«Детский» сценарий: как прошлое управляет моей жизнью

Юлия Халваши

«Детский» сценарий: как прошлое управляет моей жизнью

ЮЛИЯ ХАЛВАШИ

«Детский» сценарий: как прошлое управляет моей жизнью

Минск, 2026

Предисловие

Эта книга основана на личном опыте автора, его воспоминаниях, переживаниях и субъективном осмыслении событий прошлого. Некоторые имена, детали, обстоятельства и узнаваемые признаки людей, организаций и мест могут быть изменены в целях защиты частной жизни.

Книга не является медицинской, психологической, психотерапевтической или юридической консультацией. Автор делится собственным путем, выводами и способами самопомощи, которые не заменяют обращение к квалифицированному специалисту.

В тексте затрагиваются темы детской травмы, насилия, абьюзивных отношений, телесного стыда, сексуализированных ситуаций, религиозного давления, тревожности и семейных конфликтов. Если во время чтения вам становится тяжело, пожалуйста, сделайте паузу, позаботьтесь о себе и, при необходимости, обратитесь за поддержкой к психологу, психотерапевту, врачу, юристу или другому специалисту.

Эта книга не написана с целью обвинить, унизить или причинить вред конкретным людям. Ее цель – показать, как события детства могут влиять на сознательную взрослую жизнь, и дать читателю возможность задуматься о собственных сценариях, границах и праве на внутреннюю свободу.

К читателю

Вы когда-нибудь ловили себя на мысли:

«Почему я снова терплю?»

«Почему мне стыдно просить?»

«Почему я выбираю тех, рядом с кем мне больно?»

«Почему я вроде бы взрослая, но внутри все еще жду разрешения жить?»

Я ловила себя на этом тысячу раз.

Я злилась на себя. Стыдила себя. Обещала себе больше не повторять старых ошибок – и снова повторяла. В отношениях. В деньгах. В быту. В работе. В попытке быть сильной, удобной, незаменимой. Я думала, что проблема во мне: в моем характере, в моей тревожности, в моей «сложности».

А потом однажды я перестала оправдывать. Перестала сглаживать. Перестала убеждать себя, что «ничего страшного». И просто позволила себе вспомнить. Все, что было. Без фильтра. Без «но они же любили». Без попытки сделать боль приличной. Просто – как есть.

И вдруг стало видно: я не сломленная. Я обученная.

Меня учили молчать – и я молчала.

Меня учили терпеть – и я терпела.

Меня учили стыдиться – и я стыдилась.

Меня учили, что любовь может быть с криком, ремнем, контролем, унижением и страхом, – и я потом долго принимала это за норму.

Эта книга – не терапия и не инструкция, как правильно жить. Я не психолог, который смотрит на вас сверху. Я женщина, которая прошла через свой собственный лабиринт и решила оставить на стенах отметки: здесь было больно, здесь я заблудилась, здесь я предала себя, здесь впервые сказала «нет», а здесь – начала возвращаться к себе.

Возможно, на моей карте вы узнаете свои перекрестки.

Может быть, у вас была другая семья, другие слова, другие травмы. Но если вы знаете, что такое быть удобной. Если вам знаком стыд за свое тело. Если вы боитесь просить деньги, помощь, любовь. Если вы не умеете отдыхать, пока все вокруг не спасены. Если вы выбирали мужчин не сердцем, а раной – эта книга для вас.

Я не обещаю, что после нее прошлое исчезнет.

Оно не исчезает.

Но его можно увидеть.

Назвать.

Отделить от себя.

И однажды перестать жить так, будто детство все еще продолжается.

Пойдемте.

Я покажу вам свою карту.

А вы, возможно, начнете рисовать свою.

От автора

Я долго боялась браться за эту книгу.

Не потому, что мне нечего было сказать. Наоборот – слов было слишком много. Они годами стояли у меня в горле: обидами, сценами, воспоминаниями, телесным стыдом, ночными мыслями, внезапными слезами, злостью, которую «нельзя», и правдой, которую «не принято выносить из семьи».

Мне говорили бы:

«Как можно так о родителях?»

«Они же тебя вырастили».

«У всех было тяжелое детство».

«Не преувеличивай».

