Инстинкты: Жажда

Он выскользнул из нее, что отразилось на ней ещё одной вспышкой боли, и откатился на бок, рухнув на кровать рядом с ней.

Мэл осталась неподвижно лежать на своем месте, чувствуя, как из неё вытекает что-то тёплое и липкое, пачкая простыни. Кровь? Наверное. В первый раз всегда остаётся кровь. Это нормально, так происходит с каждой.

Только вот сейчас ей ничего не казалось нормальным.

Глава 2: часть 1

— Какой твой любимый цвет?

— Белый. Цвет чистоты и грязи одновременно.

— Почему грязи?

— Белый цвет всегда хочется запачкать.

Блейк Хоторн

***

Первым, что она почувствовала при пробуждении, был холод.

Но не тот приевшийся холод утреннего воздуха в общежитии, потому что её соседка любила проветривать комнату с самого утра. Этот холод шел изнутри, словно кто-то выпотрошил её внутренности и оставил после себя лишь мешок с костями, который когда-то принадлежал человеку.

Вторым ощущением стала боль.

Тупая, ноющая боль между ног, которая обострялась при малейшем не так сделанном движении. Отвратительнейшее давление на голову, смыкающееся вокруг её лба тугим обручем. И болезненная сухость во рту, что за ночь, казалось, иссушила её до состояния засохшего овоща.

Мэл медленно приоткрыла глаза, промаргиваясь от ослепляющего дневного света, уперевшись взглядом в высокий белый потолок. Потолок нееё комнаты.

«Молодец, капитан очевидность», — съязвила она в мыслях, оглядываясь. — «Может, теперь вспомнишь, где ты?».

Номер, в котором она оказалась, был просторным, площадью с её комнату в общежитии, только умноженную на три, а может, и на четыре раза. Мебель выглядела так, будто сошла со страниц журнала об интерьерном дизайне для миллионеров. Хрустальная люстра наверху, коричневое кожаное кресло у окна, а рядом торшер с абажуром из матового стекла.

Обычный гостиничный номер. Поправка, очень и очень дорогойгостиничный номер.

Мэл прекрасно знала о существовании таких номеров, так как видела фотографии в статьях о том, как живут богатые. Пятизвездочный отель «Астория Гранд», в самом центре города, где одна ночь стоила больше, чем она зарабатывала за месяц на всех трех работах вместе взятых.

Она попыталась сесть и тело тут же дало о себе знать новой волной боли внизу живота. Не острой, но достаточно раздражительной, чтобы напомнить о том, что произошло. Она застыла на локтях, чувствуя, как на внутренней стороне бёдер тянется что-то липкое и неприятное, отчего её рука торопливо сдернула с неё одеяло.

Вниз смотреть не хотелось, дабы подтверждать то, что уже и так было понятно, но взгляд всё равно скользнул ниже, наткнувшись на…

Красные пятна.

Небольшие, но ярко бросающиеся в глаза из-за безупречной белизны простыней, они были тёмно-бордовыми по краям и более яркими в центре, идеально представляя собой её кровь.

Мэл машинально протянула руку и коснулась бедра. Подушечки пальцев огладили коричневые разводы с чем-то ещё более отталкивающим, что так настойчиво липло к коже. Наверное, сперма.

Её кровь, смешанная с чьей-то спермой. Ну просто идеальное сочетание.

Она подавилась не то смешком, не то всхлипом.

— Блять.

В пустоте роскошного номера ругательство прозвучало слишком реально, а оттого и ещё более мерзко.

— Блять. Блять. Блять.

Она по пьяни потеряла девственность с парнем, чьего лица даже не запомнила. Хотя нет, помнила. Как такое не запомнишь? Помнила его арктические глаза, его идеальные черты лица, его холодную улыбку. И не могла даже найти в себе сил злиться на то, что повелась на эту симпатичную мордашку.

А затем её взгляд случайно зацепился за прикроватную тумбочку, где лежал конверт.

Белый, толстый конверт из довольно качественной бумаги с пафосным тиснением по краям. Подарочек от персонала отеля? За ночь в таком месте должны дарить и не такие сюрпризы.

Мэл неуклюже подползла на кровати (прошедшая ночка давала о себе знать) и взяла конверт плохо слушающимися хозяйку пальцами, с удивлением отмечая его вес.

Слишком тяжёлый для простой записки.

