Какова на вкус победа

У Германа перехватило дыхание. Несколько секунд он просто стоял, не в силах сделать ни шага. Перед ним был Артём, и одновременно казалось, что это совершенно другой человек. Лицо, которое Герман видел каждый день в школе, исчезло под синяками, кровоподтёками и засохшей кровью. Один глаз почти полностью заплыл, губы были разбиты, а по подбородку медленно стекали густые алые капли. — Тёма… — едва слышно произнёс Герман. Артём попытался что-то ответить, но вместо слов из груди вырвался лишь болезненный хрип. Он сделал ещё один неуверенный шаг и тут же потерял равновесие, поэтому Герман бросился вперёд и едва успел его подхватить. Только тогда он почувствовал, насколько Артём ослаб. Дело было не в весе — казалось, всё его тело стало тяжёлым и неподвижным, будто перестало слушаться. Он почти повис на Германе, судорожно цепляясь пальцами за рукав куртки. — Всё хорошо… всё будет хорошо, — торопливо проговорил Герман, сам не понимая, кого именно пытается успокоить. — Я здесь, слышишь? Сейчас всё исправят. Но даже ему самому эти слова казались пустыми и неубедительными. Он осторожно усадил Артёма на пол, прислонив его спиной к холодной стене. Только теперь Герман заметил, что правая штанина пропиталась кровью, а нога лежит под неестественным углом. Его охватила дрожь. В голове вспыхнула страшная мысль: «А вдруг он умирает?» От неё стало трудно дышать. — Кто это сделал? — спросил он, почти переходя на крик. Артём медленно поднял взгляд. В его глазах не было ни злости, ни страха — только растерянность и полное непонимание происходящего. Он с трудом покачал головой. — Не… знаю… Герман крепко зажмурился. Такого просто не могло быть. Ещё полчаса назад они сидели рядом, молча спорили из-за подлокотника и смотрели детскую сказку. Мир казался скучным, предсказуемым и безопасным. Теперь этот мир исчез, уступив место чему-то жестокому, непонятному и пугающему. — Нет… — тихо прошептал Герман. — Нет, такого не бывает… Он повторил эти слова ещё раз, уже почти беззвучно: — Не бывает… Но кровь на лице Артёма не исчезала. Она была настоящей, как и дрожь в собственных руках. Герман торопливо снял шарф и попытался приложить его к разбитой губе друга, однако Артём тихо застонал. — Прости… прости… Герман чувствовал себя совершенно беспомощным. Все знания, которые он когда-либо получал на уроках ОБЖ, словно исчезли. Он не знал, можно ли двигать Артёма, нужно ли пытаться поднять его или лучше оставить на месте. Любое решение казалось неправильным. Поэтому он просто остался рядом. — Сейчас я кого-нибудь позову. Он уже собирался бежать обратно в зал, когда Артём неожиданно схватил его за рукав. Слабо, почти без сил, но этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы Герман остановился. — Не… уходи… Герман молча опустился рядом. — Не уйду. Некоторое время они сидели в полной тишине. Из-за стены по-прежнему доносились приглушённые голоса актёров. Судя по всему, спектакль подходил к концу: зрители хлопали, кто-то смеялся, а здесь, всего в нескольких десятках метров, жизнь словно остановилась. Герман впервые почувствовал настоящую несправедливость. Как люди могут спокойно смотреть представление, когда рядом произошло такое? Почему никто ничего не услышал? Почему никто не пришёл? Ответов не было. Он осторожно посмотрел на Артёма. Тот сидел с закрытыми глазами и тяжело дышал. Каждый вдох давался ему всё труднее. — Потерпи ещё немного, — прошептал Герман. Именно в этот момент дверь женского туалета тихо скрипнула. В коридор вышла пожилая уборщица с ведром и шваброй. Она недовольно ворчала себе под нос, пока не подняла голову. Ведро выпало из её рук, и вода мгновенно растеклась по полу. Несколько секунд женщина стояла неподвижно, не веря собственным глазам, а затем её лицо исказилось ужасом. — Господи… Крик, вырвавшийся из её груди, эхом прокатился по всему зданию. — Люди! Помогите! Скорее сюда! Её голос был настолько громким, что, казалось, задрожали даже стены. За дверьми концертного зала сразу послышалось движение. Кто-то вскочил с места, по коридору быстро застучали десятки шагов. Герман невольно прижал Артёма к себе, словно пытался защитить его от всего мира. Первой прибежала Раиса Константиновна. Увидев своих учеников, она застыла. Лицо её стремительно побледнело, губы задрожали. Она хотела что-то сказать, но не смогла — лишь медленно прикрыла рот ладонью. Следом появились ещё несколько взрослых. Кто-то уже вызывал скорую помощь, кто-то спрашивал, что произошло, кто-то пытался отвести детей подальше. Вокруг мгновенно поднялся шум. И только Герман продолжал сидеть рядом с Артёмом, крепко сжимая его холодную ладонь. Он почти не слышал чужих голосов, не замечал людей и не видел общей суеты. Перед глазами стояло только одно — разбитое лицо друга. И одна мысль, которая не переставала звучать в голове: «Если бы я вышел раньше… Если бы не ждал эти пятнадцать минут… Может быть, всё было бы иначе».

