Пределы

- Ведь мы же - самые быстрые на всём белом свете. Как такое может быть? Да и черт с ним, поскакали в город столичный. Там университет есть - умных людей плодит. Вот и разберёмся, куда сей ум приложить можно.

А вот и город, а вот и университет.

А вот и умный стоит, заглядывается на красоту дикую Забавы.

- Здоровья тебе, умный! Что смотришь на меня, как баран на новые ворота? Людей забыл, на книги променял? Так долго учился, что состарился, ещё взрослым не став?

А что умеешь ты? Подойди поближе, не робей! Дай взглянуть на тебя, хоть и не привык ты к этому. Слишком умный? А руки у тебя случайно не из головы твоей огромной растут? Нет? А не из жопы? Тоже нет? Тогда ладно, а то я уж подумала... И что же делать мне с тобой? Разговаривать? Вопросы задавать? Ох, и видно же знания твои. Яркие такие, аж слепят меня. Так слепят, что не вижу больше ничего!

Тогда держи вопрос: что мне нравится в этом мире больше всего? Не знаешь. А что для меня самое противное? Тоже не знаешь! Что значит это: ты не по людям, а по законам природы?! Я должна быть твоим единственный законом природы! Меня ты должен знать от и до! Катись ка отсюда на большой голове своей!

Хэй-хоп! На-на-на! Скакать нам с тобой, Заря, надо в место, где повеселее! Тут слишком все серьёзные да грустные.

Скорость, скорость, скорость! Лети жизнь, да не останавливайся. Неси, Заря, куда глаза глядят. А лучше туда, где ярмарки да веселье. Да вот же оно: целый город из палаток на берегу реки, да корабли вдоль берега, да повозки нескончаемые на дороге к палаткам. Народу - тьма. А вот и люди весёлые, да такие, что специально веселятся да прохожих веселят.

- Хэй-хо! Привет, шутник! Веселишься? И мне предлагаешь, потому что понравилась? Ох, и люблю я это дело! Смеяться так смеяться, хохотать так хохотать! А ну ка, расскажи мне, покуда надо мной смеяться тебе можно? Не думал? А друзьям что за шутки обо мне расскажешь? Опять не думал? Ну ка, свяжу я тебя сейчас и скину со скалы. Надолго ли смеха твоего хватит в жизни, если вдруг поломаешься, а? А случится голод или беда какая, детей своих анекдотами кормить будешь? А врага шутками застыдишь, и он, покраснев, домой ускачет?

Говоришь, не скучно зато с тобой да весело. Так мне и одной не грустно!

Ой, как весело с тобой! Со скоморохами на ярмарке тоже весело, а они обо всём подряд даже над посторонними людьми не шутят. Веселятся люди, да замуж скоморохов что-то не берут. Иди шути вон над тем богатырём, да только если бегаешь быстро. Или шути над государем своим. Я слышала, он тот ещё шутник. Без благодарных плетей тебя не оставит!

Опа! Скачи, Заря, дальше. Уж слишком тут несерьёзно!

- Смотри, Заря. Опять молодец этот на черном коне! Давай, гони за ним! Да покажи, кого он обогнать вздумал. Чтоб место знал своё! Давай!

И снова гонка, и снова парень даже не видит их. Заря мчит как может. Пена изо рта, пена на боках. Но нет, не догнать его. Он как ветер. Только что был здесь, а сейчас его уже нет. Даже не разглядеть толком.

- Да и ладно, подруга моя. Ты молодец, ты самая быстрая. А он просто везунчик. Поедем подальше, чего нового увидим.

Поехали подальше. Через поля, через горы, через леса. И вышли к морю. Вот где свобода, вот где ветер в волосах да солнце на лице! Счастье-то какое, смотреть на это да чувствовать.

- Эх, благодать! Да не наша и не про нас. Сила и красота, да только пошла она подальше, Заря. Пускай болтаются там на волнах своих с гордым видом беспомощные, да только кроме воды и пространства тут и нет ничего. Ха-ха! Поскакали в ближний порт. Там богатого найдём, должны они быть там. Глянем, что за зверь. Не видели ещё.

