Мастер Разломов Том II

Прокоп замер.

Не сильно.

Но рука с молотком перестала двигаться.

— Уходите.

— Мы нашли знак, — сказал я.

— Мало ли где старьё лежит.

— На нижней товарной рампе. На верхнем складе. У К-4.

Прокоп побледнел.

Старики бледнеют иначе. Не быстро. Просто цвет уходит из лица, как вода из плохо закрытого канала.

— Где видел? — спросил он.

Лиска достала дощечку с тремя чертами и точкой.

Прокоп смотрел на знак долго.

Потом сказал:

— Тогда поздно.

Дед Яр шагнул ближе.

— Для чего?

— Для того, чтобы делать вид, будто камень молчит.

Он отступил внутрь.

— Заходите. Но если кто из ваших бумажников полезет за дверь, я больше не скажу ни слова.

Остап остался снаружи.

Лиска вошла первой.

Я — на тележке, которую дед Яр и Остап втащили через порог так осторожно, будто перевозили не меня, а плохо установленный заряд.

Мастерская внутри пахла каменной пылью, старым железом, холодной золой и временем.

На стенах висели инструменты. Не все рабочие. Некоторые явно просто не выбросили потому, что у мастера рука не поднимается выбросить то, чем когда-то кормили семью. В углу стоял стол из цельной плиты. На нём — резцы, клинья, обломки старых чертёжных дощечек.

Прокоп сел напротив.

— Говори, мальчишка.

— Макар Лютов.

— Я не спрашивал имя.

— Всё равно пригодится.

— Не факт.

Лиска тихо сказала:

— Старики сегодня соревнуются, кто вреднее.

Дед Яр ответил:

— Прокоп пока выигрывает.

Прокоп даже не посмотрел на них.

— Что нашли?

Я рассказал.

Не всё.

Но достаточно.

К-4.

Красный двор.

Верхний склад.

Холодовой отклик.

Старая приёмная камера.

Знак северной артели.

Прокоп слушал молча. Только левая рука иногда медленно сжимала край стола.

Когда я закончил, он закрыл глаза.

— Мы знали, что так будет.

В комнате стало тихо.

— Кто “мы”? — спросил Горн бы, если бы был здесь.

Я спросил мягче:

— Северная артель?

Прокоп открыл глаза.

— Те, кто умел читать камень. Не те, кто подписывал.

— Что случилось двадцать один год назад?

Он молчал.

Дед Яр сказал:

— Прокоп.

— Не дави, Яр. У тебя нога хромая, а совесть целая. Легко говорить.

— Думаешь, моя совесть целая?

— Целее моей.

Дед Яр не ответил.

Прокоп провёл искалеченной рукой по лицу.

— Нас подняли ночью. Не всех. Лучших по мокрой кладке и старым каналам. Сказали: авария. Старый нижний контур дал холодную тягу. Если не перекрыть и не перенаправить, верхний склон сядет.

— Весь город? — спросил я.

Он посмотрел на меня устало.

— Нет. Верхний. Про Нижний никто не спрашивал.

Лиска тихо выругалась.

Прокоп кивнул.

— Вот так и было. Верхний склон. Склады. Херцогское имущество. Две усадьбы. Часть стены. Нам сказали: если не заткнуть, город сядет. Потом показали людей с печатями. После этого вопросы стали тяжелее камня.

— Кто приказал?

— Не мастер.

— Имя.

Прокоп усмехнулся без радости.

— Все теперь любят имена. Думают, имя — это дверь. Иногда имя — только табличка на замурованном ходе.

— Но без него мы не найдём ход.

Он долго смотрел на меня.

— Командовал не мастер артели. Командовал херцогский надзорник — Климент Зорин. Он не камень видел. Он видел приказ.

Климент Зорин.

Мишки здесь не было, но я мысленно уже видел, как он записывает это имя.

— Он жив?

— Нет.

— Уверен?

— Его хоронили с херцогской лентой. Таких хоронят заметно.

— Семья?

— Был сын. Может, есть. Не знаю. После тех работ нас разметало. Одних в другие артели, других в дальние дворы, третьи пить начали. Главного мастера северных нашли в канаве через зиму. Поскользнулся, сказали.

— А вы?

— Я стал плохо слышать приказы и хорошо болеть. Таких меньше трогают.

Лиска посмотрела на его искалеченную руку.

— Руку тогда?

