Инстинкты: Жажда

— Интересная теория, — наконец произнес он, первым оборвав возникшее между ними напряжение.

Голос у него был низок и сквозил едва уловимой насмешкой. Британский акцент? Нет, тут уж скорее удружило дорогое образование в частных школах Новой Англии.

— Не думал, что услышу столь… проницательный социологический анализ на вечеринке Тиффани. Обычно здесь обсуждают последние сплетни из «Инстаграма» и то, кто с кем спит.

Сердце ни на секунду не замедляло свой ритм, вторя сигнализирующей по всему телу тревоге: опасность, опасность, опасность. Инстинкты призывали её бежать сломя голову, если жизнь дорога.

Мэл прекрасно знала, как работает пьяный женский мозг в компании красивого парня, а потому не убежала.

Это просто банальная химия тела. К сожалению, у женщин против неё нет иммунитета.

— Давно стоишь там? — вопрос, наверное, прозвучал слишком резко.

— Достаточно, чтобы услышать про экзистенциальные дыры и отчаянную попытку почувствовать себя живыми, — сделал затяжку от зажатой в руке сигареты, не отрывая от неё цепкого взгляда. — Ты права, кстати.

Ладно, это был не тот ответ, который она ожидала.

— Что?

— Ты права, — повторил он, подходя ближе плавной, почти кошачьей поступью. — Они все сломанные и играют свои выдуманные роли. И каждый из них пытается заполнить свою пустоту чем только придется: наркотиками, сексом, алкоголем, адреналином. Возможностей много, — остановился в нескольких дюймах от нее, прижавшись спиной к перилам. — Ты довольно наблюдательна.

Мэл не знала, что сказать. Обычно, когда богатые детишки сталкивались с критикой в собственный адрес, они либо взрывались праведным гневом, либо игнорировали. Согласие было… редкой, а оттого и неожиданной вещью.

— Кто ты? — наконец спросила она.

Мгновение молчания, а следом снисходительный смешок:

— Блейк Хоторн. Пятый, если хочешь полную версию. Звучит как болезнь, не находишь?

Хоторн.

Перед ней стоит Хоторн.

Член семьи, чьё имя было на всех крупных зданиях, благотворительных фондах и половине крупных корпораций Нью-Йорка. Наследник империи, о котором почти во всех деловых журналах писали не иначе как о «будущем титане бизнеса».

— А ты ведь не была в списке гостей Тиффани, — с холодным любопытством наклонил голову набок Блейк. — Я бы запомнил, — секундная пауза и смешок. — Позволь угадать. Курьер? — льдистые глаза небрежно скользнули по её форме и логотипу пиццерии на куртке. — Что, остаться заставили?

— Не твое дело, — на автомате огрызнулась Мэл.

Но он лишь тихо рассмеялся.

— Точно заставили, — сделал еще одну затяжку. — Тиффани обожает коллекционировать такие… диковинки из людей, которые не вписываются в её мир. Экзотика.

Мэл раздраженно сжала кулаки.

— А ты что здесь делаешь? Тоже ищешь в свою коллекцию интересную диковинку?

— Я? — затушив сигарету о перила, Блейк бросил окурок в пустоту ночного города. — Я просто скучаю. Все эти вечеринки замкнулись в одной единственной точке. Одни и те же лица, одни и те же разговоры, одна и та же предсказуемость, — его взгляд снова встретился с её. — А потом появляешься ты и называешь их всех сломанными паразитами. Освежающе.

Она не поверила ему. Ничто в её жизни не готовило её к тому, что кто-то из их мира разделит с ней свою точку зрения.

— Чего ты хочешь? — прямо спросила Шоу.

— Прямо сейчас? Просто поговорить. С кем-то, кто не задаст мне вопрос о том, где я купил свой костюм, и не пытается соблазнить меня в надежде на ещё одно кольцо с бриллиантом в свою шкатулку, — одарил он её странной заинтригованной улыбкой. — Ну же, поделись своими трудами о теории экзистенциальных дыр. Мне интересно.

И она, к своему собственному удивлению, всерьёз рассказала.

Может быть, это было влияние алкоголя. Может быть, обыкновенная усталость. Может быть, почти забытое ощущение ведения разговора, где на тебя смотрят как на человека с собственным мнением, а не случайно забредшего курьера.

Но разговор с Блейком принес ей свою долю удовольствия. Они обсудили философию отчуждения, о том, как деньги создают иллюзию бессмертия, о том, что счастья как такового нет и богатство лишь меняют природу человеческого несчастья.

