Мастер Разломов Том II

Мефодий посмотрел на меня.

— Вам трудно молчать.

— Да.

— Это тоже опасно.

— Знаю.

Он снова вернулся к листу.

— “Без вскрытия кладки”. “Без перемещения подкладных камней”. “Без публичного оглашения до согласованного заключения”. “При признаках разрушения или осквернения спуск прекращается”.

— Формулировку “осквернение” нужно уточнить, — сказал Ратников.

— Почему?

— Потому что иначе любое касание можно назвать осквернением задним числом.

Мефодий прищурился.

Ратников спокойно продолжил:

— Предлагаю: “осквернением признаётся намеренное повреждение освящённых предметов, алтарной зоны, икон, верхней кладки часовни или совершение действий, не связанных с аварийным освидетельствованием.”

— Вы очень аккуратно режете слова, писарь.

— Работа такая.

— И на чьей вы стороне?

Ратников ответил не сразу.

— На стороне записи, которую потом можно будет читать без стыда.

Отец Лаврентий тихо сказал:

— Этого достаточно.

Мефодий встал.

Подошёл к полке с регистрами.

Достал один.

Потом второй.

Я заметил, как Ратников слегка поднял голову.

Он что-то увидел.

Мефодий вернулся к столу.

— Я могу дать разовое разрешение на ограниченный спуск для освидетельствования нижнего помещения без вскрытия каменной кладки. Не более часа. При участии духовного наблюдателя.

— Кто? — спросил Горн.

— Брат Сила Ферапонтов.

Дверь сбоку открылась.

Вошёл человек лет тридцати пяти. Высокий, широкоплечий, в простой тёмной одежде. Не священник. Скорее храмовый служитель. Лицо грубое, прямое, глаза настороженные. Двигался он как бывший стражник или солдат: не быстро, но так, будто пространство заранее уступает.

— Брат Сила будет смотреть, чтобы вы не тронули лишнего, — сказал Мефодий.

Сила посмотрел на меня.

— Я буду смотреть.

— Тогда смотрите внимательно, — сказал я. — Лишнее обычно трогает первым.

Он нахмурился.

— Шутник?

— Пациент.

— Хуже.

Лиске он бы понравился.

Или она захотела бы проверить его ножом.

Иногда это у неё близкие реакции.

Мефодий сел и начал писать разрешение.

Медленно.

Слишком медленно для человека, который уже принял решение.

Значит, не всё.

Ратников тем временем смотрел не на разрешение, а на регистр, который Мефодий вернул на край стола, не убрав до конца.

— Архидиакон, — сказал он мягко. — Этот реестр относится к Варлаамовой часовне?

— Да.

— Могу я уточнить одну запись?

— Нет.

— Она касается холодного камня?

Мефодий замер.

Ладов тоже поднял голову.

Сомов, который до этого почти не двигался, посмотрел на регистр.

— Ратников, — сказал Мефодий очень тихо, — вы слишком внимательно смотрите на чужие книги.

— Это профессиональное несчастье.

— Запись не относится к текущему делу.

— Если в ней есть жалобы на холодный камень, относится.

Мефодий закрыл регистр ладонью.

— Это духовные записи прихожан.

Отец Лаврентий тихо спросил:

— Какой год?

Мефодий молчал.

Ратников сказал:

— Я успел увидеть: “О холодном камне Варлаама. Жалобы прихожан. Зима…” Год не дочитал.

Ладов резко произнёс:

— В связи с аварийным делом по северо-западному участку прошу предоставить копию записи или заверенную выписку.

Мефодий посмотрел на него.

— Канцелярия духовная не подчиняется городской.

— Но аварийное дело затрагивает городской риск, верхний склад, гильдейский надзор и возможное повреждение общественного места, — сказал Ладов.

Он говорил сухо.

Но голос у него дрожал.

Не от страха.

От того, что он впервые сам толкал дверь, а не стоял рядом с ней.

Сомов добавил:

— Лучше дать выписку сейчас, чем объяснять позже, почему сведения о холодном камне не были приобщены после запроса.

Мефодий медленно убрал ладонь.

— Восемь лет назад, — сказал он.

Тишина.

Даже Сеньки не было, чтобы испортить её вовремя.

Восемь лет.

Значит, симптом был не новый.

Не с этой зимы.