«Зачем ворошить прошлое?»

«Надо простить и жить дальше».

Я знаю эти фразы заранее. Я сама много лет говорила их себе.

Я оправдывала. Объясняла. Сглаживала. Думала: ну да, было больно, но ведь были и хорошие моменты. Ну да, кричали, били, унижали, но ведь работали, кормили, покупали вещи. Ну да, я боялась, но разве это считается травмой?

Считается.

Боль не перестает быть болью только потому, что рядом с ней стояла тарелка супа.

Насилие не становится любовью только потому, что человек потом просил прощения.

Контроль не становится заботой только потому, что его называли «мы за тебя переживаем».

А детский страх не исчезает только потому, что ребенок вырос, получил диплом, родил детей и научился красиво улыбаться.

Эта книга может ранить моих родителей. Я это понимаю. Но мое молчание уже ранило меня. Я не пишу ее, чтобы отомстить. Я не пишу ее, чтобы разрушить семью. Я не пишу ее, чтобы назначить виноватых и самой остаться святой. Я пишу ее, потому что правда, которую не называют, продолжает управлять жизнью изнутри.

Я пишу о фактах и о том, какие выводы сделала из них моя детская психика. Возможно, кто-то другой на моем месте сделал бы другие выводы. Но я сделала именно эти: что любовь надо заслуживать, что просить стыдно, что мужчина опасен, что женщина должна терпеть, что тело – источник вины, что безопасность в любой момент может исчезнуть.

Потом я жила по этим выводам, даже когда уже не была ребенком.

Пока однажды не пришла к психологу. Мужчина, гештальт-терапевт, дорогой. На одной из сессий он сказал: «Работа с пациентом – это длинная научно-исследовательская работа». Я ехала домой и думала: зачем платить ему за то, что я могу сделать сама? У меня есть логика, есть опыт, есть время. Я юрист – я умею собирать факты, находить причинно-следственные связи. Почему бы мне не провести это исследование самостоятельно?

Я села и выписала все, что приходит из детства. Все, что могло иметь отношение к моим установкам. Без фильтра, без «но они же старались». Просто факты. 50+ фактов. А потом проанализировала: как каждый из них отозвался в моей взрослой жизни. Так родилась эта книга. Я не отдала ее тому психологу. Но я поняла: иногда самый честный терапевт – это чистый лист бумаги и готовность посмотреть правде в глаза.

Если вы читаете это и думаете: «Как можно так откровенно?» – возможно, вам повезло. Возможно, ваше детство не требовало от вас амнезии, чтобы выжить.

А если у вас сжимается горло, если вы узнаете себя, если вам хочется закрыть книгу и одновременно читать дальше – значит, вы понимаете, о чем я.

Эта книга не против родителей. Она – за ребенка, которого тогда никто не защитил. За женщину, которая устала быть сильной ценой собственной жизни. За право назвать боль болью. За возможность выйти из сценария, который когда-то написали без нашего согласия.

Я больше не хочу молчать.

И если мой голос поможет хотя бы одной женщине перестать спрашивать «что со мной не так?» – значит, я написала эту книгу не зря.

ЧАСТЬ 1

Откуда все началось

Глава 1. Карта тела:

почему мне было стыдно за себя

Мое тело было полигоном для чужих оценок и запретов. Вот лишь некоторые эпизоды.

36-й размер, которого не было

С детства мама внушала мне, что быть толстой либо крупной – это не комильфо. Она всегда гордилась тем, что она была миниатюрной. Ее 35-й размер обуви представлял для нее особую гордость. Она любила также приводить в пример мою крестную (бывшую жену папиного брата), у которой был 40-й размер ноги, сопоставляя его с мужским размером ноги.

Зачастую она критиковала мои излишки на боках, все время навязывая мне необходимость заниматься дома зарядкой, делать особые физические упражнения. Эти советы всегда вызывали у меня отторжение. Ее советы почти всегда являются непрошенными, в навязчивой форме.

Эта привычка сохранялась у мамы и тогда, когда я стала взрослой, даже когда родила ребенка. Хотя я не могу сказать, что у меня были или есть сейчас какие-то чрезвычайные недостатки – я всегда стараюсь следить за собой.