Блейк, к ее легкому разочарованию, оказался… умен. Он цитировал Камю и Сартра, говорил о Ницше и декадансе. И все это было так странно — стоять на балконе с кем-то из мира, тех кого она так презирала, и обсуждать структуру экзистенциализма, что она даже подумывала о следах галлюциногенных препаратов, которые подружки Тиффани могли подсунуть в её пойло

В какой-то момент Блейк ушел из балкона и вернулся с бутылкой виски и двумя стаканами. Налил он его сначала для неё, а уже потом для себя.

Мэлори не поняла, когда окружающая тишина стала настолько полной. Когда шум вечеринки, выступающий на заднем фоне, схлопнулся и растворился в таком подозрительном, но блаженном ни-че-го. Просто в один определенный момент она перестала слышать что-либо, кроме своего дыхания и смеха Блейка рядом.

И это было очень странно. До жути неправильно. Но так приятно.

Она сделала ещё один горький глоток виски, чувствуя, как мир вокруг неё мягко покачивается как на детских качелях.

— Ты знаешь, что самое смешное? — вдруг спросил Блейк над её ухом, хотя она не помнила, когда он к ней подвинулся, ведь Мэл точно бы его оттолкнула. — Сегодня полнолуние. Посмотри.

Мэл послушно подняла голову.

Луна действительно была полной и висела над городом как гигантский серебряный диск и то ли от количества выпитого, то ли от игривости её настроения, но ей почему-то показалось, что луна упала прямо на голову Блейка и запуталась в его платиновых волосах, превратив их в жидкое серебро.

Это было красиво. Жутко, но красиво.

Она должна была сказать ему об этом. Вдруг это признак прихода НЛО?

— Ты похож на луну, — слова показались ей до одурения смешными, и она хихикнула. Но Мэлори Шоу никогда не хихикала. — Или… или это луна упала тебе на голову. Ты сам весь такой… лунный.

Блейк ответил ей теплым смехом. Не тем холодным, издевательским смехом, который она привыкла слышать от богатых. Этот был настоящий. Этот был искренний. Этот был… несправедливо славным.

— Я похож на луну? — голос его тоже звучал откуда-то издалека, словно доносился из-под толщины воды. — Это самый странный комплимент, который я когда-либо слышал.

— Потому что это не комплимент, — попыталась возразить Мэл, но слова путались друг с другом, не желая складываться в единое целое. — Просто... наблюдение. Ты холодный и... очень красивый. Как луна. Знаешь, такая… мёртвая красота.

— «Мёртвая», — задумчиво протянул он, приблизив своё лицо. Когда это произошло? Она не видела, чтобы он двигался. Просто в одну секунду Блейк возвышался над ней высоким исполином, а в следующую дышал в нескольких сантиметрах от её губ. — Тогда ты права. Мёртвая красота для мёртвого мира.

Мэл хотела ответить чем-то умным и саркастичным. Она умела это. Быть колючей и острой словно пустынный кактус. Но в следующий момент его рука коснулась её щеки, и все построенные ей щиты рассыпались подобно песку. Прикосновение его холодных пальцев к щеке стало утешающим компрессом от горячки.

— А у тебя глаза... — начал Блейк, так пристально в неё всматриваясь, что Мэл предательски почувствовала, как краснеет. Или это виски разогнал кровь в её жилах? — …серые. Как сталь. Или буря. Я ещё не решил.

Мэл хотела отстраниться, но тело не слушалось, ведь ноги совсем ослабели.

И тогда он поцеловал её.

Мэлори даже не смогла осознать, как именно это случилось. Его губы просто прижались к её, отрезая от всего мира, от всех её сомнений, от всех её чувств. Они были, на удивление, мягкие, наверное, он пользовался гигиенической помадой, потому что на них сохранился привкус мяты. Мэл знала это, так как сама пользовалась такой же, хотя её версия стоила полтора доллара на кассе в супермаркете. Пахли они при этом виски и настойчиво прижимались к её рту.

Первая мысль, которая вспыхнула в её начавшем усиленно работать мозгу: это неправильно. Вторая: это не так мерзко, как рассказывала Эмилия Доунсон после игры в бутылочку в седьмом классе.

Сама Мэл прежде никогда не целовалась. Во-первых, незачем, во-вторых, любившая важничать Доунсон с уверенным видом заявляла подружкам, что это отвратительно. А потому она не знала, что ей вообще следовало делать и просто застыла на одном месте живым изваянием.