Не после Верхнего склада.

Не после Макарова дара, как могли бы с радостью записать недоброжелатели.

Восемь лет люди прикладывали руки к холодному камню, а где-то в регистре уже лежала строчка, что это не просто обряд.

— Были жалобы? — спросил отец Лаврентий.

— Были вопросы, — сказал Мефодий.

— От кого?

— От предыдущего настоятеля. От нескольких прихожан. От одной женщины, чей ребёнок после долгих молитв у камня заболел сильнее. Это не было признано связанным.

— Конечно, — сказал я.

Мефодий посмотрел на меня тяжело.

— Вы хотите обвинить духовную канцелярию?

— Нет.

— Звучит как да.

— Я хочу, чтобы восьмилетний симптом наконец перестал быть красивой легендой.

Отец Лаврентий закрыл глаза.

— Дайте выписку, архидиакон.

— Вы понимаете последствия?

— Лучше, чем вчера.

Мефодий долго смотрел на него.

Потом кивнул писцу у стены.

— Сделать заверенную выписку. Без имён прихожан.

— С датой, — сказал Ратников.

— С датой.

— И с формулировкой “холодный камень”.

Мефодий чуть сжал губы.

— С формулировкой.

Вот так.

Ещё один клин вошёл туда, где раньше был гладкий запрет.

Разрешение нам дали через час.

Не победа.

Победы обычно шумят.

Это было другое.

Осторожное смещение нагрузки.

Разовый ограниченный спуск.

Без вскрытия.

Без металла.

Без публичных выводов.

С братом Силой.

С записью.

С риском, который теперь был слишком официальным, чтобы делать вид, что его нет.

Когда нас вывезли из духовной канцелярии, Лиска ждала у ступеней.

Рядом стоял Сенька и выглядел так, будто только что случайно спас мир, но пока не придумал, как об этом красиво сказать.

— Ну? — спросила Лиска.

— Пустили, — сказал я.

— Плохо.

— Почему?

— Если пустили, значит, там точно есть что прятать.

Сенька кивнул.

— А ещё у них задняя дверь скрипит.

Все посмотрели на него.

— Что? Я изучал пути отхода.

— И? — спросил Горн.

— Плохая дверь. Хорошая охрана. Один толстый писец ест орехи в коридоре. У духовной канцелярии скучная, но устойчивая оборона.

— Записать? — спросил Мишка, которого здесь, к счастью, не было.

Я очень ясно услышал этот вопрос в голове.

И неожиданно улыбнулся.

Дом встретил нас тревожно.

Арина уже знала по лицу Лиски, что разрешение получено. Устинья сразу начала ругаться, потому что “разрешение” в её понимании означало, что меня снова куда-то потащат.

— Не сегодня, — сказал я.

— Удивительно. У тебя ещё остались следы разума.

— Завтра утром.

— Я рано порадовалась.

Подготовка началась сразу.

Деревянные клинья.

Каменные подложки.

Сухой песок.

Восковые метки.

Верёвка.

Лампы с закрытым огнём.

Ткань для рук.

Никакого железа в нижней зоне.

Дед Яр проверял клинья.

Горн — метки.

Дарен — порядок спуска.

Ладов переписывал разрешение.

Ратников сверял выписку о холодном камне.

Отец Лаврентий молча держал небольшой свёрток со свечой и короткой молитвой, которую, видимо, должен был прочитать перед спуском.

Брат Сила пришёл вечером.

Не вошёл в дом, пока Лиска не разрешила.

Это было разумно.

— Завтра я иду с вами, — сказал он.

— Мы слышали, — ответила Лиска.

— Я буду смотреть, чтобы вы не нарушили.

— А я буду смотреть, чтобы ты не мешал.

Сила посмотрел на неё.

— Ты кто?

— Плохое настроение Макаровой судьбы.

— Понятно.

— Нет, но достаточно.

Он повернулся ко мне.

— Лютов. Я не доверяю вам.

— Взаимно.

— Хорошо.

— Правда?

— С доверчивыми хуже. Они потом обижаются.

Я начал думать, что брат Сила может оказаться полезным.

В старой жизни перед спуском в опасную зону проверяли газ, давление, связь и выход.

Здесь мы проверяли свечи, печати, совесть и то, кто потом сможет сказать, что нас там не было.

Разница была меньше, чем хотелось.