Когда она открыла его, на кровать высыпалась целая пачка стодолларовых купюр. Новенькие, хрустящие банкноты со свежим запахом. С минуту Шоу просто тупо таращилась на них, пытаясь подсчитать сумму.

Десять… двадцать… тридцать.

В итоге три тысячи долларов.

Это точно были не деньги на такси. Это была… плата.

Внутри конверта лежала записка с текстом, выведенным аккуратным, каллиграфическим почерком:

«За мидзуагэ. Японские гейши получали щедрое вознаграждение за первую ночь. Ты заслужила не меньше».

Мэл перечитала записку целых три раза, прежде чем переварила её смысл.

«Мидзуагэ», блять.

Значение данного термина не было для неё секретом, помнится, читала в какой-то книжке о японской культуре, которую взяла в библиотеке, когда писала реферат о культурных различиях в деловой этике. Мидзуагэ — это ритуал дефлорации гейши, когда богатый покровитель платил огромные деньги за право быть её первым мужчиной. Красиво упакованная проституция, которую уважали и соблюдали ровно до запрета проституции в Японии.

Чёртов Хоторн заплатил ей за девственность.

Из её горла вырвался сухой, истеричный смех, совсем не похожий на обычный саркастичный смешок, которым не гнушалась Мэл. Этот был похож на звук ломающейся ветки. Такой же резкий и неприятный, потому что она не могла совладать с ним.

Разозлившись, девушка зажала себе рот ладонью, заставляя себя наконец замолчать.

Три тысячи долларов всё еще лежали перед ней грязной кучей, и какая-то извращённая, прагматичная часть её мозга уже начала подсчитывать их.

Это была аренда общежития на целых три месяца. Это была еда, потому что она, увы, не превратилась в создание ночи, живущее на и то более доступной крови. Это были учебники на следующий семестр. Это была возможность уволиться хотя бы с одной из подработок и спать больше пяти часов в сутки.

Это была цена её первого раза.

— Ну что же, — через силу утешила она себя. — По крайней мере, я дорого продалась.

Едкая правда в этих словах уколола её язык, но Мэлори не хотела её отрицать, какой бы мерзкой та ни была.

А ведь она считала себя умной.

Несравненная Мэлори Энн Шоу, первая по успеваемости на всём курсе, зазнавшаяся стипендиатка с идеальным средним баллом, девушка, которая прошла через ад детства и выжила, конченый трудоголик, что работал на трех работах и не ломался.

Она считала себя загнанным, но умным и осторожным зверем.

Той, с кемтакиевещи просто не случаются.

Потому что такой идиотизм происходит только с легковерными дурочками, которых только пальцем помани. С наивными принцессами, которые верили красивым мальчикам с красивыми словами. С теми, кто не видел опасности, не умел читать знаков, кто давно позабыл о существовании инстинкта самосохранения.

Но не с ней. Никогда не с ней.

Ей хотелось рассмеяться от того, каким избитым до пошлости сценарием её обманули. Небось, накачал наркотиками или она сама напилась? Мэл не помнила, было ли в виски что-то ещё, ведь количества выпитого алкоголя хватило бы с лихвой. Дальше дело и вовсе оставалось за малым, развести пьяную дуру умными разговорами о философии, она делала ставку на Ницше, или кто там ещё был в моде среди богатеньких мальчиков, прочитавших пару книг и решивших, что теперь понимают смысл жизни. Ну а под конец хорошенько отодрать в номере отеля.

Чудо, что он не позвал дружков. С таких, как Хоторн, вполне могло бы статься. Богатые мальчики любят делиться игрушками.

Хотя... Мэлори замерла, напрягая память в попытке вспомнить детали через пелену алкогольного тумана. Была ли боль только от одного человека? Или...?

Нет. Она помнила только одно лицо, одну пару рук и один голос в ухе.

На всякий случай она опустила руку между своих ног и коснулась пальцами своих складок. Было больно. Оченьбольно. Но... разорвано там ничего не было. Как минимум, не так, когда насилие было по-настоящему жестоким. Просто неприятный, грубый первый раз с кем-то, кто не особо заботился о комфорте своего партнера.

Ну хоть здесь повезло.

Господи, до чего докатилась её жизнь, если она радуется тому, что её изнасиловал только один парень, а не целая банда.

Ладно, нужно было двигаться. Лежать здесь, погружаясь в грязное самокопание и жалость к себе, было роскошью, которую она больше не могла себе позволить. Что сделано, то сделано. Назад время не вернуть. Девственность тем более не восстановить, да и больно надо, а потому остаётся только жить дальше.