Прокоп усмехнулся.

— Руку позже. Когда понял, что один шов закрыли не так, и полез исправлять без разрешения.

— Исправил?

— Нет. Успел только оставить знак.

— Где?

Он не ответил.

Значит, важно.

Дед Яр наклонился вперёд.

— Что вы сделали с контуром?

Прокоп встал.

Медленно.

Подошёл к стене, снял с гвоздя старую кожаную сумку, достал из неё свёрнутую тряпку. Развернул.

Внутри лежала тонкая каменная пластина, почти как чертёжная дощечка. На ней были насечки, линии, условные знаки. Не полноценная схема. Скорее рабочая память мастера: где шов, где камера, где тяга, где нельзя бить, где можно разгрузить.

В углу была фраза, выцарапанная мелко:

“Не закрывать полностью.”

Я почувствовал, как холод проходит по спине.

Не от разлома.

От узнавания.

Прокоп положил пластину на каменный стол.

— Это не план. Планов нам не давали. Это моё. Чтобы не забыть, где нельзя класть глухой камень.

— А положили? — спросил я.

— Потом. Не сразу. Сначала мы делали аварийный обвод. Нижнюю тягу пустили через рампу к верхнему приёму. Оставили боковой сброс. Поставили дыхательные швы. Так оно могло держать. Год. Два. Может, пять, если чистить.

— А потом?

— Потом пришли другие. Не северные. Чистые. С приказом “укрепить”. Они не понимали, что укреплять там нельзя. Там надо давать дышать.

Дед Яр тихо сказал:

— Замуровали?

Прокоп кивнул.

— Не всё. Но достаточно.

Я посмотрел на пластину.

Контур откликнулся глубоко.

[Сопоставление]

Старый рабочий чертёж соответствует:К-4;нижней товарной рампе;северо-западному верхнему складу.

Указание:“не закрывать полностью” — подтверждает необходимость открытого сброса.

Отсутствующий участок:северный приёмный колодец / Зоринский узел.

Вероятность:контур был временно перенаправлен,но не рассчитан на длительную эксплуатацию.

Текущий риск:рост давления при закрытых дыхательных швах.— Временное решение стало постоянным, — сказал я.

Прокоп посмотрел на меня.

— Ты мастер?

— Нет.

— Тогда почему говоришь как тот, кто уже хоронил людей из-за временного?

Я не ответил.

Потому что ответ был слишком длинным и не из этого мира.

— Временные решения становятся вечными, — сказал я, — когда умирают те, кто помнит, где поставили подпорку.

Прокоп отвернулся.

Попал.

Не хотел.

Но попал.

— Мы не строили новый путь, — сказал он глухо. — Мы учили старую беду обходить богатые стены.

Лиска сжала кулаки.

— А Нижние?

— Нижние и тогда были внизу.

Тишина после этой фразы была тяжёлой.

Не потому что в ней было презрение.

А потому что в ней была привычка.

Иногда самые страшные слова звучат не как злость, а как порядок вещей.

И тут Сенька постучал в окно.

Точнее, сначала его голова появилась в верхнем углу окна, потом рука, потом он чуть не сорвался, но сделал вид, что это часть плана.

— За нами хвост.

Лиска уже была у двери.

— Чей?

— Не мой, к сожалению. Я бы лучше выглядел.

— Сенька.

— Один человек у ворот. Второй дальше, у старой бочки. Не стража. Не Пахомов Федя. Одет чисто, но стоит как тот, кто хочет быть грязнее места, где стоит.

— Канцелярия? — спросил я.

— Может. Может, Вельский. Может, кто-то третий, кто решил, что мы сегодня недостаточно нервные.

Прокоп побледнел снова.

— Я говорил.

— Что?

— Камень помнит, но люди за память убивают.

Он резко схватил пластину, будто хотел убрать.

— Не на дерево, — сказал я.

Он замер.

— Что?

Я смотрел на старый железный клин рядом с пластиной. Тонкий синий налёт выступил на его ребре. Не сильный. Но достаточно.

Пластина несла остаточную метку. Или не пластина — линии на ней, память о контуре, металл рядом. Всё вместе.

— Не кладите её на деревянную полку. Камень на камень. Металл убрать.

Прокоп взглянул на клин.

Увидел.

Старый мастер увидел не Контуром, а опытом.

— Дьявол.

— Нет. Остаточная тяга.

