь, — пояснила я.Подруга пожала плечами:— Оставила в прошлом. Хочется в жизни состояться, а быть писателем… Я тебе Ван Гог что ли? Я не из тех людей, которые могут отказаться от материальных благ и посвятить себя творчеству.— Я думала, писательство — это настоящая ты.Катя нахмурилась:— Не понимаю.— Я думала, это то, что тебе по-настоящему нравится. Область, в которой ты как рыба в воде.Катя не спешила отвечать. Какое-то время она молча перекатывала фарш от одного бортика тарелки к другому. Затем, отставив её на кровать, тихо произнесла:— Рыба рыбой, но мясо-то есть хочется…Когда свет погас, и мы пожелали друг другу приятных снов, я ощутила, как в опустившемся мраке во мне просыпается паника. Хотелось спрятаться, забиться в угол. Тьма давила. Луна, пробирающаяся сквозь плотно стоящие деревья, назойливо вторгалась в моё личное пространство, мучила, душила блёклым светом. Всё тело объяла дрожь до стука зубов. Я вжалась в подушку, напрягла мышцы, но от этого было только хуже: страх нарастал, ноги холодели, и по ним то и дело будто пробегал разряд тока. Катя, слава богу, этого не чувствовала и стука зубов не слышала, поэтому успела погрузиться в сон, когда я встала за успокоительным.В голове странным видеорядом сменяли друг друга никак не связанные между собой мысли, которые, как бесцеремонные голоса, проникали в мой мир и не давали сосредоточиться. Я пыталась выровнять дыхание. Четыре секунды вдыхаю. Семь не дышу. Восемь выдыхаю. По новой. Надела носки, в которых при обычных условиях спать невозможно, которые ощущаются как нечто инородное и не дают погрузиться в сон, отвлекая на себя внимание.Случайно услышанные реплики.Nervus vagus.«Рыба рыбой»Nucleus motorius nervi trigemini.Что-то бессвязное, сказанное голосом Светы.Приступ закончился около трёх ночи. Ноги потеплели, мышцы налились тяжестью. Я погрузилась в сон.

Глава 5. Культ добродетели.

Проснувшись, я какое-то время лежала, привыкая к резко сменившейся локации. Чёрные доски потолка, старенькие, пожелтевшие обои в мелкий цветочек, ажурный тюль ручной работы. Я лежала у стены в чужой комнате, которую, могу поклясться, никогда в жизни не видела. Но что-то мне смутно подсказывало, что дом этот я посещала.Послышался скрежет: кто-то царапался в дверь и поскуливал. Снова собака? Как же часто мне снятся собаки!Проворные шаги и рассерженный шёпот:— Лайла! Где твои манеры?!Лайла? Неужели я снова оказалась у Мая?Я села и обнаружила, что мой наряд со вчерашнего сна ничуть не изменился, только помялся немного от долгого лежания. Если искать во всём этом закономерный сюжет, то, наверное, вчера после того, как наплакалась, я тут же уснула.Комнатка была небольшой, со скромной обстановкой: односпальная кровать у самого окна, письменный стол у стены под потрёпанной картой, стул с накинутой на спинку белой полотняной рубахой и лакированный шкаф, в чьей гладкой поверхности отражалась зелень деревьев за ещё одним окном. Форточка была приоткрыта, и со двора доносилось чириканье.Должно быть, это действительно волшебное место: время летнее, а комары до меня ещё не добрались.Пол был шероховатым, непокрытым, что хорошо чувствовалось босыми ногами. Кроссовки, в которых я была всё это время, были прислонены к ножке кровати, в каждом из них ютился аккуратно свёрнутый носок. Это сделал Май? В любом случае, мне такое отношение к вещам не свойственно: с Катей у нас частенько вспыхивают конфликты на почве моей неряшливости.Зеркала в спальне не оказалось, поэтому я наугад собрала хвост и направилась на выход.Мая я застала за работой. Он, должно быть, уже несколько часов сидел на кухне, перемалывая коренья и растирая их с душистыми ягодами. Их аромат в сочетании с запахом свежеиспечённого хлеба был чудесным, и моё настроение несколько поднялось.Он стоял ко мне спиной, и взору моему открывались только позолоченные утренним солнцем собранные наспех волосы и энергично двигающиеся мышцы плечевого пояса.