Что касается моего размера ноги, то он 37-й. Однако только недавно я это осознала. Длительное время я покупала обувь 36-го размера. Почему? Потому что я была убеждена, что у меня 36-й размер ноги. Даже помню, как уже будучи взрослой спорила с мамой, доказывая, что у меня 37-й, а не 36-й размер ноги. Она не верила. Сейчас я понимаю, что она долгое время мне внушала, что у меня 36-й размер ноги, и покупала мне соответствующую обувь.

Стоит отметить, что мои пальцы на ногах выглядят не совсем эстетично. На них имеются старые мозоли, от которых, кажется, уже невозможно избавиться. В лет 19 я пыталась решить эту проблему. Я ходила к косметологу в частную клинику, когда начала подрабатывать, платила деньги и терпела дикую боль днями и ночами от эффекта прижигания этих мозолей жидким азотом. Несмотря на все эти болезненные процедуры, которые длились месяцами, мозоли никуда так и не исчезли.

Эту картину дополняет немного выступающая косточка на правой ступне, из-за которой один палец выглядит кривоватым. В восьмом классе мне поставили диагноз – болезнь Келлера II1.

Тогда ступня у меня очень болела, и врачи предложили сделать операцию, но мама отказалась от хирургического вмешательства. Сейчас травматолог говорит, что ничего уже делать не стоит. С медицинской точки зрения это не критично, но внешне для меня это все равно болезненная тема.

Муж иногда подшучивает над моими ступнями – кривоватым пальцем, мозолями, косточкой. Ему трудно объяснить, сколько стыда и боли для меня скрыто в этой теме. Для него это просто ноги. Для меня – многолетнее ощущение собственной неправильности.

Красные колготы: мамина игра в куклу

У мамы была странная мания одевать меня откровенно. Она постоянно шила и покупала мне соответствующую одежду.

Помню, мне было около 13 лет, мы пошли на рынок, вернулись домой с покупками. Мама меня одела в короткую джинсовую юбку, красные колготы в крупную сетку, босоножки на каблуках и открытую майку (топ) с горизонтальными белыми и розовыми полосками. Я выглядела как дешевая кукла. Папа разозлился, начал кричать и, кажется, даже разорвал колготки.

Также в школе произошла неприятная история. Мама пошила мне черные расклешенные штаны с кружевами и разрезами. Директор остановила меня в коридоре и сделала замечание за мой внешний вид с фразой: «Это тебе не подиум». Когда я маме рассказала об этом, она только засмеялась и потом рассказывала эту забавную историю родственникам.

В подростковом возрасте из-за откровенной одежды – маек с декольте, каблуков, коротких юбок – я неоднократно попадала в неловкие ситуации. Множество мужчин обращали внимание на мою растущую грудь. Часто мне приходилось слышать комментарии в свою сторону о восхищении моей фигурой, моим бюстом; я ощущала мужские взгляды, полные похоти, и женское осуждение.

Помню, как в автобусе очень близко ко мне стоял пожилой мужчина, чуть ли не носом уткнувшись в мою грудь, он что-то комментировал с ухмылкой. Я строго сделала ему замечание.

Также мне запомнилась история, когда мне было около 15 лет. Я шла по улице, и меня остановил молодой мужчина. Он начал разговор, сначала отвлекая меня вопросом, как пройти куда-то, а потом заявил, что занимается подбором моделей для показа купальников. Он предложил пройти кастинг – показать ему грудь. Я отказалась и ушла.

Я не осознавала в тот период, почему на меня так реагируют люди – я не связывала это с откровенностью своего образа.

К слову, моя мама также постоянно откровенно одевалась и продолжает одеваться до сих пор. Я даже пыталась читать ей лекции по этому поводу по телефону: «В твоем возрасте это неуместно…» Но она спорила, разозлилась и повесила трубку.

Религиозный контроль над моей плотью

Я выросла в семье, придерживающейся католического вероисповедания. Отношение у католиков к религии более выраженное, чем, например, у православных. С раннего детства по воскресеньям я вместе с родителями посещала костел, молилась, участвовала в религиозных песнопениях. В возрасте 8-9 лет по настоянию мамы мы вместе с братом несколько раз в неделю посещали религиозные занятия. Эти занятия длились примерно два года и завершились первым причастием – «Pierwsza komunia święta». Нас благополучно подготовили, после чего было торжественное событие и домашнее празднование.