— Какая разница?

— С первой можно спорить священнику. Со второй — мастеру.

Дед Яр уже схватил сухой песок из ящика и высыпал на стол вокруг пластины. Лиска деревянной рукоятью ножа оттолкнула железный клин на пол. Прокоп поставил пластину на толстую каменную плиту.

Синий налёт на клине побледнел.

Контур мигнул:

[Остаточный отклик стабилизирован]

Источник:рабочий чертёж / разломная память материала.

Риск:низкий при хранении на каменной основе;средний при контакте с металлом;нежелателен контакт с влажным деревом.

Рекомендация:изоляция;сухой песок;каменная подложка.— Даже чертежи теперь кусаются, — сказал Сенька из окна.

— Слезь, — сказала Лиска.

— Я наблюдаю.

— Ты падаешь.

— Это динамическое наблюдение.

Остап снаружи сказал:

— Слез.

Сенька исчез.

Прокоп смотрел на пластину, потом на меня.

— Ты видишь.

— Да.

— Не как маг.

— Нет.

— Как мастер, только без рук.

— Пока без ног, — сказал я. — Руки иногда работают.

Он впервые почти улыбнулся.

Почти.

— Тогда слушай. Склад — не главный узел. Рампа — не главный. К-4 — старый нижний запор. Красный двор — место, где спрятали грязную работу. Но держит теперь не там.

— Где?

Прокоп молчал.

Дед Яр резко сказал:

— Говори уже. Если нас слушают, молчание больше не спасает.

— Под Варлаамовой часовней, — сказал Прокоп.

Лиска медленно повернула голову.

— Часовня?

— Старая часовня Святого Варлаама на северо-западном склоне, — сказал дед Яр. — У Верхнего перехода.

Прокоп кивнул.

— Под ней старый приёмный узел. Не церковный. Ещё до часовни. Потом сверху поставили часовню, чтобы место не трогали. Или чтобы все думали, что его нельзя трогать. Зорин знал. Он туда ходил. Не один.

— Зоринский узел, — сказал я.

Прокоп посмотрел на меня.

— Мы его так не называли.

— А как?

— Третий приём.

— Почему третий?

— Потому что первый был нижний, второй — складской, третий — под часовней. Там старая беда должна была дышать тихо.

— А сейчас?

— Если швы закрыли, она уже не дышит. Она давит.

И вот в этот момент вся карта стала другой.

До этого мы искали линию.

Теперь у неё появилось сердце.

Не главное, может быть.

Но одно из тех мест, где достаточно тронуть неправильно — и город получит ответ.

Часовня.

Символ.

Камень, на который люди молились, не зная, что под ним старая ошибка учится ждать.

— Почему вы молчали? — спросила Лиска.

Прокоп посмотрел на неё устало.

— Потому что старика с плохой рукой легко назвать пьяным. Потому что часовню не вскрывают по словам каменщика. Потому что Зорин умер, а те, кто приказывал, поднялись выше. Потому что, когда я однажды сказал, что третий приём закрывают глухо, мне сломали руку.

Лиска замолчала.

Даже она.

Прокоп взял пластину, завернул обратно, но уже не убрал.

— Забирайте.

Дед Яр резко поднял глаза.

— Ты уверен?

— Нет. Но если останется у меня, сегодня ночью её заберут вместе со мной. Если будет у вас, может, хоть кто-то поймёт, что мы не все были дураками.

Я осторожно положил руку на край каменного стола.

— Не дураками.

Прокоп усмехнулся.

— Виноватыми?

— Людьми, которые делали аварийную работу под приказом.

— Это оправдание?

Я подумал.

— Нет. Это начало правильного отчёта.

Он долго смотрел на меня.

Потом кивнул.

— Береги пластину. И если пойдёшь к Варлааму, не верь тишине. Там тихо не потому, что безопасно. Там тихо потому, что все привыкли молчать.

Снаружи Остап дважды стукнул в дверь.

Условный знак.

Кто-то приближался.

Лиска сразу взяла пластину, спрятала под плащом. Сенька исчез с окна. Ратников, который “официально не присутствовал”, внезапно оказался у ворот и громко заговорил с кем-то о налогах на каменную пыль.

Умный писарь.

Мы выехали через задний двор.

Прокоп стоял на пороге мастерской.

Старый, сухой, с молотком в искалеченной руке.