Преодолев головокружение, Мэлори спустила ноги на пол. Ковер под её ступнями был невероятно мягким, пушистым и таким белым-белым, что она почувствовала неприятный укол вины за то, что пачкает его своими грязными ногами.

Смешно. Её только что использовали как дешевую шлюху, а она беспокоится о чистоте гостиничного ковра.

Комната покачнулась, когда она встала, заставив её вцепиться в прикроватную тумбочку, но она упрямо направилась к ванной, цепляясь за стены как за точку опоры. Нужно было смыть с себя этот запах и следы мерзости, которую она не просила.

Когда она вошла внутрь, то на секунду забыла, как дышать.

Повсюду был мрамор — на полу, на стенах, даже потолок был отделан какой-то дорогой плиткой с золотистыми прожилками на радость фантазии причудливого дизайнера интерьера, что составлял всё это. В углу находилась огромная ванна на ножках, которая могла вместить в себя трёх человек. Дальше душевая кабина размером с её комнату в общежитии, с несколькими насадками и панелью управления, похожей на приборную доску космического корабля. Ну и зеркала на всю стену для полного выстрела.

Мэл посмотрела на своё отражение и поджала губу от того, какой… использованной там выглядела. Это было единственное верное слово, которое пришло ей в голову. Волосы спутались в колтуны, чёлка сбилась, прилипнув ко лбу, в уголках губ красовалась трещина, а на шее красовался тёмно-красный засос размером с монету.

Этот ублюдок пометил её.

Она провела пальцами по засосу и резко отдёрнула руку, напомнив себе про душ и подошла к кабине, изучая панель управления. Кнопок там, на её вкус, было слишком много: тут тебе и температура, и напор, и режимы распыления, и даже какая-то функция ароматерапии. Мэл нажала наугад несколько кнопок, и вода хлынула из всех насадок сразу — как сверху, так и с боку.

Она шагнула под струи, почувствовав, как горячая вода безжалостно обжигает кожу, и даже не предприняла попытки уменьшить температуру. Боль в её обстоятельствах играла ей на руку, так как отвлекала от других ощущений.

Розоватые струи потекли по её ногам по плитке, исчезая в сливе. Мэлори посмотрела на это, а потом взяла бутылку с гелем для душа, выдавила половину на мочалку и начала тереть. Бёдра, живот, грудь. Тёрла их до тех пор, пока покрасневшая кожа не начала саднить от боли.

Пш-ш-ш.

«Лежи тихо, Золушка. Тебе надо раздеться».

Пш-ш-ш.

«Позволь мне позаботиться о тебе».

Пш-ш-ш.

«Ты должна отдохнуть. Ляг».

Мэл закрыла глаза и обессиленно прижалась лбом о холодную плитку стены, вслушиваясь в звук воды, что забивал голоса в голове, затыкая каверзные вопросы, глухие обвинения и чёртову панику.

Она не знала, сколько так простояла. Может, десять минут, а может, целый час. Но, когда она решила, что с неё достаточно, то чувствовала себя уже не просто каким-то телом, а человеком.

Из душа Шоу вышла, закутавшись в огромное махровое полотенце, которое было мягче любой одежды, которую она когда-либо носила. На раковине её ждал целый набор из зубной щётки в дорогой упаковке, освежающей пасты, такой же упакованной в коробку расчёски какие-то крема с лосьонами. Всё новое и нераспечатанное.

Первым делом она почистила зубы, пытаясь избавиться от привкуса алкоголя и желчи, затем расчесала мокрые волосы, выдрав привычную кучу прядей, и не желая оставлять без внимания оставшиеся «подарочки» намазала ими руки до локтей и само лицо, в которое втирала крем с каким-то особенно злобным удовольствием.

Выходя из ванной, она обернулась в белый халат, висевший на крючке, и только зайдя в спальню, заметила стол.

Он стоял у окна, сервированный в таком порядке, будто ей предстоял королевский завтрак с самой королевой Англии. Все чинно и торжественно: белая скатерть, серебряная посуда, хрустальные бокалы и, конечно же, еда.

Последнее её взволновало больше всего.