Почувствовав это, Блейк усмехнулся в её губы и прошептал ласковое:

— Расслабься, Волчонок. Это просто поцелуй.

Просто поцелуй.

Просто поцелуй.

Просто поцелуй.

Мэл сглотнула скопившуюся во рту слюну и попыталась расслабиться. Забыть о том, почему её сердце так быстро стучало, а что-то внутри категорично отторгало такого рода «просто». В конце концов это был всего лишь физиологический контакт. Ничего особенного. Миллионы людей целовались друг с другом каждый день.

Когда губы Блейка снова прижались к её собственным, она прикрыла глаза.

И тогда мир щелкнул.

Щёлк.

Она висела на плече Блейка (и когда только оказалась на нём?) и хихикала, как какая-то идиотка, забыв про время и место, доверчиво уткнувшись лицом в его костюм, который пах виски и дорогим парфюмом.

Перед ними стояла Тиффани, чьё лицо выражало целую гамму эмоций: удивление, возмущение или даже злость. А может зависть? Мэл не могла всё разобрать, так как мир перед глазами расплывался на части.

— ...уходите? Но вечеринка же только началась! — обиженно пробормотала Тиффани. — Блейк, я думала, ты останешься. Ты же обещал...

— Я ничего не обещал, Тифф, — спокойно осадил её Блейк, обнимая Мэл за талию и не давая упасть. И когда она стала такой слабой? — Но вечер оказался интереснее, чем я ожидал. Спасибо за гостеприимство.

— Н-но... — во взгляде Харрингтон, обращенном к пьяной однокурснице, была такая ненависть, что пробилась даже сквозь алкогольный дурман. — Блейк, она же... она же просто курьер. Она...

— Она со мной, — оборвал ту Блейк. — И это всё, что тебе нужно знать.

Мэл почему-то показалось это невероятно смешным. Она снова захихикала, уткнувшись Блейку в плечо.

— У неё ногти, как у Росомахи, — пробормотала она, некрасиво тыча пальцем в Тиффани. — Видел? Такие длинные... Ей должно быть с ними неудобно… Вытирать задницу, например, точно нельзя без боли.

Блейк от души рассмеялся. Тиффани же только побледнела.

— Пошли отсюда, Дикарка, — ласково сказал он, направляя Мэл к выходу. — Пока ты не сказала что-нибудь ещё более оскорбительное.

Щёлк.

Заднее сиденье машины и кожа под её спиной… такая мягкая и приятная. Мэлори лежала на ней, раскинув руки, и любовалась потолком автомобиля. Салон был огромным и пах кожей и тем самым ароматом, который преследовал Блейка.

Запах денег.

— ...так пахнет, — пробормотала она, поворачивая голову. Дверь была открыта, впуская ветер, что трепал ей волосы, из-за чего они липли к её носу, глазам и рту. Где они? Мэл даже не заметила, когда они сели в машину и уж тем более приехали куда-то. — Твоя тачка так приятно пахнет, Бле-е-ейк.

Высокий силуэт Блейка тут же появился в дверном проеме, освещённый уличным фонарем, и он со смешком наклонился, протягивая ей руку.

— Вставай, — позвал он её. — Нельзя спать в машине.

— Не хочу, — попыталась отмахнуться Мэл, но он поймал её запястье и аккуратно потянул вверх, не давая вырваться.

Она неохотно поднялась и тут же пошатнулась на месте, раздражённо думая о том, что именно поэтому и не хотела никуда идти, но Блейк проворно подхватил её за талию, помогая выбраться.

— Почему так приятно пахнет? — спросила Мэл, когда они пошли куда-то, она не понимала куда, поэтому просто тупо переставляла ноги, опираясь на него всем своим весом.

— Потому что машина пахнет деньгами, — снисходительно поведал он. — Ты же сама это говорила.

Она что, брякнула это вслух? Господи, она действительно пьяна.

— Я обожаю деньги, — серьёзно заявила Мэл в свою защиту. Она правда их обожала. Не за то, что они давали, а за свободу, которую обещали взамен каторжному труду. — Если бы у меня были деньги, я бы... я бы никогда не вернулась домой. Ни-ког-да.

— Тогда не возвращайся, — просто ответил Блейк.

Мэл хотела объяснить, что не всё так просто. Что нельзя просто «не возвращаться», когда у тебя нет средств. Что нельзя сбежать от прошлого, когда оно буквально вшито в твою ДНК. Но слова отказывались складываться воедино.