Последний камень от стены, которую давно разобрали и сделали вид, что её никогда не было.

Когда мы отъехали, он крикнул:

— Лютов!

Я повернул голову.

— Что?

— Камень можно заставить держать. Но нельзя заставить его забыть, где на него давили.

Я кивнул.

— Людей тоже.

Он ничего не ответил.

Только закрыл дверь.

Дома пластину положили на каменную подложку, обсыпали сухим песком, убрали металл подальше. Мишка записал всё. Ратников переписал имя Климента Зорина. Дед Яр сидел мрачный, как человек, который узнал старую ошибку по почерку.

Горн пришёл ближе к вечеру.

Выслушал.

Посмотрел на пластину.

На фразу “не закрывать полностью”.

На знак третьего приёма.

На отметку часовни Святого Варлаама.

Потом сказал:

— Часовню нельзя просто проверить.

— Почему? — спросил Мишка.

Горн посмотрел на него.

— Потому что люди считают: если на камне стоит святой знак, под ним не может быть грязной работы.

— А может?

— Очень часто именно там её и прячут, — сказал Ратников.

Арина тихо перекрестилась местным знаком.

— Варлаамова часовня старая. Люди туда ходят с детьми.

Да.

И это было хуже всего.

Склад можно опечатать.

Двор можно закрыть.

Канаву можно перекрыть.

Но часовня — это не просто камень.

Это привычка верить, что хоть где-то в городе земля честная.

А мы собирались сказать: под этой честной землёй старый контур давит на шов, который нельзя закрывать полностью.

Лиска стояла у окна.

— Значит, следующая работа там?

Я смотрел на карту.

К-4.

Красный двор.

Рампа.

Верхний склад.

Часовня Святого Варлаама.

Линия поднялась ещё выше.

Не только в камень.

В смысл.

— Да, — сказал я. — Но теперь это не просто ремонт.

— А что?

— Теперь мы будем трогать место, которое люди защищают не потому, что оно безопасно, а потому что им нужно верить, что оно безопасно.

Сенька тихо сказал:

— Звучит хуже разлома.

— Иногда так и есть.

Ночью я долго смотрел на пластину Прокопа.

Маленький рабочий чертёж.

Не героический.

Не официальный.

Не красивый.

На нём не было гербов, подписей, печатей и длинных формулировок.

Только линии, швы, предупреждение и рука мастера, который двадцать один год назад понял: если закрыть полностью, беда не исчезнет.

Её просто заставят молчать.

Камень наконец назвал нам не причину.

Он назвал место, где старая ошибка научилась молиться.

Глава 4. Варлаамова часовня

Склад можно было опечатать.

Канаву — перекрыть.

Двор — закрыть.

Камень — разобрать.

С часовней всё было хуже.

Её нельзя было просто тронуть, потому что люди редко защищают камень так яростно, как тогда, когда верят, что на нём стоит их надежда.

Утром Горн пришёл раньше обычного.

Это уже было плохим признаком.

Хорошие новости люди иногда откладывают, чтобы выпить чаю. Плохие несут сразу, пока они не стали хуже.

Он положил на стол лист с гильдейской отметкой и рядом — ответ канцелярии.

— Разрешение есть.

Лиска, сидевшая у окна, подняла голову.

— На что?

— Внешний осмотр основания часовни Святого Варлаама. Неразрушающий.

Я усмехнулся.

— Власть очень любит слово “неразрушающий”, когда боится, что разрушится не камень, а объяснение.

Горн посмотрел на меня.

— Сомов разрешил ровно столько, сколько не мог не разрешить после Верхнего склада.

— А внутрь?

— Нет.

— Под землю?

— Нет.

— Значит, нам разрешили посмотреть на дверь и не трогать ручку.

— Именно.

— Щедро.

Мишка уже записывал.

Арина, лежавшая у окна, тихо кашлянула. После лекарств Ордынцева кашель стал мягче, но не исчез. Болезнь не уходила. Она просто перестала каждый раз напоминать о себе так громко.

— Часовня старая, — сказала она. — Туда ходят и верхние, и наши. Там детей благословляют перед дорогой.

Лиска фыркнула.

— Верхние детей благословляют, наши — просят, чтобы хотя бы один день не рухнул.

— Тем более, — сказала Арина.

Она не спорила.

Она напоминала.

Это было важнее.

Горн развернул план северо-западного склона.

