Совершение

Однажды ночью Амбулас вышел из комнаты попить воды. Спускаясь по лестнице, он заметил, что дверь в кабинет дяди приоткрыта. Мальчик осторожно заглянул внутрь. Леона не было. Он уже хотел уйти, но взгляд привлекла блестящая коробочка на рабочем столе — табачница. Амбулас чуть слышно, на цыпочках, вошёл в кабинет. В комнате стоял холод, тяжело и невкусно пахло, а картины в темноте глядели на него пугающе. Он бесшумно забрался на стул, лёг животом на стол и принялся разглядывать чудесную безделушку. Попытался открыть — не поддаётся. Тогда он схватил ножичек и принялся подковыривать крышку.

— Это что ещё такое?!

Голос грянул за спиной так внезапно, что мальчик вздрогнул всем телом. Табачница слетела со стола и раскрылась, рассыпав табак. Локтем он опрокинул чернильницу прямо на какую-то книгу и сам рухнул со стула.

Перед ним стоял дядя — разъярённый, багровый, готовый, казалось, взорваться изнутри. В тусклом свете свечи Амбулас впервые по-настоящему разглядел его лицо: жуткие шрамы, пустая глазница, перекошенная щека. Зрелище было ужасающим.

— Что он тут делает?! Заберите ребёнка! Матрина! — Леон орал во всё горло, рычал как раненый медведь. Его голос показался мальчику громче грома в самую страшную бурю.

Сбежались все: няня, гувернантка, повариха. Амбуласа поспешно унесли. Всю ночь его не могли уложить, он ни за что не желал смыкать глаз.

После той ночи ребёнок началзамыкаться в себе. Редко улыбался, больше не смеялся. Совсем перестал плакать, не проявлял ни ласки, ни нежности. Можно сказать, он сделался совершенно безэмоциональным. Забросил игры, утратил интерес к учёбе, больше никого не просил почитать ему вслух. Перестал общаться. Он стал сам по себе.

К одиннадцати годам уже заметно было, что растёт сильная и незаурядная личность. Он сам прокладывал себе пути, сам формировал себя активной физической и мыслительной работой. Рос натурой независимой и самостоятельной, и уже тогда нетрудно было догадаться, что в будущем никакие авторитеты не смогут его сломить.

К четырнадцати годам Амбулас начал отрицать искусство, считая его пустой тратой времени. Не любил романтику, не любил стихи — хотя когда-то, в детстве, сам пытался их сочинять. Он воспитал в себе сдержанную манеру речи, научился держать себя в обществе, но самого общества при этом старательно избегал. Сам нанял для себя мастера по фехтованию, а спустя год занятий продолжил тренироваться уже самостоятельно. Любил природу, часто уходил в одиночные походы. Поначалу это заставляло гувернантку сильно волноваться, но со временем она смирилась и с этим. Няня уволилась: ребёнок вырос и больше в ней не нуждался. Повариха подхватила лихорадку и скончалась. Вместо неё наняли немую и страшную на вид старуху.

Когда Амбулас окончательно перестал проявлять интерес к окружающим, им вдруг заинтересовался Леон. Он начал чаще выходить из кабинета, незаметно наблюдая за юношей из окна, пока тот упражнялся в фехтовании в саду или часами без устали подтягивался на турнике, который сам же и смастерил. Леона поражала физическая сила худощавого с виду парня и — ещё больше — та суровость, которую он, Леон, привык видеть только в себе самом.

Как-то раз, застав хозяина за этим молчаливым наблюдением, гувернантка тихо подошла к нему со спины и, решившись, произнесла:

— Нынешнее его поведение — всего лишь панцирь. В очень нежном возрасте душа вынуждена была создать его себе ради выживания. Дальнейшее развитие характера пошло лишь по пути укрепления этого панциря. Но сама личность под ним осталась по-детски беззащитной.