Сирены скорой помощи Герман почти не запомнил. Позже он ещё много раз пытался восстановить в памяти события того вечера, но всё смешивалось в один бесконечный поток лиц, голосов и яркого белого света. Отчётливо он помнил только одно — ладонь Артёма, которую не выпускал до тех пор, пока врачи не попросили его отойти. Фельдшеры появились удивительно быстро. Двое мужчин и молодая женщина с медицинской сумкой сразу опустились на колени рядом с Артёмом. Один осторожно придерживал ему голову, второй осматривал грудную клетку и повреждённую ногу, а женщина проверяла пульс, одновременно задавая вопросы, на которые никто не мог ответить. — Кто это сделал? В ответ повисло молчание. — Сколько времени прошло? Никто не знал. — Терял сознание? Герман хотел ответить, но понял, что не видел самого нападения. Он лишь отрицательно покачал головой. — Я нашёл его в коридоре… — наконец выдавил он. — Он… он сам вышел оттуда. Врач коротко кивнул. — Хорошо, что не стал его поднимать. Эти слова прозвучали как слабое утешение, хотя Герман прекрасно понимал: ничего особенного он не сделал. Он просто испугался настолько, что не решился лишний раз прикоснуться к другу. Артёма осторожно переложили на жёсткие носилки. Когда их подняли, он едва слышно застонал и открыл глаза. Несколько секунд он растерянно смотрел на потолок, словно пытался понять, где находится, а затем его взгляд остановился на Германе. — Не… уходи… Герман сделал шаг вперёд. — Я здесь. Он попытался улыбнуться, но вместо этого губы лишь слегка дрогнули. — Всё будет хорошо. Теперь эти слова звучали ещё менее убедительно, чем раньше. Двери машины скорой помощи закрылись. Красные огни несколько раз мигнули в темноте, после чего автомобиль скрылся за поворотом. Только тогда Герман почувствовал, насколько сильно замёрз. Снег медленно кружился под светом фонарей, оседая на куртках собравшихся людей. Возле входа в Дом культуры стояли родители младших школьников, дети, сотрудники и полицейские. Все говорили одновременно, строили догадки и пересказывали слухи, которые успели появиться за последние несколько минут. — Наверное, хулиганы… — Может, ограбление… — Говорят, он сам с кем-то подрался… Каждая новая версия казалась Герману всё более нелепой. Ему хотелось закричать, чтобы все замолчали. Никто ничего не видел. Никто ничего не знал. И всё же каждый считал себя вправе делать выводы. Раиса Константиновна подошла к нему почти бесшумно. За несколько минут она словно постарела на несколько лет. — Герман… Он поднял голову. Учительница осторожно положила руку ему на плечо. — Ты молодец. Он не понял, за что именно его похвалили. За то, что нашёл Артёма? За то, что не ушёл? За то, что просто оказался рядом в нужный момент? Этого казалось слишком мало. Если бы он вышел раньше… Если бы не ждал эти пятнадцать минут… Эти мысли всё сильнее терзали его, не давая успокоиться. Мысли путались, а перед глазами снова и снова возникало лицо Артёма. В тот вечер Герман впервые понял, что чувство вины может быть почти таким же тяжёлым, как сам страх. Артём медленно пришёл в себя от приглушённых звуков вокруг. Сначала он не понимал, где находится. Сознание возвращалось постепенно: сначала появился тяжёлый гул в голове, затем ощущение боли во всём теле и только потом — слабый свет, пробивающийся сквозь закрытые веки. Он попытался пошевелиться, но тело словно стало чужим. Каждое движение отзывалось тупой болью. Когда он наконец открыл глаза, первым, что увидел, был белый потолок. За окном медленно падал снег. Крупные хлопья кружились в зимнем воздухе, оседая на карнизах и голых ветках деревьев. Казалось, весь мир продолжал жить своей обычной жизнью, пока он лежал здесь, прикованный к больничной кровати. Дверь палаты тихо открылась. Вошла пожилая медсестра — полная, румяная, с удивительно добрыми глазами. Она сразу заметила, что Артём проснулся. — Ну наконец-то, герой наш. Проснулся? Артём попытался ответить, но во рту было настолько сухо, что вместо слов вырвался лишь слабый хрип. Женщина тут же подошла к нему и подала стакан воды. — Не торопись. Пей маленькими глотками. Прохладная вода показалась ему необыкновенно вкусной. — Где… я? — наконец спросил он. — В областной больнице. Медсестра говорила спокойно, словно сообщала что-то совершенно обычное. Она проверила повязки, осмотрела капельницу и удовлетворённо кивнула. — Повезло тебе, парень. Очень повезло. Врачи тебя буквально по частям собирали. Артём машинально посмотрел на загипсованную ногу. Правая голень была надёжно зафиксирована массивной гипсовой повязкой, рука тоже оказалась перебинтована, а лицо неприятно стягивали пластыри. Он осторожно коснулся щеки и сразу поморщился от тупой ноющей боли. — Сильно досталось? — тихо спросил он. Медсестра ненадолго задумалась. — Сотрясение мозга, перелом ноги, несколько трещин и множество ушибов. Но жить будешь. Она тепло улыбнулась. — Молодой организм, крепкий. Почему-то эти слова совсем его не успокоили. Только теперь Артём понял, насколько тяжело ему даже просто лежать. Каждый вдох отзывался болью в груди, а любое движение сопровождалось глухим звоном в ушах. Через несколько минут дверь снова открылась. На этот раз в палату почти вбежала мама.