Май, заслышав шаги, посмотрел на меня и улыбнулся:— Доброе утро! Как тебе спалось?— Доброе. Хорошо, я как будто проспала вечность и почти полностью восстановилась.— Это хорошо! — совершенно искренне воскликнул Май. — Ты извини, я несколько раз проведывал тебя, чтобы убедиться, что твой сон крепкий и спокойный. Иначе я бы раскурил полынь или разложил лаванду у изголовья кровати. В наших краях ещё растёт мак, но это длинная история… Его тебе никто не даст, тем более в такие времена.Проведывал, пока я спала? Вообще, это вполне естественно: каким ещё образом я могла очутиться в комнате Мая, как не с его же помощью? Наверняка, я могла заставить его волноваться, и то, что он проверял меня ночью, — вполне естественно и даже приятно. Такого рода объяснениями я пыталась унять зародившуюся тревогу от осознания того, что я заснула в доме малознакомого мужчины и каким-то чудесным образом оказалась у него в кровати… Дурында.— В такие времена? — переспросила я, стараясь придать голосу уверенности. Май не заметил, что что-то не так.— Не бери в голову. Просто мак нынче в дефиците, маковые поля, которыми мы раньше славились, сейчас по непонятной причине медленно увядают. Это очень печально, но тебе об этом нечего заботиться.Его спокойствие, невовлечённость в обсуждение прошлого вечера немного уменьшили моё волнение. Я не знала и не могла представить, что значат для этих мест маковые поля, поэтому промолчала на сей счёт, не высказывая ни беспокойства, ни сожаления.Подойдя к перегородке, отделяющей кухню от комнаты, служащей и прихожей, и залом, и столовой, я облокотилась на неё и невольно обратила внимание на записную книжку, на ней лежащую. Крупным, размашистым почерком на верхнем листке были выведены неразборчивые слова. Только первое читалось чётко: «Принц». Но я посчитала, что читать чужие записки неприлично, поэтому полностью переключила внимание на Мая, который тем временем достал из голубого посудного ящика над раковиной большую глиняную кружку. Пара выверенных движений — и передо мной дымился свежезаваренный чай.— Вот, попей. Завтрак скоро будет готов.— Спасибо, — я приняла ароматный напиток и села за стол, чтобы не стоять у Мая над душой. — Май, я хотела у тебя спросить…— Спрашивай.— Вчера… вчера я слышала мелодию. Такую трагическую, глубокую. Что это было?Май затих, движения его остановились: видимо, он обдумывал ответ. Спустя короткий промежуток времени вышел нахмуренный, протянул мне два бутерброда с маслом и вареньем и сел напротив.— Всё же тебе придётся рассказать чуть подробнее о маковых полях, — он потёр затылок. — Мак, как я уже сказал, — это наша визитная карточка. Какие чудесные поля окружали наши земли! Ты бы видела! Я бы обязательно сводил тебя туда, потому что это красное море нужно видеть, слова — словами… — было видно, как воодушевлён Май рассказом о цветах, и я не хотела прерывать его, прося конкретики. Наверное, ему редко выдаётся возможность поделиться чувствами, которые его переполняют. Я не хотела ему в этом препятствовать, потому что видела, насколько для него это ценная информация. Так же, как к ценности, я старалась отнестись к ней сама. — В общем, не так давно маки чем-то заболели. Какой-то жуткой болезнью, с которой ничто и никто не может справиться. У нас правит король Феликс, сам ещё достаточно молодой, лет тридцати, не более. А у него есть младший брат Флоренс, может, мой ровесник или чуть старше, человек, я бы сказал, таинственный. Вообще не ясно, что у него на уме и что — на сердце. На публике он не показывается, в правлении страной не участвует. Думали, он слабоумный, но подтверждений тому не было, лишь догадки. Да и я с ним знаком и ничего такого не замечал. Единственно, что известно: его истинная страсть — цветы. При дворе он самолично высадил целый сад, который уже