Она помолчала и добавила, вздохнув:

— Я скучаю по малышу-Амбуласу.

Леон ничего не ответил.

В один хмурый вечер, когда тучи особенно низко нависли над поместьем и в последний раз за этот сезон зашелестела листва под ногами, Леон впервые за многие годы вышел из кабинета раньше обычного. Он собственноручно разжёг камин в гостиной и сел в кресло напротив окна, глядя, как ветер разгоняет в воздухе первые снежинки. Хозяин ждал. Ждал, когда с очередной прогулки вернётся племянник. И при всём его каменном образе в душе у Леона бушевала буря. Ему предстоял первый разговор с Амбуласом за все пятнадцать лет. Он несколько раз порывался встать и уйти, уже готов был отказаться от этой затеи, но всякий раз садился обратно. Он сам себе удивлялся, до чего же сильно в нём волнение, — и не мог позволить себе струсить.

Заскрипела входная дверь. В гостиную вошёл Амбулас — мокрый, мрачный, с потемневшим от ветра лицом. Он даже не сразу заметил, что в кресле кто-то сидит, настолько это было непривычно. Поэтому, когда дядя с ним поздоровался, юноша вздрогнул.

— С возвращением.

Амбулас остолбенел. По телу пробежали мурашки, зрачки расширились. Он нахмурился и набычился, точно загнанный в угол зверь. В горле мгновенно вырос горький ком.

— Присядь, — спокойно сказал Леон и указал на соседнее кресло, тем самым развеяв последние сомнения в реальности происходящего.

Амбулас, помедлив, сел.

— Люблю такую погоду, — негромко заговорил Леон, глядя в окно. — Серая, холодная, живая. Красота. Есть не хочешь? А я бы выпил чаю. В такую погоду для полного уюта только горячей кружки и не хватает.

Амбулас молчал, переваривая абсурдность ситуации. Леон это заметил и понимающе кивнул.

— Ты сильно похож на отца. Те же скулы, те же глаза. Мы в детстве часто играли вместе, я и Парренс. Жили в одном доме, маленьком таком. А потом его семья уехала, и мы больше не виделись. Нет, вру. — Он усмехнулся одними губами. — Виделись. На его свадьбе. Мать твоя была красивой женщиной. Я её совсем не знал. Отсидел церемонию и ушёл.

Он повернул голову и посмотрел на Амбуласа. Тот неотрывно глядел в огонь.

— Ты ведь знаешь, что твои родители не вернутся?

— Я догадался, — мгновенно ответил парень. Голос его неуверенно дрогнул, но он упрямо пытался это скрыть.

— Ты очень богат. Я вложил твои деньги на хранение с прибылью. Теперь ты богат дважды. Впрочем, это было излишне: тех денег и так хватило бы тебе на три безбедные жизни. — Леон помолчал. — И это поместье тоже достанется тебе. Мне больше некому его отдать. Я тоже сирота. Родителей убили. Грабили дом — и убили. Я жил у тётки. Она странная женщина, но относилась ко мне хорошо. К ней вечно приходили какие-то люди, она им чем-то помогала. Меня это никогда не интересовало. Я ушёл от неё, когда был в твоём возрасте. — Он снова усмехнулся. — Снова вру: в семнадцать. И прихватил её деньги. Нет, она не бедная, на старость ей хватит.

Леон перевёл дух и заговорил тише, медленнее:

— Ты поживёшь у меня ещё три года. До совершеннолетия. Только так ты получишь свои деньги и сможешь пойти и благополучно их тратить. Тебе даже работать не придётся. У тебя есть увлечения?

— Я начал читать учебники по медицине, — ответил Амбулас. — Мне показалось это довольно увлекательным.

— А я бы не смог лечить людей. Ненавижу их. И думал, честно говоря, что ты тоже их не любишь. А ты вон какой…

— Это просто интерес, — холодно бросил парень. — Не более. Вы сами сказали: денег хватит прожить и без работы.