В палату почти вбежала мама. Волосы у неё растрепались, а на тёмном пальто ещё не успели растаять крупные снежинки. Увидев сына с открытыми глазами, она резко остановилась и несколько секунд просто смотрела на него, словно боялась поверить, что он действительно пришёл в сознание. Потом быстро подошла к кровати. — Тёмочка… Голос её дрогнул. Она осторожно погладила сына по волосам, и только теперь Артём заметил, насколько усталым стало её лицо. Под глазами залегли глубокие тени — наверное, она почти не спала. — Мам… Лишь сейчас он понял, как сильно соскучился по её голосу. Женщина улыбнулась, но улыбка получилась грустной и измученной. — Напугал ты меня… Очень напугал. Она старалась говорить спокойно, однако голос всё равно предательски дрожал. Артём отвёл взгляд. Ему вдруг стало стыдно — не за драку и не за больницу, а за то, что маме пришлось пережить всё это вместе с ним. В этот момент в палату снова заглянула медсестра. Она мельком посмотрела на Артёма, затем перевела взгляд на его мать. — Этот уже идёт на поправку, — уверенно сказала она и, опершись рукой на спинку кровати, добавила: — Но вашему сыну теперь придётся набраться терпения. Мама тревожно нахмурилась. — Что-то серьёзное? Медсестра тяжело вздохнула. — Перелом непростой, да ещё и сотрясение. Лечение займёт как минимум два месяца. Эти слова будто повисли в неподвижном воздухе палаты. Артём не сразу осознал их смысл. Он медленно повернул голову к окну, за которым всё так же спокойно падал снег. Казалось, жизнь продолжала идти своим чередом, тогда как его собственная внезапно остановилась. — Два месяца? — едва слышно переспросил он. — Если всё будет хорошо, может, немного меньше, — мягко ответила медсестра. — Но торопиться нельзя. Организму нужно время, чтобы восстановиться. Внутри всё болезненно сжалось. Перед глазами сразу возникли бесконечные больничные коридоры, одинаковые белые стены, одна и та же кровать и десятки похожих друг на друга дней. От этой мысли стало по-настоящему страшно. Мама сразу почувствовала его состояние. Она осторожно взяла сына за руку. — Главное, что ты жив. Всё остальное мы переживём. В её глазах блестели слёзы. Артём посмотрел на неё и только сейчас понял, что для неё никакие два месяца не имеют значения. Главное — он жив. Главное — она может держать его за руку. Она наклонилась и осторожно поцеловала сына в лоб. — Поправляйся, мой хороший. Впервые за всё время Артём позволил себе расслабиться. Пусть ненадолго, пусть всего на несколько минут, но рядом была мама, а значит, самое страшное действительно осталось позади.