Язык был тяжелым, а тело таким лёгким.

Щёлк.

Номер отеля.

Но когда они попали в отель? Мэл не помнила. Помнила только лифт с зеркалами, где она показала язык своему отражению под смех Блейка, высунувшего свой в ответ, подмигивая её двойнику, и длинный коридор с мягким красным ковром под ногами.

Сейчас она сидела на краю огромной кровати, пока Блейк стоял перед ней на коленях, снимая с её ног кеды. Это было... странно, потому что он выглядел как принц из сказки, который снимает туфельку с Золушки. Только Мэл не была Золушкой. Она была грязной, измученной, пьяной девчонкой из трейлерного парка.

— Ты... как слуга, — пробормотала Мэл и поразилась своей шутке. Она снова рассмеялась, но на этот раз смех прозвучал как-то особенно надломлено. — Золушка-наоборот. Принц снимает туфли у... а у кого?

— У Золушки-курьера, — Блейк снял один кед, а следом второй, после чего поставил их рядом с кроватью, и его пальцы коснулись пуговицы на её джинсах. — Лежи тихо, Золушка. Тебе надо раздеться.

«Раздеться».

Это слово эхом отозвалось в её затуманенном от алкоголя мозгу.

«Раздеться».

Почему он её раздевает?

«Раздеться».

Она не хочет оголяться.

— Зачем? — неуверенно спросила Мэл.

Блейк поднял на неё нечитаемый взгляд. В полутьме огромного номера его глаза, казалось, поглотили все источники света и сами стали двумя маленькими голубыми фонариками, почти нечеловеческие в своём сиянии.

— Потому что ты не можешь спать в одежде, — да, в этих словах была своя логика. В джинсах спать было неудобно. Он был прав. Блейк вообще был довольно умным парнем, она ведь уже думала об этом, да? — Позволь мне позаботиться о тебе.

Никто никогда не заботился о ней. Значит, это звучало... хорошо? Или опасно? Мэл затруднялась дать точный ответ. Наверное, потому что была пьяна. Пьяна-пьяна-пьяна. Так что ты делаешь?

Она не сопротивлялась, когда он расстегнул вторую пуговицу и потянул вниз молнию, начав стягивать с её бёдер джинсы. Её успокоило, что он не одаривал её ноги вожделеющим взглядом и не облизывал губы в возбуждении, просто снимал одежду, как снимала бы медсестра в больнице.

Через минуту джинсы упали на пол и Мэл осталась в одной футболке и старых хлопковых трусах. Ничего сексуального или красивого, отчего она вдруг почувствовала едкий стыд. Что она делает? Почему позволяет ему смотреть на её старые трусики?

— Я должна... — нервно сглотнув, попыталась встать девушка, но Блейк положил свои руки ей на плечи и мягко надавил, возвращая обратно в постель.

— Ты должна отдохнуть, — твёрдо приказал он. — Ляг.

И Мэл легла, потому что сопротивляться этому успокаивающему, бархатному голосу было слишком тяжело. Подушка под её головой тоже призывала откинуться на неё и вдохнуть аромат лаванды. Потолок над ней стёр все лишние мысли, заменив их пустым белым цветом.

Блейк на мгновение исчез из поля зрения. Мэл слышала шорох ткани, звук расстёгивающегося ремня, из-за чего её тело мгновенно напряглось, превратившись в натянутую струну. Тело помнило этот звук ремня лучше, чем разум.

Но удара, к её удивлению, не последовало. Была только тишина. А потом, матрас рядом с ней провалился из-за веса чужого тела.

Мэл повернула голову и увидела над собой Блейка, смотрящего на неё сверху вниз в расстёгнутой рубашке, обнажавшей точёную грудь и бледную кожу. Платиновые волосы растрепались, может, потому что он провел по ним рукой, и теперь падали ему на лоб, что делало его похожим не на мраморную статую, а человека.

Это было плохо.

Люди были опаснее гротескных статуй.

— Ты красивая, — тихо признался он, благоговейно касаясь её лица пальцами, которые прочертили линию от виска к подбородку. — Даже в этой отвратительной футболке. Даже с этим взглядом загнанного зверька. Может, именно из-за него и красивая.

— Я не красивая, — возразила Мэл. Она никогда не считала себя красивой. У неё не было нежных черт и мягкости, которая присуща всем девушкам. Только неприятные углы, острые скулы и жёсткая линия челюсти. — Я... обычная.