Поздно ночью я лежал без сна.

Слушал дом.

Арина дышала ровнее.

Мишка спал, обняв журнал.

Лиска сидела у двери.

Снаружи Остап отмечал прохожих.

На столе лежали разрешение духовной канцелярии, выписка о холодном камне, пластина Прокопа и карта, где Варлаамова часовня теперь была не просто символом.

А точкой риска.

Я смотрел на неё и думал: иногда самая опасная часть аварии — не там, где давление самое высокое.

А там, где все привыкли говорить шёпотом.

Наутро нам предстояло спуститься под место, где люди просили спасения, и проверить, не там ли город прятал причину своей беды.

Глава 6. Спуск под часовню

В опасные места лучше входить утром.

Не потому что утром безопаснее.

Просто если выживешь, останется день, чтобы понять, какую глупость ты только что сделал.

Утро началось с проверки.

Не молитвы.

Не завтрака.

Не вдохновения.

С проверки.

Деревянные клинья — сухие, без трещин.

Каменные подложки — чистые, не крошатся.

Восковые метки — в отдельном мешке.

Сухой песок — два плотных свёртка.

Верёвка — без гнилых участков.

Лампы — с закрытым огнём.

Ткань для рук.

Копия разрешения духовной канцелярии.

Пластина Прокопа Седых — в каменном футляре, обсыпанная песком.

Ни одного железного инструмента для нижней зоны.

Это, конечно, не отменяло того факта, что половина города была построена на железных решениях людей, которым в своё время тоже казалось, что они всё предусмотрели.

Устинья стояла у моего тюфяка и смотрела на меня так, как смотрят на больного, который решил доказать миру, что диагноз — это только мнение.

— Повязку покажи.

— Доброе утро и вам.

— Повязку.

Я подчинился.

С ней спорить было всё равно что спорить с аварийным клапаном: шумно, бесполезно и опасно.

Устинья проверила рану, нахмурилась, потом перетянула чуть плотнее. Я вдохнул сквозь зубы.

— Больно? — спросила она.

— Нет, я просто вспомнил стихи.

— Значит, жить хочешь. Те, кто шутит, ещё цепляются.

— Хорошая диагностика.

— Лучше твоей. Я хоть проценты не вижу и людям мозги не порчу.

Она заставила меня выпить отвар. На вкус он был как наказание за грехи, совершённые заранее.

Потом наклонилась ближе.

— Если начнёшь видеть слишком много, закрывай глаза.

— Контур не глазами смотрит.

— Тогда закрывай гордость.

Я хотел ответить.

Не нашёл, что.

Иногда старые женщины опасны именно тем, что попадают без системы.

Арина сидела у окна, закутавшись в тёплую шаль. Лицо бледное, но взгляд ясный. Лучше, чем неделю назад. Не здоровая — до этого было далеко. Но уже не такая прозрачная, будто свет за окном может пройти сквозь неё.

— Макарушка, — сказала она тихо.

Я посмотрел на неё.

Она редко говорила перед моим уходом. Обычно просто смотрела так, что все мои планы сразу становились меньше и тяжелее.

— Я вернусь.

— Я не об этом.

— А о чём?

— Не тащи всё один.

Я усмехнулся.

— Меня вообще носят.

— Ты понял.

Да.

Понял.

Именно это было хуже.

Мишка подал мне маленькую дощечку с кратким списком. Он переписал порядок действий сам, крупно, аккуратно:

Не металл.Не вскрывать.Смотреть только узел.При росте активности — выход.Макару не геройствовать.

Пятый пункт был подчеркнут два раза.

— Это кто добавил? — спросил я.

Мишка посмотрел на Лиску.

Лиска посмотрела на меня.

— Я бы добавила ещё “сильно не умничать”, но места не хватило.

— Сомнительный документ.

— Зато полезный.

Горн пришёл ровно к назначенному времени.

Дарен — следом.

Брат Сила уже ждал у ворот, прямой, тяжёлый, спокойный. На нём не было ни меча, ни металлических застёжек. Духовная канцелярия подготовилась серьёзно. Или он сам понял.

Это было неплохо.

Ладов и Ратников должны были ждать у часовни. Писари, как выяснилось, тоже делились на тех, кто идёт внутрь опасности, и тех, кто потом очень точно описывает, почему они туда не пошли.