Прошло несколько дней с момента нападения, но для Артёма время словно потеряло привычный ход. Дни в больнице тянулись медленно и одинаково: утренние обходы врачей, лекарства, процедуры, разговоры медсестёр в коридоре и долгие часы, когда он просто лежал, глядя в потолок. Сначала ему казалось, что самое тяжёлое — это боль. Но постепенно он понял, что физические ощущения были далеко не самым страшным. К ним можно было привыкнуть. Намного сложнее оказалось смириться с ощущением беспомощности, когда ты вынужден лежать неподвижно и полностью зависишь от других людей. Раньше Артём никогда не задумывался о том, насколько много человек делает сам, даже не замечая этого. Встать с кровати, пройтись по комнате, открыть дверь, взять кружку со стола — всё это казалось обычным и незначительным. Теперь даже самые простые действия требовали усилий и помощи. Мама приходила каждый день. Она приносила домашнюю еду, хотя врачи почти ничего не разрешали, рассказывала новости и старалась улыбаться, чтобы не показывать, как сильно переживает. Артём видел, что она устает, но никогда не жаловалась. Иногда они просто сидели молча. И в этой тишине было больше поддержки, чем в любых словах. Герман тоже приходил почти каждый день. Первые два раза Артём замечал, что друг ведёт себя странно. Он говорил меньше обычного, избегал смотреть ему в глаза и постоянно спрашивал, не нужно ли чего-нибудь принести. Сначала Артём не понимал, что происходит, но потом догадался. Герман винил себя. — Ты опять думаешь, что это из-за тебя? — однажды тихо спросил Артём. Они сидели в палате вдвоём. За окном медленно темнело, а свет от фонаря ложился на пол длинной полосой. Герман долго молчал. — Если бы я вышел раньше… Он не договорил. Артём посмотрел на него и впервые за долгое время почувствовал не боль и не раздражение, а жалость. — Глупый ты, Гер. — Почему? — Потому что ты думаешь, будто мог всё изменить. Герман опустил взгляд. — Я сидел рядом. Я должен был заметить. — Ты не мог заметить то, чего не видел. Эти слова прозвучали просто, но именно они почему-то задели сильнее всего. — Я оставил тебя одного, — тихо сказал Герман. Артём покачал головой. — Нет. Ты нашёл меня. В палате снова стало тихо. Герман ничего не ответил, но впервые за несколько дней его лицо немного расслабилось. Артём понимал, что друг всё ещё будет винить себя. Возможно, ещё долго. Но хотя бы сейчас он перестал пытаться убедить его в том, чего сам уже не мог изменить. За эти дни полиция несколько раз приходила в больницу. Они задавали одни и те же вопросы: где был Артём, кого он видел, что произошло перед нападением. Но ответов почти не было. Он помнил только отдельные обрывки. Самое страшное заключалось даже не в том, что он не мог вспомнить нападавшего. Страшнее было другое: тот человек всё ещё оставался неизвестным. Где-то среди обычных людей находился тот, кто сделал это с ним. И никто не знал, почему. Однажды вечером, когда палата погрузилась в полумрак, Артём долго смотрел в окно. Снег уже почти растаял, оставив на стекле лишь редкие капли воды.

Глава 3. Артём

Утро наступило неожиданно. Артёму показалось, что он только закрыл глаза, как палату уже залил холодный зимний свет. Где-то совсем рядом хлопнула дверь, и почти сразу послышались размеренные шаги. Они приближались неторопливо, но уверенно, словно человек заранее знал свой маршрут и повторял его каждое утро.