— Нет, — Блейк наклонился так близко, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её собственного. — Ты дикая. И это просто прекрасно.

Он поцеловал её снова, но в этот раз поцелуй был не таким мягким, как в первый. Этот был настойчивым, требовательным, в чем-то даже жестким. Этот говорил, что время игр закончено. Его язык уверенно проник в её рот, и Мэл издала удивлённый звук. Не от отвращения, хотя оно уже подкрадывалось и дышало ей в затылок, а потому что это было странно — чувствовать чужой язык, чужое дыхание, чужой вкус.

Как поглощение компании, только там сотрудники обычно против перемен, против нового руководства, против вмешательства в их работу. А её тело сейчас было очень даже «за». Воздух в лёгких заканчивался, но был рад закончиться. Губы горели так, будто их ошпарило огнем, но хотели обжечься его губами. Даже язык и тот робко касался его, пытаясь исследовать и ощутить тот в ответ. Какую премию он выписал её чувствам? Что за хитрые манипуляции провернул за её спиной?

Его руки скользнули под её футболку, касаясь живота и Мэлори в ту же секунду переключилась на новую точку, которую он приватизировал себе. Они тоже были тёплыми или это она была холодной? Всё так смешалось…

— Блейк, — задыхаясь от жажды, выдавила она из себя, когда он оторвался от её губ, переключившись на шею. — Я не... я никогда не...

— Знаю, — прервал он её, целуя сладкое местечко под её ухом. — Все хорошие девочки девственницы.

Мэл хотела возразить, что она не была хорошей.

Она не навещала мать уже два года, потому что боялась отца. Она всегда жалела денег на пожертвования любого рода, будь то больные дети в Африке или бездомный на улице. Однажды она даже не вернула в школьную библиотеку взятую оттуда книгу, потому что не было денег на собственную.

Но он снова сумел эффектно заткнуть её тем, что стянул с неё футболку одним слитым движением, отчего Мэлори осталась в старом, растянутом лифчике вылинявшего сиреневого цвета, который когда-то был ярким. Он даже не подходил ей по размеру и немного жал косточками.

— Не смотри, — жалобно застонала она, пытаясь прикрыться руками.

Но Блейк раздражённо отвёл её руки, прижав к кровати по обе стороны от её головы, и, чёрт его побери, смотрел, изучал, смаковал с каким-то болезненно жадным выражением лица.

— Нет, я хочу видеть всё.

Он неловко расстегнул её лифчик, приложив немного усилий для этого простого действия, потому что старая застёжка противно заедала, и обнажил её грудь. Мэл закрыла глаза, не желая видеть его реакцию. Её грудь была небольшой, со светло-коричневыми сосками, которые сейчас сжались в две твёрдые точки.

«От холода», — подумала Мэл.

А потом его рот накрыл один из сосков, и Мэлори, забыв про холод, выгнулась так, что задохнулась от нахлынувших чувств. Это было... не больно. Не неприятно. Скорее странно и остро, если такое слово вообще применимо к тому, что твой сосок внезапно оказался внутри чьего-то рта.

— Что ты делаешь? — выдохнула она.

— Развлекаюсь, — усмехнулся Блейк, переключаясь на второй сосок, посасывая и покусывая уже его, отчего Мэл почувствовала, как что-то внутри неё сжимается и тянется вниз дальше её живота. — Тебе не нравится?

Нравится ли ей? Сложно было сказать наверняка. Мозг говорил: опасно, неправильно, уходи. Тело говорило: приятно, больше, не останавливайся.

Приняв молчание за согласие, Блейк отпустил её грудь и спустился ниже, к животу. Его руки скользнули к её бёдрам, обхватили их и развели в стороны.

Мэл задохнулась:

— Б-блейк, погоди...

Он не ждал.

Не ждал.

Его губы прижались к внутренней стороне её колена в таком нежном и ласковом жесте, что она подавилась вдохом. Он медленно продвинулся дальше, поднимаясь вереницей коротких поцелуев всё выше — к бедру.

Когда он добрался до края её трусиков, её сердце стучало так громко, что грозило вот-вот выпрыгнуть наружу.

— Ты такая напряжённая, — пробормотал Блейк, проводя пальцем по влажному пятну на тонкой ткани. Мэл дёрнулась, пытаясь сжать бёдра, но хватка другой его руки сжалась крепче. — Расслабься.