- О, что смотришь, молодой человек? Никак замуж зовёшь? Я тут только богатых ищу. И ты богат? Да что-то незаметно по тебе, только по наглости твоей. Сейчас разбогател? Ишь ты быстрый какой. Играл что ли, да выиграл? Так ты через день опять бедным будешь, нос мне тут не задирай! Вот когда из темницы выйдешь, тогда найди меня и опять поговорим. Какой темницы? Так это ты в город к умному иди, он тебе всё объяснит.

- А ты, пузатый да старый, чего вылупился? Понравилась? А чем похвастаешься? Тут всё твоё? И баржи, и заводы, и поля? Это ты молодец. А бабы вон те не твои случайно? Молчишь, паразит такой. А ты кроме своих барж, заводов да полей дома бываешь? Редко да богато. Вот оно как. И всё будет у меня, что только не захочу. И работать не надо. А думать ты про них перестаёшь когда-нибудь, про заводы свои да поля? Про себя да про деньги свои престаёшь думать? Про меня думать будешь? Будешь. Да ты не на ноги мои смотри и грудь! Не тем местом думаешь! Тем местом вон к бабам иди!

Поскакали дальше, Заря, посмотрим место поспокойнее. Глядишь, там не такие вёрткие будут.

Леса, поля. Поля, леса. Да вот край спокойный, степь да горы к ней примыкают. Ну, рай на земле. Глянем? А вон мужик, смотри, в кузнице куёт что-то. Дельный, наверное.

- Здоровья тебе, кузнец! Дело делаешь? А помощница по жизни не нужна тебе? Я, кто ж ещё. Чем похвастаешь? Всё умеешь да за всё берёшься. Молодец! А мне что с этого? Дома порядок и всё есть. Это хорошо. А я тебе зачем? Заботится будешь обо мне? Как я узнаю, что ты не врёшь, а будешь заботиться? Соседей спроси, сельского главу спроси, друзей спроси - обо всех заботишься, всем помогаешь? Любят тебя здесь, да? Хвалят всё время? И дом твой посмотреть? Хороший, завидный дом. Ладное всё, крепкое и надёжное. А хозяйство-то какое! Загляденье просто!

Что ты спрашиваешь? Тихая ли я да спокойная? Послушная ли я? Умею ли я порядок наводить? Готовить и за хозяйством следить? Умею, конечно. Но для тебя не буду! А не хочу! Ха-ха! Сам о себе заботься - ты только этим и занимаешься!

Йохо, Заря! Поскакали к дому. Скажем отцу, что не нашла ничего, хоть весь мир и объехала. Да ладно, времени ещё - бесконечность. О, смотри, опять молодец на чёрном коне скачет! Гони, гони за ним, Заря!

Нет, не догнать его никак. Летит и не замечает опять ничего. Статный, красивый и неуловимый. Забаву разозлило это всё. Она и закричит:

- Стоять! Стоять, кому говорю! Стоять, а то тебе же хуже будет!

Парень затормозил коня, оглянулся на Забаву. Развернулся и подъехал поближе.

- Что надо тебе, красавица?

- А ты знаешь, кто мы такие?

- Первый раз вас вижу.

- Это я - Забава. А это лошадь моя - Заря. А знаешь, чем мы известны? Мы - самые быстрые на всём белом свете.

- Что-то я не заметил.

- Так ты удирал так, что диву даёшься. Почему удирал?

- Я вас не знаю. Да и не видел почти. Не по пути мне с вами. А что надо от меня, красавица?

- Ты зря так ухмыляешься, молодец. Женю тебя на себе сейчас. Надо мне.

- Самые быстрые, говоришь? Замуж хочешь? Свободу любишь? Поскачешь со мной, если надо? А где тут женят? Показывай дорогу.

Passage plan

Passage Plan.

Была тихая ясная ночь. Судно двигалось генеральным курсом на Канаду, оставляя небольшие кильватерные волны по корме, заставляющие трепетать лунную дорожку на воде. Ветер силой в несколько метров в секунду, практически нулевое волнение. Идеальная погода, отличная видимость, редкие облака в небе. Атлантика встречала необычайно ласково для конца лета. Долгосрочный прогноз обещал такую погоду до начала осени.

Он стоял на крыле мостика и смотрел вдаль.

