Последнее дело ледяного телеграфиста

Именно в тот вечер случилось первое серьёзное испытание. Он сидел в радиорубке, ждал сеанса, но эфир был пуст. Он проверил настройки — всё в порядке, проверил антенну — цела. Он постучал по ламповому усилителю — старый аппарат иногда капризничал на морозе, но сейчас он горел ровным красным светом. Он снова надел наушники, прислушался.

Ничего. Ни шипения, ни треска, ни далёких позывных. Только молчание. Такое полное и абсолютное, что он на миг испугался: а вдруг он просто оглох? Вдруг тишина внутри его головы заглушает всё остальное? Он постучал пальцем по наушнику — звук был. Значит, аппаратура работала. Молчал только эфир.

Он начал отбивать свои позывные, как учил Иван Матвеевич. Точка-тире, точка-тире, снова и снова. Он делал это ритмично, ровно, стараясь не сбиваться, хотя внутри нарастала паника. Ответа не было. Он попробовал переключить частоту — пусто. Он проверил все диапазоны, которые знал, — ни одного сигнала.

И вдруг в наушниках возник звук. Сначала низкий, глубокий гул, как от далёкого взрыва. Потом он начал нарастать, превращаясь в пронзительный свист, затем в треск, похожий на помехи от старой электробритвы. Гул нарастал, становился почти физическим — Алексей Петрович чувствовал, как вибрируют барабанные перепонки, как в животе появляется неприятная тяжесть. Он попытался выключить приёмник, но палец не слушался. Он просто сидел, сжав наушники, и слушал, как мир за стенами его кабины сходит с ума.

А потом, сквозь этот хаос, прорвался голос. Механический, искажённый, словно говоривший был заперт в жестяной банке и кричал оттуда, но он был человеческим. И слова были понятны.