— Если мы скажем “под часовней разломный узел”, нас не пустят.

— А если скажем “проверка основания после холодового отклика верхнего склада”? — спросил я.

— Тогда нас всё равно не пустят, но уже будут думать дольше.

— Значит, так и говорим.

— Уже сказано.

— Кто будет там?

— Я. Дарен. Ладов как канцелярский наблюдатель. Отец Лаврентий — настоятель часовни. Остап. Дед Яр, если сможет подняться.

— Я поднимусь, — сказал дед Яр от двери.

Он вошёл без стука, как человек, который давно решил: возраст даёт право не соблюдать чужие петли.

— Нога? — спросил Горн.

— Нога против. Голова за. Пока они спорят, я иду.

Лиска встала.

— Я тоже.

Горн покачал головой.

— Официально — нет.

— Я уже привыкла быть неофициально.

— Там часовня.

— Я нож уберу.

— Это не единственная проблема.

— Тогда назови остальные, я уберу по очереди.

Горн посмотрел на меня.

— С ней спорить всегда так?

— Обычно хуже.

Лиска пошла.

Конечно.

Меня опять везли.

В этом начинала появляться неприятная закономерность. Я уже мог различать районы города по качеству тряски. Нижние били в бок грубо и честно. Верхние делали это ровно, благородно и оттого не менее болезненно.

Часовня Святого Варлаама стояла на северо-западном склоне между Верхним городом и старым товарным подъёмом.

Место было тихое.

Не пустое.

Именно тихое.

Каменные ступени, низкая ограда, несколько старых деревьев, маленький дворик, скамьи у стены. Люди входили и выходили медленно. Кто-то оставлял свечу. Кто-то просто стоял у двери, не решаясь войти. У одной женщины на руках спал ребёнок. Старик у стены шептал молитву так, будто повторял не слова, а последнюю верёвку, которая ещё держала его над землёй.

Тихие места бывают разные.

Одни тихие, потому что там мир.

Другие — потому что все давно привыкли не задавать вопросов.

Часовня была сложена из светлого камня, но нижний пояс — старый, серый, местами с красноватыми вставками. Не декоративными. Рабочими. Чужими в этом месте, если знать, куда смотреть.

А я уже знал.

Это было неприятно.

Раньше я видел трещины там, где никто не хотел смотреть.

Теперь я видел их в местах, где люди смотрели слишком много — но не на то.

У входа нас встретил отец Лаврентий.

Невысокий, сухой, с тёмной бородой, в простой рясе. Не старик, но уже с лицом человека, который много лет слушает чужие просьбы и не имеет права устать. Глаза внимательные. Не мягкие. Но и не холодные.

Он поклонился Горну, кивнул Ладову, посмотрел на меня.

Не как на вора.

Не как на чудо.

Как на проблему, которую привезли к его порогу.

— Макар Лютов?

— Да.

— Вы тот, кто видел верхний склад?

— Я тот, кого туда возили.

— Разница важна?

— Для моей раны — нет. Для отчёта — возможно.

Он чуть заметно вздохнул.

— Мне сказали, что вы хотите осмотреть основание часовни.

— Хочу — плохое слово. Надо.

— Люди приходят сюда не потому, что камень крепкий. Они приходят, потому что больше некуда.

— Я понимаю.

— Нет, — сказал он спокойно. — Пока не понимаете.

Я не стал спорить.

С людьми, которые защищают чужую надежду, нельзя начинать с победы в разговоре.

Иначе дальше они будут защищаться от тебя, даже если ты прав.

— Тогда объясните, — сказал я.

Отец Лаврентий посмотрел на очередь у входа.

— Если вы скажете, что под часовней беда, завтра сюда придут не молиться, а кричать.

— А если я промолчу и беда выйдет сама?

Он повернулся ко мне.

— Тогда кричать будут уже мёртвые.

Вот теперь мы начали говорить честно.

Горн сказал:

— Мы не будем вскрывать камень. Только внешний осмотр. Метки без повреждения. Никакого металла в нижнем поясе без согласования.

Ладов добавил:

— Осмотр проводится в рамках проверки основания после холодового инцидента у северо-западного склада.

— Канцелярия умеет говорить так, чтобы люди не понимали, бояться им или нет, — сказал отец Лаврентий.

— Это не всегда недостаток, — ответил Ладов.

— Для канцелярии — да.