— Да, хватит. И работать не надо.

Наступило долгое молчание. Леон погрузился в себя, и Амбулас из вежливости не решался уйти. Только когда дядя начал смежать веки, чуть заметно покачивая головой, юноша тихо поднялся. Леон тут же встрепенулся.

— Ты куда?

— В комнату. Хочу подняться.

Леон вскочил с кресла — неожиданно резво для своей грузной фигуры — и схватил Амбуласа за шиворот огромными руками. Приподнял. Парень замер, не пытаясь вырываться.

— Ты славный человек, племянник. — Голос Леона зазвучал глухо, с присвистом. — Не потрать жизнь зря. Делай, что захочешь. Хочешь тратить — трать. Хочешь лекарем работать — работай. Но ничего не страшись. Будь смелым. Не позволяй страху повелевать умом. Ты понял меня?

В единственном глазу Леона зажглась искра безумия, а в голосе прорвалась нота отчаяния. Он встряхнул юношу.

— Понял? Ты меня понял?!

— Понял! — закричал Амбулас. — Отпустите!

Но дядя продолжал трясти его, снова и снова повторяя: «Понял? Ты понял?»

На крик прибежала гувернантка. Амбулас вырвался, отшатнулся и бросился вверх по лестнице. Леон остался стоять посреди гостиной, тяжело дыша.

Он опустился обратно в кресло. Качал головой из стороны в сторону, потом закрыл лицо ладонями и замер. Вдруг затих и громко, судорожно выдохнул. По старым, изувеченным щекам потекли слёзы.

Наутро хозяина поместья нашли повешенным в собственном кабинете. Врачи вынесли заключение: передозировка курительными смесями, повлёкшая нервный срыв, на фоне которого больной покончил с собой. На вопрос, употреблял ли покойный какие-либо вещества, все обитатели поместья лишь пожимали плечами.

Леона Интенегри похоронили в саду, под старым колким деревом. Вскоре после похорон поместье было продано, и все вырученные деньги Амбулас, не раздумывая, отдал гувернантке. Не забыл и немую старуху-повариху: ей тоже досталась доля.

Молодой человек собирал вещи с тоской на сердце. Как ни крути, это место было его домом. Он здесь вырос, и покидать его оказалось невыносимо трудно. На память о дяде Амбулас взял с собой лишь запачканный чернилами журнал со стихами. Из письменного стола забрал банковские бумаги и завещание — и впервые увидел почерк отца.

К вечеру, когда сгустились сумерки, в дверь постучали. Юноша отворил. На пороге стояла старуха — сгорбленная, седая, с приветливой улыбкой на морщинистом лице. Тётя Леона Интенегри. Бабушка Амбуласа.

Глава 4. Новое

Пробуждение выдалось тяжёлым. Тело словно налилось свинцом; каждая конечность затекла до полного бесчувствия, и для того, чтобы пошевелить хотя бы пальцем, приходилось прикладывать неимоверные усилия. Амбулас попытался застонать — или ему только показалось, что попытался: он не услышал ни звука. Так бывает, когда в пустом кинотеатре, в полной темноте, запускают киноплёнку с выключенным звуком: мерцает экран, движутся картинки, но ухо не в силах уловить ни малейшего шороха.

В первые секунды он вообще не мог понять, где находится и что произошло. Но память услужливо подбросила кошмарные обрывки: кровавое небо, злобные карлики, уродливая женщина-паук, рушащаяся башня, ослепительная вспышка…

Вместе с памятью начал возвращаться слух. Первым пробилось тихое, монотонное бормотание — кто-то бубнил в противоположном конце комнаты. Мгновение спустя к бормотанию добавилось едва уловимое поскрипывание пера по бумаге.