Лиску официально не включили.

Она официально ничего не сказала.

Неофициально надела плащ, спрятала нож и вышла за нами.

Горн посмотрел на неё.

— Ты не входишь вниз.

— Я знаю.

— И в часовню без разрешения.

— Конечно.

— Лиска.

— Я буду снаружи.

— Где именно?

— Там, где понадоблюсь.

Горн вздохнул.

— У вас в Нижних это считается ответом?

— У нас это считается планом, — сказала она.

Мы выехали.

У часовни уже были люди.

Не толпа, но достаточно. Старухи у ограды. Две женщины с детьми. Мужчина с перевязанной рукой. Несколько верхних горожан, делающих вид, что они оказались здесь случайно. Пара храмовых служек. И слишком много взглядов.

Когда люди видят носилки, гильдейские метки и духовного наблюдателя, они редко думают: “Как хорошо, всё спокойно”.

Они думают: “Что от нас скрывают?”

И часто оказываются правы.

Отец Лаврентий стоял на ступенях часовни.

Спокойный.

Бледный.

Уставший.

Но на месте.

Он поднял руку, и шёпот немного стих.

— Сегодня нижнее помещение проверяют не против святыни, — сказал он, — а ради тех, кто приходит сюда просить защиты.

Кто-то перекрестился.

Кто-то начал шептаться громче.

Одна женщина спросила:

— Часовня опасна, отец?

Лаврентий помолчал.

Очень коротко.

Но я заметил.

— Опасно не знать, что держит место, где стоят люди, — ответил он. — Поэтому мы проверяем.

Хороший ответ.

Не успокоил полностью.

Но не соврал.

Я начал уважать его всё больше.

Внутри часовни северная часть была ограничена простой верёвкой и деревянной табличкой:

“Очистка и проверка камня. Не прикасаться.”

Ладов стоял у боковой двери со столиком для записей. Ратников рядом листал копии разрешения. Он выглядел так, будто ему физически больно оставаться наверху.

— Не пустили? — спросил я.

— Пустили бы — я бы отказался, — сказал он.

— Конечно.

— Не надо так смотреть. Кто-то должен записать, что вы вообще туда входили.

— А если мы не выйдем?

— Тогда тем более.

Неприятный человек.

Полезный.

Брат Сила достал ключ.

Большой, старый, тёмный. Не железный? Нет. Железо, но ключ должен был использоваться только в верхней зоне. Он держал его через ткань, не касаясь голой рукой. Горн это заметил и одобрительно кивнул.

— Я открываю, — сказал Сила. — После входа ключ остаётся наверху.

— Хорошо, — сказал Горн.

— Если внизу будет угроза святыне, я прекращу спуск.

— Если внизу будет угроза жизни, прекращу я, — сказал Горн.

— Если внизу будет угроза разуму, — сказал я, — нас поздно предупредили.

Сила посмотрел на меня.

— Ты всегда так говоришь?

— Нет. Иногда хуже.

— Плохо.

— Но честно.

Он повернул ключ.

Старая боковая дверь открылась с сухим каменным вздохом.

Изнутри потянуло холодом.

Не подвальным.

Подвал пахнет сыростью, землёй, грибком, мышами, старым деревом.

Этот холод был сухой.

Тонкий.

Неправильный.

Контур сразу мигнул:

[Обнаружена зона пониженной тепловой устойчивости]

Источник:нижнее помещение;старая приёмная камера;остаточная холодовая тяга.

Рекомендация:ограничить время пребывания;избегать металлического контакта;контролировать дыхательные швы.— Началось, — сказал я.

— Что? — спросил Ладов.

— Холод не от погреба.

Он записал.

Отец Лаврентий прочёл короткую молитву.

Не громко.

Не торжественно.

Просто.

Как человек, который понимает: молитва не заменяет клин, но иногда помогает руке не дрогнуть, когда клин ставят.

Потом начался спуск.

Лестница была узкая.

Каменная.

Старая.

Макар Лютов, будущий великий мастер чего-нибудь там, спускался вниз на руках двух людей, которым приходилось делать вид, что это не унизительно.

Горн держал меня слева.

Брат Сила — справа.

Сила был сильнее, чем казался. А казался он человеком, который мог поднять дверь вместе с косяком и потом объяснить, что это была необходимость.