Рейс: Роттердам - Галифакс. Две тысячи семьсот восемьдесят две морские мили. Сейчас судно вышло из Ла-Манша, осталось примерно две тысячи четыреста миль. Четыре тысячи пятьсот километров. Со скоростью в двенадцать с половиной узлов это расстояние покроется за сто девяносто два часа. Восемь суток.

Стоя на крыле, он буквально засыпал, облокотившись на планширь. Нечеловеческая усталость брала свое, порождая слабость в ногах, тяжесть в веках, туман в голове. Уже нельзя вспомнить, когда он спал более четырех часов в сутки в последний раз. Время выспаться было, но всегда появлялись срочные задачи от капитана, которые не могли ждать его пробуждения. Надо было делать здесь и сейчас. Он просыпался и делал. Потом шёл на вахту.

Не осталось никаких чувств, кроме ощущения странной отчужденности от мира, постоянного дискомфорта в сознании, подавленности, нежелания находиться здесь и сейчас. Улыбки на его лице не было уже более месяца, а давление на него со стороны вышестоящих росло с каждым днем. Нет, он не слабый. Он ни разу не пожаловался, не проклял тот миг, когда начался этот контракт.

Встряхнул головой, отгоняя сон. Достал из кармана телефон и прочитал последнее входящее сообщение от жены: "Тебя не видно и не слышно. Мы уже почти забыли про тебя." Убрал телефон обратно. Посмотрел на часы: два часа ночи, середина его вахты. Весь экипаж давно уже спит, и даже в машинном отделении нет сейчас ни души – полная автоматизация, без обязательной круглосуточной вахты в центральном посту управления.

Пора.

Человек проверил окружающую обстановку по радару, электронной картографии, автоматической идентификационной системе – вокруг ни души, ни единого суденышка на десятки миль. То, что надо. Заметил снос судна, видимо, вследствие течения, откорректировал курс на полтора градуса вправо на авторулевом. Записал координаты в судовой журнал. Про себя отметил тот положительный факт, что с разрешения капитана отключена Dead Man Alarm – сигнализация, заставляющая вахтенного офицера через равные небольшие промежутки времени сбрасывать таймер нажатием кнопки, иначе сработает звуковой сигнал по судну, а в каюте капитана зазвонит телефон.

Выйдя снова на крыло мостика, он еще раз осмотрел все вокруг, убедился в том, что все в порядке и зашагал по наружным трапам вниз, проходя палубу за палубой. Выйдя на корму, зашел внутрь надстройки, и, пройдя несколько поворотов вдоль по коридору, зашел в свою каюту. Там, открыв выдвижной ящик под кроватью, достал из него стальной штырь в три миллиметра диаметром и в треть метра длиной. Скорее толстая, жесткая и негнущаяся проволока, чем штырь. Он нашел его в порту на причале, когда снимал осадки судна перед отходом. Зачем берёт штырь с собой, он тогда не понимал, но все равно сунул его за пазуху. С вешалки взял связку ключей, один из которых – мастер-ключ – подходил ко всем замкам на судне. Двери внутри надстройки никогда не закрывались, в том числе и в каюты экипажа, но ключ мог все равно пригодиться.

Человек прошел еще одной палубой ниже и зашел в машинное отделение, специально не надев защитные наушники, висевшие у входа. В уши ему ударил нестерпимый грохот работающих двигателей, и он невольно вжал голову в плечи. Постояв немного на месте, привыкая к шуму, он проследовал в токарную мастерскую. Там, включив наждачный круг, начал кропотливо обрабатывать свой штырь, заостряя его с одного конца. Закончил грубую обработку, принялся орудовать маленьким напильником. В детстве его учили, что крючок на самолове должен быть настолько острым, что палец руки даже от самого легкого прикосновения к нему должен «прилипать». Именно такого состояния и хотел добиться человек.

Через пятнадцать минут он уже шлифовал острие на войлочном круге, от старания и напряжения прикусив нижнюю губу. Все делалось тщательно и качественно, прорабатывалась каждая мелочь, каждый заусенец и изъян непременно выравнивался. Он не умел работать по-другому.

В конце, опробовав напоследок остроту и удовлетворившись результатом, человек загнул другой конец штыря, сделав небольшую ручку. Получилось подобие лозы, с помощью которой ищут воду в пустыне. Именно то, что требовалось.