Амбулас открыл глаза. Изображение плыло, затянутое мутной пеленой; голова кружилась так, будто его только что сбросили с карусели. Он зажмурился, переждал приступ дурноты и снова осторожно приподнял веки. На этот раз пелена немного рассеялась.

Он лежал по пояс обнажённый на кровати в просторной комнате, заставленной ещё несколькими такими же кроватями. В дальнем углу, за маленьким столом, восседал знакомый упитанный мужчина и, уткнувшись в журнал, сосредоточенно скрипел пером. Губернатор.

Амбулас набрал в грудь побольше воздуха и начал осторожно приподниматься. Урбэм услышал шорох, поднял голову и, едва не опрокинув чернильницу, вскочил со стула.

— Господин Интенегри! Очнулись! Слава Богам! — Он в три шага пересёк комнату и склонился над кроватью. — Я уж начал волноваться. Местный лекарь сказал — обморок, ничего страшного. Но я-то боялся, что вы подхватили эту проклятую хворь… Ой, да что ж это я! Давайте помогу!

Он заботливо поддержал Амбуласа, помогая тому устойчиво сесть, и подложил под спину подушку.

— Вы пролежали без сознания часа два, прямо там, возле девушки. Я боялся вас трогать. Мы сидели тихо в сторонке, и вдруг она как закричит! Родители кинулись к ней, обняли, плакали от счастья. Она жива, господин Интенегри! Лицо порозовело. Ещё слаба, но в сознании. И всё благодаря вам! — Губернатор аж прихлопнул в ладоши и тут же осёкся, бросив взгляд на бледное лицо собеседника. — Но вы не просыпались, и мы перенесли вас к лекарю. Вы проспали ещё два часа. Ах да! — Он метнулся к столу и подхватил журнал. — Я всё записал!

Амбулас сидел согнувшись, прижав ладони к лицу. В висках пульсировала тупая, распирающая боль, перетекавшая в глазницы. Надо было бы полежать ещё — час, а лучше два, — но он просто не мог себе этого позволить.

— Где моя одежда? — Голос прозвучал глухо, хрипло. — Нам нужно идти. Кто следующий?

Он попытался встать. Ноги не держали; пришлось опереться о стену.

— Что вы, господин Интенегри, вам нельзя! Я должен позвать лекаря…

Урбэм попытался усадить его обратно, но Амбулас резко, почти грубо отмахнулся.

— Чем бы оно ни было — оно сильно и опасно. Каждая минута бездействия осложнит мне дальнейшую работу. Нужно спешить!

— Стойте! — Губернатор в отчаянии всплеснул руками. — Вы хотя бы можете объяснить, что происходит с моими людьми? Вы приехали и сразу заявили: «Медлить нельзя». До вас никто — ни один врач! — понятия не имел, чем больны мои жители. Но вы не врач, я смею предположить. Эти ваши штучки у постели девушки — ни один учебник по медицине такого не описывает! И я попросту не пущу вас к другим больным, пока не услышу, что именно произошло два часа назад!

Амбулас раздражённо вздохнул и прикрыл глаза. С Губернатором проще было согласиться.

— Хорошо. Я расскажу по пути к следующему пациенту. Идёт?

Урбэм кивнул.

Спустя несколько минут они вышли из дома лекаря — ничем не примечательного здания, ничуть не отличавшегося от прочих. Губернатор повёл Амбуласа к следующему дому, но шаг нарочно замедлил. Молодой человек понял намёк и заговорил:

— Этот обряд я называю «Совершение». С его помощью я очищаю разум и душу от… — он на мгновение замялся, подбирая слово, — от захватчиков. Точного определения у них нет, как нет и ясного объяснения, почему это происходит. Я лечил людей и раньше, но они жили в совершенно разных местах и никогда не собирались в таком количестве в одном городе. А то, с чем я столкнулся сегодня… Оно сильнее всего, что я видел прежде. Захватчики почувствовали меня. Они строят миры в разуме жертвы на основе её собственных кошмаров, питаются болью и страхом. Они способны прочно, надолго осесть в душе. Но убивать носителя им невыгодно — это разрушит их убежище. Заражённые не должны спать беспробудно и тем более умирать. А здесь… — Он сжал зубы. — Здесь они настолько сильны, что убивают. Я был потрясён: захватчики готовы уничтожить собственный мир, когда уже обречены. Они должны были просто уйти! Но они принялись убивать жертву. Жадность? Безумие? Если бы я не вытащил девушку, я бы ещё мог спастись, а она — нет. И сейчас я откровенно опасаюсь вступать в следующий контакт. Поэтому нужно действовать быстро — чтобы не оставалось времени на панику.

Он покосился на Губернатора. Урбэм слушал с недоуменным, почти испуганным лицом — с тем самым выражением, какое бывает, когда умом понимаешь, что всё это чистая небылица, но сердцем уже осознаёшь: небылица воплотилась в явь.

— Даже если это так… — Губернатор облизнул пересохшие губы. — Мне ничего не остаётся, как верить. Но почему мой народ? Почему в таком количестве?

— А это нам ещё предстоит выяснить. Объединить с Вами усилия. Уверен, что вы знаете нечто большее, не так ли?

— Хотелось бы верить, что смогу вам оказать содействие, - неуверенно, пробурчал Урбэм. - Мы пришли. Вот этот дом.

Здание почти не отличалось от соседних — разве что на втором этаже зияло разбитое окно, кое-как заткнутое тряпкой. Внутри обстановка тоже оказалась знакомой: холл, несколько дверей, только людей на этот раз было больше. Три женщины и совершенно лысый старик с густой длинной бородой; при виде вошедших женщины привстали, а старик лишь медленно оторвал взгляд от газеты.

— Ведите к больному, — хрипнул Урбэм.

Все три дамы проводили их наверх, в комнату номер шесть. Дверь отворилась, и на одной из кроватей обнаружился мужчина, укрытый одеялом по грудь. Амбулас бегло осмотрел его: серая кожа, расширенные зрачки, кровоподтёки, учащённое сердцебиение, температура ниже нормы. Всё те же знакомые симптомы. Урбэм, не забывая записывать, молча кивал.

Снова сдвинули кровати, скинули матрасы. Женщин выставили за дверь. Амбулас расставил свечи — у изголовья и у локтей, — заставил Губернатора наполнить кубок водой, надел медальон-оберег. Достал кинжал, кольнул кончик пальца мужчины, выдавил в воду пять капель крови. Поджёг фитили, взял больного за руку и зашептал:

— Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте повус…

По окончании молитвы поднёс кубок к губам и осушил его несколькими глотками. Через мгновение повалился на бок.

Многие считают, будто непременными спутниками ужаса являются боль, тьма, смерть и разнообразная нечисть. Но сейчас Амбулас столкнулся с иным страхом — безмолвным, всепроникающим, парализующим.

***

Холод.

Умереть от переохлаждения — не самая мучительная смерть, если задуматься. После долгого пребывания на морозе человека неумолимо тянет в сон — верный признак, что смерть уже дышит ему в затылок. От холода ему вдруг может стать неожиданно тепло; он расслабляется и засыпает прямо на ходу. Заснул — всё. Организм перестаёт бороться: кровь медленнее расходится по жилам, тепла выделяется всё меньше, и постепенно, шаг за шагом, тело замедляется, пока не остановится вовсе.

Огромный кусок льда. Именно здесь, среди бескрайней снежной пустыни, очутилась душа Амбуласа. Позади темнела опушка мёртвого, заметённого леса; впереди, насколько хватало глаз, простиралась белая целина, и где-то у самого горизонта вздымалась высокая гора, почти расколотая надвое. Из трещины в ней исходило мерное голубоватое свечение — пульсирующее, точно сердце. Без всяких подсказок было ясно, куда следует держать путь.