Чёртовы настоящие, свежие устрицы на льду с лимонными дольками. Крабовый салат в хрустальной пиале. Черная икра с тонкими блинами и сметаной. Ассорти элитных сыров — бри, камамбер, ещё какой-то с плесенью. Тонко нарезанная панская ветчина. Ещё более сюрреалистично смотревшееся прошутто. Свежие блестящие ягоды из клубники, голубики и малины. Бельгийские вафли с ванильным кремом и взбитыми сливками. Уже остывшие маффины с черникой, от которых исходил дразнящий аромат. Графин свежевыжатого апельсинового сока. Кофейник с кофе, который уже начал остывать. И, господи, бутылка просекко, охлажденная в ведерке со льдом.

Сколько, чёрт возьми, часов она провела в ванной, если они успели доставить вот это?

Мэлори подошла к столу, плотнее запахивая пояс халата, и застыла, любуясь этим безумием.

Ну и кто это заказал? Блейк или персонал отеля знал, что нужно делать, когда богатый клиент снимает номер и приводит с собой пьяную девушку? Утренний комплект обслуживания после секса, мол, не злитесь, что вас изнасиловали, заешьте горе устрицами?

Её желудок снова заурчал, только в этот раз громче и настойчивее. Человеческий организм голодной девушки не интересовался моральными дилеммами. Человеческий организм голодной девушки хотел есть.

Мэлори медленно опустилась на стул, взяла устрицу, первую в своей жизни, к слову, и попыталась вспомнить, как их едят. Вроде бы нужно полить лимоном и выпить одним глотком? Она так и сделала.

Вкус был... сложным. Соленым, да, но также с привкусом моря и чего-то металлического и свежего одновременно. Скользкая текстура, которую она нашла странной, но не неприятной. Она проглотила и её, а после взяла ещё кусочек.

Вкусно. Чёрт побери её никому не нужную гордость, но эта помпезная хрень была очень вкусной. Оказывается, она любит морепродукты.

Ну а что? Не будет же она всерьёз отказываться от устриц только из-за того, что её изнасиловал какой-то богатый придурок, у которого было достаточно щедрости, чтобы не оставить её с пустыми руками.

Мысль застряла в её голове, как кость поперек горла.

«Изнасиловали», хах.

Тяжелое слово. Жесткое и окончательное. Тянуло за собой волокиту из полицейских отчетов, медицинских осмотров, судебных разбирательств, взглядов, полных жалости или презрения, лицемерных вопросов о том, во что она была одета, сколько выпила, почему пошла с ним.

Фарфор кофейной чаши звякнул, когда она резко поставила его на блюдце.

— Приди в себя, дура, — презрительно выплюнула она той тряпке, которая собиралась жалобно сжаться на стуле.

По факту, она просто сильно напилась и переспала с дьяволом в обличии ангела. Им оказался Блейк Хоторн, капитан команды по лакроссу и президент братства Лэнгстонского университета. В конце концов Люцифер тоже когда-то был ангелом.

Да и изнасилование подразумевает насилие со стороны агрессора и сопротивление со стороны жертвы. Хотя бы четкое «нет». А она... что она, собственно, сказала? Пыталась ли вообще его остановить?

Воспоминания были размыты, как неудачные фотографии на полароиде. Она помнила его руки, губы и боль. До боли… что же было до этой боли? Поцелуй на балконе, который она даже не остановила. Машина, в которую она села по своей воле. Номер, в который она опять же вошла сама. Одежда, которую... он снимал с неё сам? Или это она помогала?

Мэл не знала. В чём-то это было даже хуже всего, что приключилось с ней за эту ночь — не знать.

Вздохнув, она заставила себя продолжить есть. Икра на блине была солёной, лопаясь на языке как мелкие пузырьки. Сыр был мягким, но так как она всегда отдавала предпочтение колбасе, его Мэл недоела. Ветчина была тонкой, едва не тающей во рту. Вафли оказались сладкими, с ванильным кремом внутри. Кофе крепким и горьким с двумя кубиками сахара, чтобы сделать его терпимым.

Еда, конечно, не меняла ситуацию, но она давала ресурсы для мозгового штурма.

А думать ей нужно было много.

Очевидно, что в полицию ей путь заказан. Во-первых, у неё не было доказательств. Во-вторых, она пила. В-третьих, она сама пошла за ним, если кто-то вообще видел их вместе. В-четвертых, он Блейк, чёрт его побери, Хоторн, а она никто. Какой дурак поверит стипендиатке, что учится за счет пожертвований, которые вносят богатые семьи вроде Хоторнов?

За