При выходе из машинного отделения он снял ботинки и дальше пошел в одних носках, бесшумно ступая по палубе. Подойдя к ближайшей двери, осторожно взялся за ручку и медленно повернул ее. Ни скрипа, ни шороха. Боцман работает на удивление хорошо, все на судне всегда смазано надлежащим образом, даже то, чего он может не касаться. Приоткрыв дверь, просунул сначала одну лишь голову, слушая звуки внутри и привыкая к темноте в каюте. Простояв некоторое время так, он все же зашел внутрь.

Это была каюта моториста.

Тот спал, лежа на спине и слегка приоткрыв рот. Лицо немного оплыло, волосы взъерошены, одеяло скомкано в ногах. Человек неспешно прошел к кровати и сел, не издавая не звука, на тумбочку у изголовья, по-детски сдвинув колени вместе и положив на них руки, в одной из которых был зажат штырь. Наклонив голову, он смотрел на стену напротив, разглядывая подвесной календарь на ней несколько минут подряд. Наконец, с трудом оторвав от календаря взгляд, посмотрел на спящего моториста.

Вспомнил: именно моторист рассказывал, что надо сначала разбудить. Тогда не будет никакого шума. Так и решил поступить.

Держа за ручку, поднес штырь к ушной раковине спящего. Буквально положил острие внутрь уха. Моторист фыркнул во сне.

Взгляд на штырь.

Взгляд на лицо.

Свободной рукой слегка потрогал спящего и прошептал: «Проснись…».

Глаза заморгали и слегка приоткрылись.

Штырь плавно вошел в череп.

Моторист немного изогнулся, будто попытался встать «мостиком», и сразу же осел обратно. Тело обмякло, и из груди вырвался еле слышный то ли полувыдох, то ли полустон. Выдернул штырь обратно. Алая капля появилась на мочке. Больше ничего.

Никаких эмоций.

Закрыв приоткрытые глаза моториста рукой, человек встал и, не оглядываясь, вышел из каюты.

Методично и спокойно, неспешно он обходит все каюты на судне, одну за другой. Выходя из каждой, закрывает дверь на ключ и идет дальше. Последняя каюта, которую он посетил, была капитанская. Дверь каюты выходила прямо на трап, ведущий на мостик, поэтому он сразу же после того, как закрыл дверь, оказался на вахте, до конца которой осталось полчаса.

Он снова проверил все, как положено: радар, картографию, АИС, даже дежурные каналы на рациях УКВ и ПВ. Откорректировал курс, теперь лишь на градус влево. Занес координаты и данные о погоде в судовой журнал, поставил роспись о сдаче вахты. Удовлетворенно закрыл журнал и прилег на диван, стоявший в самом углу мостика. Практически сразу же заснул.

Судно продолжало свой рейс со средней скоростью в двенадцать с половиной узлов, неся в себе через Атлантику человека, пять тысяч тонн груза и одиннадцать еще теплых трупов, лежащих в своих постелях за закрытыми дверьми кают.

Для него почти ничего не изменилось. Плавание продолжалось, и он, как обычно, стоял вахты, кропотливо и аккуратно вел судовой журнал, всю необходимую документацию. Продолжал делать корректуру карт и книг, проверки радиооборудования. Отправлял в головной офис ежедневные отчеты за капитана, просто перебивая их на компьютере, вставляя новые даты. Как всегда, в одиннадцать тридцать приходил в столовую на обед, а в шесть часов вечера – на ужин. Сидел один за длинным столом, и компанию ему составляли только одиннадцать пустующих стульев с высокими спинками. Ел консервы или полуфабрикаты, прибирался за собой, мыл посуду. В свободное время любил почитать что-нибудь легкое, расслабляющее. Иногда в кают-компании включал и смотрел какой-нибудь фильм, предпочитая комедии. Увидев смешной момент на экране, искренне и от души смеялся. Часто с удовоьствием повторял вместе с телевизором свои любимые фразы из фильмов.