В подростковые годы я старалась раз в месяц ходить на исповедь, признаваясь в грехах перед священником.

Однажды я пришла на исповедь. После перечисления всех своих грехов я закончила монолог фразой на польском языке: «Венцей гжехув не паментам, за вшистко бардзо жалуэ» («Больше грехов не помню, обо всем очень сожалею»). Ксендз спросил у меня: «Вела ли ты себя непристойно с мальчиками?» Я ответила: «Нет». Потом он спросил: «А с девочками?» Я была шокирована такими вопросами и ответила так же: «Нет». Уже тогда у меня в голове прозвенел звоночек – что происходит в голове у этих священников? Для чего они задают такие странные вопросы детям?

Необычные разговоры с ксендзами происходили и позже.

Особенно запомнилась одна предрождественская история. Мама в преддверии католического рождества заказала в костеле освящение квартиры священником. Когда я была одна дома, раздался звонок в дверь. Я открыла – на пороге стоял ксендз с мальчиком лет 13-14. Они зашли. Услышав, что я одна, ксендз попросил мальчика выйти и подождать его за дверью. Он сам освятил квартиру и начал со мной беседу.

Он спросил, влюблялась ли я раньше. Я решила, что лучше не отвечать честно, чтобы не показаться непристойной, и сказала: «Нет».

Затем он спросил, чем я занимаюсь. Мне было 18 или 19 лет, училась я на первом курсе университета.

Он поинтересовался: «Наградил ли Бог тебя хорошим здоровьем?» Я ответила: «Да, не жалуюсь». Он решил проверить это и попросил меня наклонить корпус, имитируя проверку осанки на сколиоз, при этом трогал мою спину. Потом он спросил: «Занимаешься ли ты спортом?» Я ответила положительно. Тогда он начал прикасаться через мой халат к моему прессу, а потом его рука стала подниматься выше – до груди. Я старательно терпела, пыталась понять, что происходит, мысленно спорила сама с собой, что это за странные действия. Но как только его руки достигли моей груди, я вся передернулась. Увидев мою реакцию, он прекратил.

Он продолжил диалог, как будто ничего не случилось. Спросил меня, не хочу ли я посещать религиозные вечерние занятия во время адвента (предрождественского периода ожидания, аналогичного посту), приходить нужно к 21.00. Также он сказал, что костел часто организовывает детские лагеря, в рамках которых дети ездят в лес, в иные поездки. Сказал, что это очень интересно.

Стоит отметить, что этот священник был заметной фигурой в католической среде нашего города, и именно поэтому я особенно доверяла ему. Он пользовался авторитетом, и я считала его святым человеком. Все это – убеждения семьи, религиозное воспитание, вера и молитвы – создали у меня впечатление, что священник – посредник между Богом и людьми. Но после этого я поняла: священники – люди со своими слабостями и пороками. Тогда я впервые осознала, что представители церкви – не только проводники Бога, а такие же люди, как и мы все. Это событие сделало мое отношение к религии более критичным. Я не отрицала существование Бога, но перестала верить в институт церкви и священников как в непогрешимых посредников. Много лет я не посещала костел. Только недавно иногда стало тянуть туда – не к священникам, а к атмосфере: к органной музыке, католическим молитвам на польском, к ощущению духовности и покоя. Но на исповедь я больше не ходила.

Чужие мужчины, которые пугали

В 90-е дети росли более безнадзорными, и мне хватало страха не только дома. В школе во втором классе молодой парень вывалил перед нами, девочками, половой орган и дал записку: «Хотите потрогать?» В третьем классе за мной шел от самой школы незнакомый мужчина: я бегу – он бежит, я медленнее – он медленнее. Женщина с сыном заметила, сказала: «Иди рядом, он на тебя глаз положил». Она проводила меня недолго, пришлось бежать домой. А в яблоневом саду возле школы я не раз видела мастурбирующих мужчин. В лесопарке мы с подругой увидели голого мужчину с большим животом, который бежал по тропинке. А в лагере двое рабочих-строителей лет под 60 заманивали нас с подругой в будку чупа-чупсом, показывая языком непристойные движения. Мы убегали. Всегда убегали. Часть историй рассказывали родителям, часть – нет. Стыдно было, страшно.