Как она могла расслабиться, когда она запуталась в том, где заканчивается она и начинается он? Это всё было слишком неправильно.

Неправильно-неправильно-неправильно.

Блейк стянул с неё трусы, оставив её полностью обнаженной. Это сделало её уязвимой. Это заставило её вспомнить про беспомощность слабой женщины перед сильным мужчиной.

От отчаяния Мэлори закрыла лицо руками, не в силах вынести его взгляда.

— Не прячься, — его голос стал жёстче. — Я же сказал, что хочу видеть тебя.

Он оторвал её руки от лица, вынуждая разлепить веки и увидеть над собой скульптурное тело Блейка. Он уже был обнажен, заставив её растеряться от мысли: когда он только успел раздеться? И смотрел на нее с чем-то похожим на голод. Даже не желание, как таковое, а горячую, тёмную жадность.

Мэл сморгнула выступившие в уголках глаз слезы и подумала о том, что он похож на падшего ангела.

Красивого и ужасающего одновременно.

— Я буду осторожен, — пообещал он, устраиваясь между её ног. — Но в первый раз всегда больно.

Мэл хотела сказать: стой, стой, ублюдок, стой. Но слова застряли в горле, погребённые той какофонией чувств, варившихся внутри неё, и вместо них наружу вырвался только тихий всхлип.

В следующий миг он вошёл в неё, и мир разорвался на «до» и «после».

Потому что кинопленка этого вечера наконец порвалась.

Звуки окружающей реальности вонзились в её череп не плавно, а резко и болезненно, как громкий скрип кровати под ней. И конечно же, боль. Внезапная, острая, разрывающая боль внизу живота.

Из горла вырвался сырой и животный звук.

— Тсс, — Блейк замер, давая ей время привыкнуть, проворковав нежное. — Дыши, Волчонок. Не забывай дышать.

Но Мэл не могла дышать. Она могла только тихо и беззвучно плакать, отчего слезы стекали по её вискам к волосам или в уши, щекоча кожу. Тело восстало против этой боли, и каждая мышца заверещала в один голос: неправильно, неправильно, неправильно.

Это был её первый раз.

Мать говорила, что первый раз должен быть строго после свадьбы.

Она думала, что из-за своего дрянного характера останется девственницей на всю жизнь.

Как Артемида. Как Афина. Как Атланта.

Мэл была девственницей.

Она пыталась сфокусировать взгляд на Блейке, что возвышался над ней с прилипшими ко лбу прядями волос, приоткрытым от наслаждения ртом, из которого вырывалось тяжелое дыхание. Он находился внутри нее. Боже, этот парень внутри неё и это так больно, что ей казалось, будто её влагалище разрывали на части.

Мэлори попыталась отстраниться и оттолкнуть его, но тело не слушалось.

— Больно, — со всхлипом выдавила она. — Мне больно, пожалуйста…

— Я знаю, детка, я знаю, — толчки были короткими и медленными, но каждый всё равно отдавался резью. — Но ты такая узкая. Боже, такая узкая. Ты даже не представляешь, как прекрасна сейчас, — гортанный, низкий стон. — Я обожаю девственниц за эту узость. За то, что ты моя девочка.

Скрип. Толчок. Боль.

Скрип. Толчок. Боль.

Скрип. Толчок. Толчок. Толчок.

Ритм этих движений ускорялся и становился жестче. Однако боль больше не была такой острой, просто тупой и всепоглощающей, пока Мэл лежала под ним, чужая душа в собственном теле, и смотрела в потолок, растворяясь в этой белизне, чтобы не думать о том, что происходит с её телом.

Ещё один хриплый стон и Блейк содрогнулся внутри, так сильно впиваясь пальцами в её бедра, что утром на них, наверное, останутся синяки (если доживет до завтра, если это не сон, если это реальность). Его лицо исказилось в экстазе, глаза плотно закрылись, и он замер, давя своим весом, когда прижался лицом к её плечу.

Скрип исчез, осталось только их сорванное дыхание. Только стук её сердца, такой громкий, что, наверное, эхом разносился по всей комнате.

А потом Блейк лениво приоткрыл глаза и посмотрел на нее, подарив довольную улыбку.

— Ты была права, — небрежно провел губами по её мокрой щеке, останавливаясь на лбу, поцеловав его так, как целовал любимую девочку. — Я мёртв. Но сейчас... сейчас я чувствую что-то живое. Спасибо тебе, Мэл.