Но, как и прежде, практически все время отдавалось работе. К тому же приходилось в дополнение к своим основным обязанностям еще и следить за машинным отделением, в котором он мало что понимал. Единственное, что он умел делать – это качать топливо в расходную цистерну через сепаратор, откуда оно напрямую подавалось в двигатели. Месяц или чуть раньше он попросил показать порядок действий старшего механика, объясняя все простым любопытством и желанием узнать что-то новое в профессиональном плане. Механик с радостью согласился, к тому же он был любитель поучить кого-нибудь, а тут наконец-то нашелся благодарный слушатель.

На седьмой день глохнет один из двух главных двигателей, но человек не обращает на это внимания и продолжает путь.

Для канадского лоцмана на первый взгляд все показалось обычным, как и на любом другом судне. Когда он поднялся на борт судна по лоцманскому трапу, покинув свой небольшой катерок, его встретил молодой помощник капитана приятной внешности и проводил на мостик по внешним трапам. Извинившись за временное отсутствие капитана – тот должен сейчас подойти, он отошел только что буквально на минуту – помощник предложил лоцману кружку кофе, но тот отказался и, в свойственной всем лоцманам деловой манере, предложил приступить сразу к делу: начать движение к причалу. Про себя же подумал, что вот такое точно в первый раз: лоцман поднимается на борт, а за штурвалом, судя по всему, никого в этот момент не было.

Шло время, а капитан все не появлялся. После требования стоять швартовной команде по местам, молодой человек с улыбкой возразил, что все уже давно готовы, но, к сожалению, с мостика их просто не видно. Тогда лоцман, начиная нервничать, потребовал капитана на мостик, причем немедленно. Помощник отвечал, что капитан очень занят и не может подняться в рубку, и предложил продолжить движение и начинать швартовку. Лоцман был шокирован таким ответом и заявил, что если сейчас не выполнят его требование, тогда он снимается с судна, отказывая ему в проводке. На это он получил в ответ лишь пожатие плечами и смущенную улыбку и заверение в том, что всё на самом деле готово.

Канадец вызвал по судовой рации лоцманский катер, про себя подумав, что, скорее всего, весь экипаж просто мертвецки пьян, оставив отдуваться за всех этого приятного молодого человека.

Катер уже подходил к борту судна, и лоцман двинулся на выход к двери, ведущей к внутренним трапам и палубам. Сердито открыв ее, он стал быстро спускаться вниз. Не успев сделать и десяти шагов, он был буквально сметен невероятной силы смрадом. Запах гниения и смерти заставили лоцмана бежать со всех ног по мрачным пустым коридорам с закрытыми дверьми к выходу. При этом он страшно испугался, только подумав о том, что, возможно, сейчас за ним идет этот молодой человек, провожая его до трапа. Совершенно взмокший, лоцман выбежал на главную палубу, где увидел уже прижавшийся к борту катер.

Немного разочарованный, человек, стоя на мостике, проводил взглядом удаляющееся лоцманское судно. Подумав, он подошел к штурманскому столу и записал в журнале: «Pilot off».

Катер с надписью «Coast Guard» высадил шесть вооруженных мужчин в черной униформе на борт судна через полчаса. Полицейские ворвались на мостик с криками: «Freeze!», и скрутили его в считанные секунды. Он кричал им: «What`s happened? There are no pirates on board! ». А люди уже выбивали двери кают, забегали туда и вываливались сразу же обратно, сгибаясь напополам от тошноты и внезапной слабости, вторя друг другу эхом: «Oh, my God…»

Прошел уже год, как человек скитается по коридорам психиатрической лечебницы Монреаля. Ведет он себя очень прилично, даже в чем-то достойно. Никогда не повышает голос, всем старается улыбаться, постоянно ищет контакта с врачами, но с одной лишь целью: он уже год пытается всем объяснить, что стажа у него хватает на то, чтобы получить диплом старшего помощника капитана. Все стараются его избегать, но он упорно пытается доказать, что годен в плавсостав, что ему должны проставить медкомиссию, и тогда сможет опять работать. Сильно расстраивается, когда ему отвечают, что для моря он больше не подходит.

Часто можно видеть, как, сидя совершенно один на корточках в больничном коридоре, человек, обхватив руками затылок, глядя в пол слезящимися глазами, тихо повторяет: «Почему? Всегда весь отдавался работе. Это нечестно... я – хороший работник.»