Дверь распахнулась. На пороге появилась дежурный врач — невысокая женщина лет пятидесяти с идеально застёгнутым белым халатом и аккуратно собранными волосами. Она выглядела настолько бодрой, будто вовсе не ложилась спать.

— Подъём, молодые люди, — произнесла она с доброжелательной улыбкой, казавшейся слишком жизнерадостной для половины седьмого утра. — Сегодня плановый осмотр.

Нечаев недовольно застонал и натянул одеяло на голову.

— Ещё пять минут…

— Эти пять минут ты просишь каждое утро.

— Потому что каждое утро начинается слишком рано.

Врач лишь с лёгкой улыбкой покачала головой.

— Через пятнадцать минут жду обоих готовыми.

Когда дверь закрылась, Артём тяжело выдохнул. Он никогда не думал, что можно устать ещё до того, как окончательно проснёшься. Попытавшись приподняться, он сразу почувствовал знакомую боль. Она уже не была такой острой, как вчера, но всё ещё напоминала о себе при каждом движении. Голова слегка кружилась, а правая нога словно стала тяжелее в несколько раз. Осторожно сев на кровати, он почувствовал, как мир вокруг качнулся. Пришлось несколько секунд неподвижно сидеть, крепко держась за край матраса.

— Первый раз всегда так, — сказал Нечаев, уже окончательно проснувшись. — Через пару дней привыкнешь.

— Ко всему здесь привыкают?

— Почти.

Он широко зевнул.

— Кроме ранних подъёмов.

Через несколько минут Артёму впервые разрешили пересесть в кресло-каталку. Медбрат осторожно помог ему опустить ноги и поддержал за плечо. Всего несколько шагов от кровати до кресла показались настоящим испытанием. Стоило перенести вес на здоровую ногу, как всё тело пронзила резкая боль, а перед глазами на мгновение потемнело.

— Не торопись, — спокойно сказал медбрат. — Здесь никто никуда не бежит.

Эта простая фраза почему-то запомнилась Артёму сильнее остальных. Действительно, здесь никто не спешил. Время в больнице текло совсем иначе — не по школьному расписанию, а по обходам, уколам, процедурам и приёмам пищи.

Коридоры казались бесконечными. Белые стены, серый линолеум и одинаковые двери тянулись одна за другой, будто повторяясь снова и снова. Из открытых палат доносились приглушённые разговоры, где-то негромко работал телевизор, навстречу время от времени попадались пожилые пациенты, неспешно прогуливавшиеся вдоль стен. Некоторые здоровались, и все выглядели так, словно уже давно стали частью этого места.

Артём же чувствовал себя здесь чужим. Он крепче сжал ободья колёс и медленно покатил кресло вперёд. Оказалось, управлять им совсем непросто: коляска постоянно уходила в сторону, её заносило на поворотах, а руки быстро начали уставать.

— Не гоняй, — усмехнулся Нечаев. — Здесь «Формулы-1» не проводят.

— Очень смешно.

— Потом научишься.

И действительно, спустя несколько кругов Артём уже увереннее управлял креслом, хотя ладони неприятно горели от постоянного трения.

После осмотра их отпустили завтракать. Едва они приблизились к столовой, Артём почувствовал запах свежей выпечки. Тёплый, сладковатый аромат неожиданно напомнил ему детство, когда мама по воскресеньям вставала раньше всех и пекла булочки с корицей, а впереди были только каникулы, игры во дворе и книги, которые можно было читать до поздней ночи.

Он невольно улыбнулся.

— Пахнет вкусно.

— Это ловушка, — совершенно серьёзно ответил Нечаев.

— Почему?

— Потому что запах всегда вкуснее самого завтрака.

Через несколько минут Артём убедился, что сосед почти не преувеличивал. Булочка оказалась вполне съедобной, а вот каша снова вызвала у Нечаева трагический вздох.

— Они специально каждый день её варят.

— Чтобы мы быстрее выздоровели?

— Чтобы мы быстрее захотели домой.

Артём тихо рассмеялся. Ему нравилось, что сосед умел находить повод для шутки почти в любой ситуации. Наверное, без такого человека больничные дни действительно тянулись бы бесконечно.

После завтрака начались процедуры: измерение давления, осмотр, перевязка, рентген. Каждый кабинет пах по-своему: где-то лекарствами, где-то спиртом, где-то свежей краской. К середине дня Артём чувствовал себя совершенно разбитым. Вернувшись в палату, он молча лёг на кровать и закрыл глаза. Казалось, организм устал не столько физически, сколько от бесконечной череды новых впечатлений.