— Упадёшь — я тебя понесу, — сказал он.

— Угроза или забота?

— Обязанность.

— Очень духовно.

— Молчи и ставь ногу.

— Я раненый.

— Поэтому молчи короче.

Горн тихо хмыкнул.

Дарен шёл впереди с лампой. Отец Лаврентий за ним. Мы — следом. Замыкал Сила, когда перестал меня поддерживать на ровных участках, но всё равно держался рядом, как живая подпорка с недоверием.

Внизу оказалось не темно.

Серое.

Так бывает в местах, где свет вроде есть, но он не хочет оставаться.

Нижнее помещение действительно можно было назвать криптой, если очень стараться и не смотреть на детали.

Низкий свод.

Каменные стены.

Старая ниша, где когда-то могли стоять сосуды или погребальные лампы.

Плиты пола.

Но всё было слишком функционально.

Слишком правильно.

Слишком мало места для памяти и слишком много — для потока.

Горн осмотрелся и сказал:

— Это не крипта.

— Нет, — ответил я. — Это помещение, которому потом придумали более приличное имя.

Отец Лаврентий молчал.

Для него это было тяжелее, чем для нас.

Мы пришли искать технический узел.

Он спустился под место молитвы и увидел, что под ним давно лежит не тайна веры, а тайна ремонта.

Дарен поставил первую восковую метку на сухой камень.

Не на шов.

Не на металл.

На нейтральную поверхность.

Метка дрогнула, но не потекла.

Хорошо.

Я попросил поставить меня у стены, на каменную скамью или что-то похожее. Сила помог. Не нежно, но аккуратно.

— Жив? — спросил он.

— Пока.

— У вас это приветствие?

— В Нижних — да.

Я посмотрел на камеру.

Не всё.

Только нижняя структура.

Только третий приём.

Только то, что держит и давит.

Контур развернулся медленно.

Сначала линии.

Потом узлы.

Потом швы.

Потом холод.

[Фокусированный анализ]

Объект: третий приём / Зоринский узел.

Функция:стабилизация перенаправленного остаточного давления;сброс холодовой тяги;компенсация нижнего запора К-4.

Состояние:перегрузка;дыхательные швы частично закрыты;боковой отвод заблокирован;приёмная камера работает в режиме накопления.

Активность: 11%

Риск:холодовой выброс;локальное промерзание кладки;трещина в северо-западной опоре часовни.

Рекомендация:не вскрывать резко;не запечатывать;выполнить локальную разгрузку дыхательного шва;проверить позднюю глухую кладку.Одиннадцать процентов.

Для разлома это вроде немного.

Для святого места, полного людей наверху, — слишком много.

— Активен, — сказал я.

Горн коротко кивнул.

— Уровень?

— Одиннадцать. Накопление. Боковой отвод заблокирован.

Дарен побледнел.

Он уже понимал, что это значит.

Блокированный отвод — это не закрытая дверь.

Это зажатое горло.

— Где? — спросил Горн.

Я показал на северо-западную стену.

— Там поздняя кладка. Под ней шов. Слева плита — не наступать.

Сила посмотрел на плиту.

— Почему?

— Потому что она держит вид, а не вес.

Он взял деревянную рукоять из набора Дарена и осторожно коснулся плиты.

Звук был пустой.

Потом под краем пошла тонкая белая трещина.

Сила убрал руку.

Посмотрел на меня.

Уже иначе.

Не доверяя.

Но слушая.

Это было лучше.

— Обходить, — сказал он.

И сам переставил ногу дальше от плиты.

Горн подошёл к северо-западной стене.

Дарен присел рядом.

— Шов вижу, — сказал он.

— Не тот, который сверху, — сказал я. — Ниже. Тот, который устал.

Дарен провёл лампой.

Свет скользнул по кладке.

Сначала ничего.

Потом стало видно: участок стены отличался. Раствор другой. Камни подогнаны грубее. Не северная артель. Поздняя работа. Глухая. Без дыхания.

— Нашёл, — сказал Дарен.

— Хорошо.

Горн провёл пальцем в воздухе, не касаясь стены.

— Поздняя кладка.

— Да.

— И скобы?

Я присмотрелся.

Контур подсветил внутри стены тонкие холодные линии.

[Боковой отвод]

Статус: заблокирован.