Боль в животе: когда тело кричит, а ты молчишь

В студенческие годы мой обычный распорядок был таким: первую половину дня я проводила в университете, а во вторую убиралась дома и готовила ужин всей семье. Эти бытовые обязанности мне поручали примерно с лет семи-восьми.

Однажды я вернулась из университета домой и сразу же упала на диван – я почувствовала острую боль в животе («женские дни» у меня часто сопровождались болью, но в этот раз боль оказалась особенно невыносимой). Я пролежала несколько часов и плакала, в буквальном смысле слова лезла на стены от боли.

И вдруг с работы вернулся мой папа. Он зашел в мою комнату со скандалом: какого черта дома не убрано и ничего не приготовлено?!

Важно отметить, что в это время мои братья сидели дома, нигде не учились, только играли за компьютером сутками.

Во мне взбушевало чувство обиды и несправедливости. Мне было так больно морально, гораздо сильнее, чем физически. Я начала рыдать.

Спустя какое-то время папа начал пытаться выяснить, в чем причина моей истерики. Но я молчала и просто плакала. Я не отвечала в силу того, что не могла рассказать ему о «женских днях» – это было слишком лично, а также из-за обиды за несправедливое отношение ко мне.

Мне было проще терпеть боль и папин крик, чем произнести вслух, что у меня месячные. О собственном теле говорить казалось стыдным. Так я училась молчать о своих потребностях и ждать, что кто-нибудь догадается сам.

Тайна, которую видели с небес

Когда моей первой дочери Лере было 3-4 года, мы посетили с ней детского психолога, об этом расскажу позже. Мы обсудили разные нюансы, и психолог рассказала мне, что оказывается, для некоторых девочек в 5-6 лет свойственно заниматься самоудовлетворением. Эта информация вызвала у меня шок. Но психолог отметила, что я не должна переживать – это касается тревожных детей. Она отметила, что у моей дочери признаков тревожности она не видит.

Но это заставило меня задуматься. Дело в том, что как раз-таки я с очень раннего возраста занималась этим. У меня была постоянная потребность в этом, я не могла отказаться от этого. С другой стороны, меня сильно мучила совесть за это. Я боялась, что кто-то узнает об этом. Это продолжалось достаточно долго. В подростковом возрасте это также было, но в данный период – это норма, чего не скажешь о детском периоде.

В связи с этим я испытывала во время и после совершения данных действий сильное чувство стыда и страха. Помимо страха, что меня увидит кто-то из взрослых, дополнительный страх был на религиозном уровне. Я происходила из католической семьи, где царило много табу. Особенно важным было табу на сексуальные отношения вне брака, сюда же по логике вещей относилась мастурбация.

Помню, как после смерти моей двоюродной сестры, а также смерти моего дедушки во время мастурбации меня сопровождал еще один страх, что за мной наблюдают с небес. Мне казалось, что прямо сейчас мои родственники, пусть и умершие – их души, смотрят на это. Мне было безумно стыдно, но я продолжала это делать…

Сейчас, будучи взрослой, я понимаю, что это был мой способ справиться с тревожностью, с психологическим напряжением, царившим вокруг меня.

Животные: от любви до отвращения

В детстве я очень любила животных.

Одно время мне хотелось завести котика.

В нашей семье по очереди было две крупные собаки: московская сторожевая и немецкая овчарка.

Был период в моем детстве, когда я даже мечтала, чтобы у нас в доме жила обезьянка.

Когда мне исполнилось лет 16 или 17, моя подруга Катя принесла мне маленькую бутылку воды со словами: этот подарок тебе передал наш одноклассник Илья. Я засмеялась, решив, что это тонкий намек: он дарит мне бутылку минеральной воды, подразумевая, что на следующий день после празднования торжества меня ждет похмелье. Лишь спустя пару часов я узнала, что в этой бутылке плавают маленькие рыбки Гуппи. Они родились у рыбок Ильи, и он решил поделиться.