Некоторое время Нечаев молча листал что-то в телефоне, потом неожиданно заговорил:

— Знаешь…

— Что?

— Ты всё время думаешь об этом, да?

Артём не сразу понял.

— О чём?

— О том вечере.

Он не ответил. Молчание оказалось красноречивее любых слов.

— Не получится забыть сразу, — тихо продолжил Нечаев. — Но однажды станет легче.

Артём посмотрел в окно.

— А если нет?

Нечаев пожал плечами.

— Тогда научишься жить с этим.

Эти слова прозвучали удивительно взросло. Наверное, каждый человек, оказавшийся в больнице, однажды приходил именно к такому выводу.

Ближе к вечеру палата снова погрузилась в привычную тишину. За окном медленно сгущались зимние сумерки. На территории больницы зажглись фонари, и их тёплый жёлтый свет отражался в свежем снегу, окрашивая его в золотистые оттенки.

Артём долго наблюдал за прохожими. Каждый куда-то спешил: кто-то нёс тяжёлые пакеты с продуктами, кто-то держал ребёнка за руку, кто-то просто торопился домой. И вдруг он понял, что страшнее самой боли оказалось совсем другое — беспомощность. Осознание того, что сейчас он не может самостоятельно выйти на улицу, добраться до дома или даже без посторонней помощи подняться по лестнице.

Раньше свобода казалась ему чем-то таким же естественным, как воздух. Её начинаешь ценить только тогда, когда теряешь.

Впереди ждали долгие недели лечения, реабилитация, учёба, которую придётся догонять, и неизвестность, связанная с человеком, напавшим на него в тёмном туалете Дома культуры.

Кто он? Ответов пока не существовало. Но где-то глубоко внутри Артём чувствовал, что эта история ещё не закончилась. Она только начиналась.

Глава 4. Герман

Герман не спал почти всю ночь. Он лежал на спине, глядя в потолок, и снова и снова прокручивал в голове один и тот же вечер. Стоило закрыть глаза, как перед ним возникали длинный полутёмный коридор Дома культуры, разбитое лицо Артёма и тот тихий, почти беззвучный шёпот: «Помоги». Каждый раз он вздрагивал и открывал глаза, будто надеялся убедиться, что всё это было дурным сном. Но комната оставалась прежней: бледный свет уличного фонаря на стене, шкаф у окна, тёмный силуэт письменного стола и часы, мерно отсчитывающие секунды.

Он никогда раньше не замечал, насколько громко могут идти часы ночью.

Под утро Герман всё-таки задремал, но сон оказался коротким и тяжёлым. Ему приснилось, что он снова сидит в концертном зале, а Артём выходит в коридор. Герман хочет подняться следом, но не может — кресло будто намертво приковало его к месту. Он пытается закричать, позвать, предупредить, но из горла не вырывается ни звука. Потом зал медленно пустеет, гаснет свет, и где-то далеко снова слышится: «Помоги».

Герман проснулся резко, с ощущением, будто действительно бежал куда-то всю ночь.

За окном уже светало. Снег продолжал идти — мелкий, колючий, настоящий декабрьский снег. На подоконнике стояла роза, которую несколько дней назад подарила соседка. За всей этой суетой он совершенно забыл её полить, и лепестки поникли, потемнели и начали осыпаться.

Герман машинально поднял один из них. Тот рассыпался в пальцах сухой пылью.

— Вот и всё, — тихо сказал он сам себе.

Эта мысль почему-то показалась ему удивительно похожей на вчерашний вечер: ещё совсем недавно всё было живым, обычным, привычным, а теперь вдруг стало хрупким и необратимо испорченным.

В школу он собирался почти автоматически. Надел форму, застегнул куртку, взял рюкзак — и только у двери понял, что всё это время ни о чём не думал. Голова была пуста, словно после сильной температуры. Осталось лишь ощущение движения: идти потому, что нужно идти.

На улице пахло снегом и дымом из частных домов. Люди спешили на работу, дети тащили санки, кто-то уже нёс домой ёлку. Герман смотрел на них и не понимал, как мир может выглядеть таким обычным после того, что произошло вчера.