Материал блокировки:поздняя кладка;известковый раствор;металлические скобы внутри.

Предупреждение:металл усиливает холодовой отклик.— Есть металл, — сказал я.

Отец Лаврентий тихо произнёс:

— Но вы же запретили металл.

— Мы запретили сейчас, — сказал Горн. — Кто-то раньше был другого мнения.

— Кто-то закрывал не по северной артели, — сказал Дарен.

Я смотрел на глухую кладку.

— Или по приказу того, кто считал, что крепче значит лучше.

Брат Сила нахмурился.

— Крепче — плохо?

— Если системе надо дышать — да.

— Камень должен держать.

— Камень должен держать то, что должен. Если он держит давление, которому нужен выход, он становится пробкой.

Сила помолчал.

— Понятно.

Не уверен, что полностью.

Но для первого раза достаточно.

Дарен поставил вторую восковую метку рядом с подозрительным швом.

Слишком близко.

Я хотел сказать “стоп”.

Не успел.

Воск побелел.

Лампа у Дарена вспыхнула синим кончиком.

По стене пошла тонкая линия инея — от места, где в глубине сидела металлическая скоба.

— Назад! — сказал Горн.

Дарен отшатнулся.

Но метка уже потекла не вниз.

Вбок.

К шву.

Плохой знак.

Отец Лаврентий начал молиться. Тихо. Быстро. Не от паники. От привычки держать себя, когда камень начинает вести себя как живой.

Сила шагнул между нами и лестницей, будто мог остановить холод плечами.

— Не закрывать выход, — сказал я.

Он резко посмотрел на меня.

— Я защищаю.

— Тогда защищай путь назад.

Он понял.

Отступил на полшага, но остался готовым.

Хороший.

Упрямый, но не тупой.

— Песок, — сказал я. — Не на метку. На шов ниже. Дарен, слышишь?

— Слышу.

— Каменную подложку справа. Деревянный клин в малый просвет. Не забивать. Только вставить. Нам нужен не запор, а щель.

Дарен сглотнул.

— Понял.

— Дарен.

— Да?

— Ты видишь шов?

— Вижу.

— Не тот, который страшный. Тот, который устал.

Он замер на секунду.

Потом кивнул.

— Понял.

И сделал правильно.

Песок лёг у основания шва, впитывая влагу, которая там не должна была появляться. Каменная подложка отсекла метку от прямого контакта с холодной линией. Деревянный клин вошёл в малый просвет не как пробка, а как распорка, удерживающая узкую щель открытой.

Дарен не забил.

Только поставил.

И отнял руку.

Иней остановился.

Синий кончик лампы стал меньше.

Контур дрогнул:

[Локальная разгрузка выполнена]

Активность:11% → 8%

Риск холодового выброса:высокий → средний.

Навык:Координация через внешнего исполнителя +0.3%Я выдохнул.

И только тогда понял, что всё это время почти не дышал.

— Хорошо, — сказал Горн.

Дарен сел прямо на каменный пол.

— Я чуть не поставил метку в скобу.

— Чуть не поставил, — сказал я. — Но не поставил.

— Это не утешает.

— Значит, взрослеешь.

Отец Лаврентий закончил молитву.

Смотрел на стену.

На песок.

На клин.

На след инея.

Потом сказал:

— Они поставили людей молиться над тем, что сами боялись помнить.

Никто не ответил.

Потому что ответ был в стене.

Горн осмотрел позднюю кладку ещё раз.

— Вскрывать нельзя.

— Разрешение не позволяет, — сказал Лаврентий.

— И состояние не позволяет резко, — добавил я. — Если открыть без подготовки, получим выброс.

— Но если не открыть?

Я посмотрел через Контур.

[Временная стабилизация]

Активность:11% → 8%

Состояние:нестабильно допустимое.

Прогноз:при сохранении блокировки бокового отвода — рост активности в течение 5–9 суток.

Риск:повторный холодовой отклик в верхней части часовни;возможный сброс в сторону Верхнего склада или Нижних Клиньев.— Пять-девять суток, — сказал я.

Горн медленно повернулся.

— До чего?

— До роста активности. Не до катастрофы обязательно. Но до нового отклика. Верх часовни. Склад. Или Нижние.

Сила сказал:

— Ты уверен?

— Нет. Но Контур показывает такой прогноз.

Он нахмурился.