Я купила аквариум в виде большого бокала, водоросли, корм и начала ухаживать за этими рыбками.

Они очень активно размножались. Часть рыбок умирала. Зрелище было не очень приятное. Мне приходилось постоянно отслеживать этот процесс и периодически доставать из аквариума мертвых рыбок.

Из-за отсутствия установленного фильтра в этом мини-аквариуме вода часто загрязнялась, был неприятный запах, фекалии рыбок плавали на поверхности воды. Я вынуждена была часто менять воду. Для этого я использовала маленький металлический черпак (других подручных средств у меня не было), перемещала рыбок временно в другой сосуд, тем временем отмывала бокал, который с каждым разом отмывать становилось все сложнее, заполняла его новой свежей отстоявшейся водой и запускала туда рыбок. Это была непростая процедура, которая регулярно меня подвергала стрессу. Рыбки барахтались, выпрыгивали на пол. Я где-то слышала, что их нельзя трогать руками, а возможно, я перепутала их с птенцами, не знала, что делать в таких ситуациях. Вместе с тем я боялась, что каждая проведенная без воды секунда для рыбки означает риск умереть.

Иногда я просила помощи у мамы.

В итоге я начала ждать, когда рыбки скорее уже умрут, чтобы этот стресс закончился. Но они не умирали – они все размножались.

После смерти рыбок я вздохнула с облегчением и решила больше никогда не заводить их.

Когда у нас появилась собака – немецкая овчарка, я с ней гуляла, бегала на стадионе, кормила ее, учила командам, убирала за ней, буквально выцеловывала ее.

Но все поменялось с рождением моей дочери – Леры. У меня появился страх за Леру, как бы собака с ней ничего дурного не сделала. Я не доверяла животным с их инстинктами. Кроме того, я где-то слышала, что от животных через дыхание передаются микробы и глисты. К тому же, у меня была фобия червей, глистов, различных личинок.

А когда я или мама мыли полы тряпкой, нагнувшись, наша собака (кобель) пристраивалась сзади и хотела произвести половой акт. Половой орган нашего питомца в это время вылазил. Зрелище было отвратительное. Это также оставило след на моем отношении к собакам и животным в целом.

Таким образом, с момента рождения Леры у меня к животным появилось некое отвращение и склонность к дистанцированию от них.

Черви: фобия из детства

Уже много лет я страдаю фобией червей. Не могу сказать, что в настоящий момент это доставляет мне сильный дискомфорт, однако раньше меня это действительно напрягало. Сейчас я стараюсь об этом долго не думать; отгоняю мысли о червях, при виде их просто отвожу взгляд. Они вызывают у меня отвращение.

Когда я была очень маленькая, я нашла на улице нечто похожее на «сережки» березы и одновременно на какой-то кокон. Я играла с этим предметом дома, сидя на диване. В это время моя мама подметала пол. Я расковыряла эту штуковину, и из нее выползли черви. Я испугалась, закричала, заплакала, напугав тем самым и маму. Когда мама увидела, в чем дело, она начала на меня кричать.

Также помню детскую историю с пиявками. Мы с семьей находились в деревне. Мы с папой пришли домой с рыбалки с озера. Папе в ногу впилась пиявка. Мама визжала от страха. Папа смеялся. Это меня сильно напугало.

А когда мне было лет 10, мы поехали в деревню. Был дождь. Я села к папе в машину, чтобы послушать там музыку, пока моя семья находилась в доме. Я открыла бардачок, где нашла коробку с червями для рыбалки. Эта коробка оказалась открытой, и черви расползлись по всему бардачку. У меня началась паника – мне было противно, я убежала в дом, где рассказала обо всем родителям.

В школе на уроке физкультуры в классе седьмом учитель дал задание бегать круги на стадионе. Было пасмурно. Шел дождь. Я бегала вместе с подругой. За нами бегал одноклассник Женя – рыжий веснушчатый веселый парень с лиастемой (щелью между стоящими рядом зубами в переднем ряду). Он подбирал с земли червей, которые вылезли во время дождя, и швырял в нас. Мы смеялись, визжали и одновременно чуть не плакали от ужаса, убегая от него.