много лет славится своей красотой. Мне удалось там побывать, и, хочу сказать: он великолепен! Вдаваться в подробности не буду, но просто знай: это живое произведение искусства. Флоренс всерьёз заинтересовался судьбой маковых полей и взял их под своё шефство, если можно так выразиться. Он долго искал лекарство от этого цветочного недуга и ему это почти удалось. Он написал мелодию для флейты, которая оживляет погибшие цветки и даёт им ещё немного пожить. Это, конечно, не лекарство, но уже хоть что-то! Так вот именно эту мелодию ты вчера слышала. Он играет каждую ночь на флейте, делая обходы своих так называемых владений.— Выходит, он настоящий гений, раз его музыка воздействует не только на цветы, но и на людей. Я чувствую себя исцелённой.Май взглядом предложил мне ещё чаю. Этот был уже из другого травяного сбора, он бодрил, наделял энергией. На вкус же был сладковатым, с земляничными нотками. Я с удовольствием приняла очередную кружку и поблагодарила Мая.— Как долго ты этим занимаешься? — спросила я, помешивая бурого цвета жидкость.Май пожал плечами.— Всю жизнь. На самом деле, я точно не могу сказать, так как учился этому с самого детства: моя бабушка хорошо разбиралась в травах, была известным в округе лекарем. После её смерти я унаследовал это ремесло, теперь я собираю целебные травы, изготавливаю сиропы и настойки, засушиваю травы и иногда делаю саше (но это в праздничные дни, не всегда). Сегодня у меня выходной, а завтра я с десяти утра и до шести вечера принимаю людей. Кстати! — он так громко воскликнул, что я вздрогнула. — Флоренс завтра пригласил меня к себе на аудиенцию. Он написал мне письмо, — с этими словами Май достал из нагрудного кармана аккуратно сложенный лист кремового цвета и развернул его; я уловила изящно выведенные строки, разительно отличающиеся от почерка Мая, но разобрать содержание не смогла. — Флоренс получил из-за границы книги по музыкальной медицине и травологии. Их настолько много, что он физически не успевает изучить их, поэтому хочет поделиться со мной несколькими экземплярами. Он пишет, что мне единственному может доверить такое дело, цитирую: «Вы можете понять растения так же хорошо, как и я. За все эти годы у меня сложилось впечатление, что только мы с вами способны найти выход из сложившейся ситуации».Я видела, как Май гордился оказанной ему честью, он буквально светился изнутри, с придыханием произнося эти строки.— Я планирую взять тебя с собой во дворец. Тебя нужно показать, по крайней мере, дворцовой охране: это мой гражданский долг. Если у тебя нет нехороших помыслов, тебе помогут вернуться отсюда домой. Ну а если они есть...Меня охватила паника: во дворец! Как я, простая и не умеющая вести себя с высокопоставленными людьми, смогу правильно держаться? Но можно ли было действовать иначе? Если я откажусь, Май меня заподозрит в коварных планах.— Ты как? Испугалась что ли? — Май заглянул мне в глаза.Я выдержала паузу, обдумывая слова.— Понимаешь, я ведь в ваших краях совершенно чужая. Не могу и представить, что обо мне подумают, как меня примут. Да и с властью никогда в своей жизни не общалась. Я не могу не переживать.Май понимающе кивнул, но поспешил меня успокоить:— Не переживай, это всего лишь охрана. Она ничем не отличается от нас с тобой. Перед встречей с Феликсом я бы тоже занервничал, конечно, но если и такой сценарий возможен, то уверен на все сто, что ты при дворе всем понравишься. Ты скромная, вежливая, так что всё пройдёт, как по маслу. Стой. Ты почему не ешь?И тут только я обратила внимание на стоящую передо мной тарелку с бутербродами.— Какие у тебя планы на сего… — не успела я договорить, как во дворе послышался шум. По ощущениям несколько сотен человек собралось под окнами и закричало наперебой:— Мудрейший! Мы пришли внимать твоим речам!— Мудрейший! Я исполнил твои указания и совершил три добродетели! Какое задание дашь на этот раз?!