Мы вошли внутрь.

Часовня была маленькая.

Низкий свод, несколько икон, каменный пол, деревянные скамьи, свечная стойка у северной стены. Воздух пах воском, старым камнем, дымом и чем-то холодным, едва заметным — будто в комнате долго держали закрытой дверь в погреб, а потом забыли, что погреб вообще есть.

Пламя свечей горело странно.

Не все.

Только у северной стены.

Обычные свечи тянутся вверх. Иногда к сквозняку. Иногда дрожат от движения воздуха.

Эти наклонялись к камню.

И у нескольких пламя имело синеватый кончик.

Я посмотрел на отца Лаврентия.

— Давно?

Он понял, о чём я.

— С зимы.

— Сейчас не зима.

— Я умею считать месяцы, Лютов.

Лиска, стоявшая позади, тихо фыркнула.

Отец Лаврентий продолжил:

— Сначала решили, что сквозит. Потом заметили, что только здесь. Потом люди начали говорить, что Варлаам принимает холодные свечи за тех, кто молится о больных.

Я посмотрел на камень под свечной стойкой.

— Люди умеют удивительно быстро превращать дефект в обряд, если дефект не убивает сразу.

Отец Лаврентий резко повернулся.

В его глазах вспыхнуло раздражение.

— Осторожнее.

— Я не смеюсь над верой.

— Звучит похоже.

— Я говорю о дефекте. Люди дали ему смысл, потому что иначе пришлось бы дать ему страх.

Он замолчал.

Не согласился.

Но услышал.

Я сузил взгляд.

Не вся часовня.

Не иконы.

Не люди.

Не молитвы.

Только камень.

Только северная стена.

Только основание.

[Фокусированный анализ]

Объект: часовня Святого Варлаама.

Верхняя структура: устойчива.

Основание: частично недоступно.

Помехи:многослойная кладка;старые ремонтные вставки;остаточная разломная тяга;высокая эмоциональная активность места.

Рекомендация:проверить северо-западную опорную линию;избегать металлического контакта с нижним камнем.Я моргнул.

“Эмоциональная активность места.”

Контур не понимал святость.

Но он понимал нагрузку.

Оказывается, человеческое отчаяние тоже оставляет шум.

— Что? — тихо спросила Лиска.

— Верх держится. Низ молчит не полностью.

— Опасно?

— Пока не так, как склад. Но глубже.

Дарен присел у северной стены, не касаясь камня. Дед Яр, опираясь на палку, смотрел на нижний пояс.

— Вставки видишь? — спросил он.

— Красноватые?

— Да. Не родные. Поздние. Хорошо подогнаны, но чужие.

— Северная артель?

— Похоже.

Отец Лаврентий шагнул ближе.

— Вы хотите сказать, что часовню ремонтировали тайно?

— Я хочу сказать, что камень у основания не весь одного времени, — сказал дед Яр. — А зачем — надо смотреть.

— Основание трогали после закладки?

— Трогали, — сказал я. — Вопрос — что закрывали.

Отец Лаврентий сжал губы.

В этот момент одна из свечей у северной стены коротко треснула.

Воск у основания пламени побелел и пошёл мелкими трещинами, как лёд по тонкой луже.

Ладов шагнул назад.

Лиска уже была рядом со стойкой.

— Не тушить, — сказал я. — Отодвинуть стойку. Деревянной ручкой. Не металлом.

— Поняла.

Она подхватила длинную деревянную лопатку для свечей и осторожно сдвинула стойку от стены на полшага.

Пламя дёрнулось.

Синеватые кончики стали слабее.

Дед Яр наклонился.

— Подставка металлическая.

— Усиливает, — сказал я.

Дарен быстро достал маленькую каменную плитку из сумки.

— Можно заменить основание.

Отец Лаврентий резко сказал:

— Это свечная стойка. Она стоит здесь много лет.

— Именно поэтому все привыкли, что она стоит неправильно, — ответил я.

Он посмотрел на меня тяжело.

— Осторожнее, Лютов.

— Я стараюсь.

— Плохо выходит.

— Но честно.

Он помолчал.

Потом сказал:

— Дарен. Покажите, что хотите сделать.

Дарен аккуратно объяснил. Без слов “разлом”, “узел” и “опасная тяга”. Сказал: металлическая стойка охлаждает воск, каменная подкладка уменьшит воздействие на свечи.