— Кар-р! — раздалось над самой головой.

Знакомый ворон, сверкнув на лету чёрным оперением, пронёсся мимо и стремительно направился к горе.

— Даже не остановился поздороваться! — крикнул Амбулас ему вслед, но губы уже едва слушались.

Он глубоко вдохнул ледяной воздух — и тут же ощутил, как мороз пробирается под одежду. Побежали мурашки, мышцы напряглись; тело начало сковывать. Амбулас поспешно щёлкнул пальцами. Вспыхнуло синее сияние, и через миг он уже стоял в своей привычной кожаной броне; левую руку обвила чёрная цепь с крюком, за спиной возник длинный меч. Воин попрыгал на месте, поправил медальон, спрятал его под тунику — и побежал.

Путь предстоял неблизкий. Поначалу бежать было даже легче: движение согревало, а враг пока не давал о себе знать. Гора медленно, но верно приближалась. Вокруг царили мёртвая тишина и пугающее спокойствие.

Но через несколько минут всё изменилось. Взвыл ледяной ветер — не постепенно, а сразу, резко, будто невидимая рука распахнула гигантскую дверь. Колючие микроскопические снежинки забарабанили по лицу. Первыми замёрзли щёки, нос и уши; следом онемели кончики пальцев. Кожу начало жечь, будто к ней приложили раскалённый металл. Бежать становилось всё труднее: каждая нога при ударе о землю отдавалась тупой болью, в груди разгорался пожар, дыхание перехватывало.

Амбулас остановился.

«Как же холодно!» — пронеслось в голове. Он принялся яростно растирать лицо ладонями, но кожаные перчатки почти не помогали. — «Этого не может быть! Почему всё так плохо?»

Он давно уже усвоил: обряд «Совершение» сродни проникновению в чужой сон. Чтобы почувствовать физическую боль во сне, нужно физическое воздействие на тело в реальном мире — боль ощущается при повреждении свободных нервных окончаний. Но его тело сейчас лежало в безопасности, в доме, под присмотром Губернатора, и никакой сквозняк не мог быть таким ледяным. Эмоциональной болью этого тоже не объяснишь.

Он сделал ещё несколько шагов и снова замер. Жжение на коже понемногу отступало, но мышечная дрожь не утихала, а, напротив, усиливалась. Голова налилась болью, ноги слабели. Амбулас стиснул зубы и принялся размахивать руками, прыгать, приседать — что угодно, лишь бы согреться. Помогало слабо.

Он знал: захватчики способны воздействовать не только на разум жертвы, но и на разум спасителя. Через мозг они могли заставить испытывать боль — но только на проекционном уровне. Если тебя ранили внутри захваченного сознания, наяву этой раны не будет. Все эти открытия он сделал задолго до приезда в Лучезарный. Но здесь, в этом городе, он столкнулся с чем-то новым. Впервые после обряда он ощущал себя настолько паршиво: все синяки и ссадины, полученные при освобождении девушки, он почувствовал на себе после пробуждения. Не такие серьёзные, как в том кошмаре, но всё же — их быть не должно было вовсе. А сейчас он столкнулся с сильнейшим сопротивлением, какое только встречал.

Ветер не стихал. Снежинки хлестали по лицу, глаза слезились. Вдруг резко закружилась голова, тело сковало. Амбулас со злостью и бессилием выкрикнул что-то невнятное, отвернулся от ветра и рухнул на колени.

Мысли путались. Стоит покинуть сознание — и ужас закончится. Но тогда путь назад будет закрыт навсегда. Единственная попытка. Он знал это и не мог отступить.

Когда спаситель проникает в заражённый разум, для захватчиков это всегда полная неожиданность. Они будут защищаться, сопротивляться, но вынудить спасителя уйти очень трудно. В юности, по неопытности, Амбулас однажды испугался вражеского натиска и бежал. Войти обратно уже не сумел: враг заколотил брешь намертво. Тот больной выжил — тогдашние захватчики не убивали носителей, — но спустя несколько лет Амбулас прочёл в газете, что несчастный начал кидаться на людей, а после того как откусил пол-уха одному чиновнику, его упекли в психушку.