— Мудрейший! Освяти взором родниковую воду!На лбу Мая выступила испарина. Он с тяжёлым вздохом закрыл глаза и проговорил:— Сегодня четверг?Я ответила положительно.— Почему они так рано?Я обратила на Мая непонимающий взор:— Кто они?Май не ответил, лишь жестом указал на окно, выходящее во двор, а сам, сняв с себя холщовый фартук и закинув его на перегородку, расправил плечи, принял непринуждённый вид и открыл входную дверь. Как только его фигура показалась во дворе, толпа загалдела с большим жаром:— Мудрейший!— Старейшина Май!«И какой он старейшина в свои двадцать с небольшим?» — подумалось мне, но я с интересом продолжила наблюдение.— Тихо! Всем тихо! — голос Мая, неожиданно обретший силу и глубину, прогремел над людьми. Все тут же замолчали. — Почему вы пришли так рано? Недели не прошло.— Старейшина, — подал голос сгорбленный старик с жиденькой бородкой, — сегодня мы получили дурные вести: река за лесом обмелела. Скоро не будет воды!После этих слов толпа за забором снова закипела от нетерпения. Она представляла собой разных людей: и молодых, и старых, и совсем ещё детей, которые с особым рвением пытались подойти к Маю ближе. Среди людей были как мужчины, так и женщины, как бедные, так и богато одетые. Мне показалось даже, что среди множества голов мелькнуло лицо стражника городских ворот. Вчера оно было хмурым, сегодня же исходило благоговением.— Кто вам сказал, что не будет воды?— Ну так реки не будет — и воды не будет! Где убывает, там больше не станет! Других источников у нас нет.Май спокойно ответил:— Успокойтесь! У нас есть и горная речка, и подземный источник. В них вода даже чище.— Они тоже скоро иссякнут, — отозвался некто из народа.Как Май не терял самообладания?— Послушайте! — громко воскликнул он. — Кто-то из вас уже испытал неудобства или лишения из-за нехватки воды?Толпа неуверенно начала перешёптываться, но никто не ответил утвердительно. Май, выждав какое-то время, сказал:— Не переживайте о возможном. Живите сегодняшним днём! Будьте экономны и помогайте тем, кто беднее и слабее вас. Большего от вас не требуется!Толпа единой волной обрушилась на колени и отдала Маю земной поклон, отчего тот вздрогнул.— Мудрейший, — обратился молодой парнишка, немногим младше Мая, — скажи, что мне делать? Наставь меня на путь истинный.Май подошёл к нему чуть ближе, всё ещё сохраняя приличное расстояние, и глубоким, спокойным голосом праведника ответствовал:— Истинно то, к чему лежит твоя душа. Истинно то, что не сеет зла и не оскорбляет других людей. Истинно всё, что дарует благо тебе и ближним.Глаза парнишки были на мокром месте. Он смотрел на Мая, словно на божество, будто не дышал, боясь того спугнуть, и внимал каждому слову. После того, как Май закончил, парнишка ударился лбом о землю и воскликнул:— Благодарю! Благодарю!— Мудрейший! Освяти воду из родника! — сказала полнолицая женщина, прижимающая к груди железный бидон.Май тяжело вздохнул:— Я не обладаю полномочиями освящать воду. Только твоя вера в её живительную силу может возыметь вес.И в таком духе продолжалось ещё около двух часов. К Маю обращались с самыми разными просьбами: и о даровании здоровья, и о помощи в зачатии ребёнка и так далее, и тому подобное. Для каждого он находил индивидуальный подход, не только не делая то, что не в его силах, но и перекладывая ответственность на вопрошающего. И каждого он непременно просил совершать благие дела.— На этом всё! — под конец выжатый, как лимон, сказал Май. — В субботу не ищите меня. Вы пришли раньше, поэтому придётся ждать дольше. До следующей недели!Его провожали счастливые возгласы воодушевлённого народа.Закрыв за собой дверь, Май обессилено сполз по стенке.— Что это было? — не могла не спросить я.Май поднял на меня полные отчаяния глаза:— Помнишь, я говорил, что здесь бывает людно? Это… кажется, я случайно создал культ.