Пути назад не было.

Он попытался ползти. Лёг на живот и двинулся вперёд, вжимаясь в снег, преодолевая сопротивление тела. Сил не хватило. Он уткнулся лицом в холодную, колючую землю. Веки налились тяжестью; в глазах начали мелькать обрывки образов — тёплая комната, камин, кружка горячего чая… Амбулас тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не спать. Ни в коем случае не спать.

Вдруг — тепло.

Мягкие, бархатные потоки воздуха окутали тело. По коже побежали мурашки, пальцы рук и ног начали мгновенно оттаивать; сердце застучало часто-часто. Ветер стих, и в воздухе запахло сыростью.

Амбулас поднял голову. Его окружал густой, молочно-белый туман. Он с трудом поднялся на ноги и осмотрелся. С одной стороны, это было намного лучше ледяного ветра. С другой — он понятия не имел, в какой стороне теперь гора.

И тут за спиной раздался вой. Глубокий, гортанный, звериный. Через мгновение — такой же справа, потом слева. Его окружали.

Амбулас осторожно, стараясь ступать как можно тише, двинулся в противоположную от своих следов сторону. Шорохи доносились отовсюду, но он продолжал идти. На всякий случай вытащил меч; сталь покинула ножны с предательским лязгом. И сразу всё стихло.

Воин замер. Тишина давила на уши.

За спиной хрустнуло.

Он развернулся. Из тумана, медленно, вкрадчиво, выходил волк — если это чудовище можно было назвать волком. Огромная пасть, из которой на снег падали капли кровавой пены. Массивная туша, чёрная шерсть, вдоль позвоночника — стальные иглы, сверкающие даже в тусклом рассеянном свете. Зверь остановился и уставился прямо в глаза человеку. Взгляд чернее бездны.

Амбулас заставил себя не двигаться. Волки — преследующие хищники: они принимают за добычу всё, что убегает, и стараются свалить жертву на бегу. Если не двигаться, они могут не напасть.

Из тумана выступил второй. Звери разошлись в стороны, беря человека в полукольцо — так, чтобы один из них всегда оказывался у него за спиной. Амбулас начал размахивать мечом — в сторону одного, в сторону другого. Волки зарычали, сделали несколько ложных рывков, но сталь заставляла их отступать.

Долго это продолжаться не могло.

Нападения со спины он избежать не сумел. Успел подставить меч, но зверь оказался сильнее и всей массой обрушился на человека, опрокидывая его на спину. Челюсти сомкнулись на правом предплечье. Многослойная кожа брони смялась, как бумага; клыки вспороли плоть, и Амбулас мгновенно перестал чувствовать руку. Дикая боль пронзила левую ногу — вступился второй хищник. Хруст, влажное чавканье.

Уцелевшей левой рукой Амбулас принялся отбиваться, раз за разом целя в нос ближайшему зверю. Тот заскулил, но челюстей не разжал. Воин кричал, отталкивался ногами — бесполезно.

— Кар-р! Кар-р! — раздалось сверху.

Чёрная молния обрушилась с неба. Ворон спикировал на первого волка, вцепился когтями ему в загривок и буквально взмыл вместе с ним в воздух. Зверь жалобно залаял, задёргал лапами; птица подняла его всё выше и вдруг, сложив крылья, бросила добычу вниз и тут же кинулась следом — добивать.

Амбулас не терял ни секунды. Размахнулся мечом и рассёк морду второму волку; брызнула кровь. Воин вскочил, превозмогая боль в ноге, и добил зверя одним точным выпадом. Рядом, в тумане, ворон уже заклёвывал свою жертву.