Маска мести. Часть первая

И тогда, когда ветер чуть стих, а тьма стала почти осязаемой, случилось нечто, чему нет имени в языке смертных. Красные лучи, словно кровь, пробившаяся сквозь свинцовую пелену облаков, начали озарять скалу. То был не рассвет — свет этот был чуждым, неестественным, пугающим своей красотой. Небеса окутались в багряный наряд, и среди туч, рассекаемых прямыми, как копья, молниями, стали появляться тени. Сначала их было мало — одна, две, три, — но с каждым ударом грома их становилось всё больше. Чёрные, стремительные, они кружили над телом Маккены, словно стая воронов, ищущих поживу, но не решающихся приблизиться.

Гром грянул в последний раз — страшный, оглушительный, такой силы, что сами скалы, казалось, содрогнулись, — и вдруг всё стихло. Исчезли тучи, исчезли молнии, исчезли тени. Только одно-единственное, яркое, ослепительно-красное свечение пронзило небеса и устремилось вниз, к телу молодой женщины. Луч окутал её, и в этом неземном сиянии она казалась не мёртвой, но спящей, ожидающей пробуждения.

По этому лучу, медленно и величаво, начала спускаться фигура. Она была чёрной — чернее самой ночи, чернее самой глубокой бездны. Это была не просто тень: это было воплощение самой смерти, но смерти не как конца, а как перехода, как тайны, которую никто из живущих не в силах постичь. Когда фигура коснулась земли, свет погас, и на скале, рядом с бездыханным телом Маккены, стоял Ангел смерти. Одежды его струились, как грозовое ночное небо, и в глубине их, казалось, переливались далёкие звёзды, холодные и равнодушные. Глаза его горели ярким, нестерпимым пламенем, но в этом пламени не было ни злобы, ни жестокости — была лишь вечность, бесконечная и неизменная. За спиной его простирались два огромных чёрных крыла, и каждое перо их было подобно острию меча, отточенного веками. В руках же он держал самый большой из всех клинков, что когда-либо видел мир, — сверкающий и горящий адским огнём, и от него исходила такая сила, что сама земля под ногами его, казалось, содрогалась.

Он наклонился над телом Маккены и что-то прошептал, но слова эти были не для человеческого слуха. И вдруг — она очнулась. Веки её дрогнули, и она открыла глаза, полные того странного, первобытного ужаса, какой испытывает живое существо, впервые увидевшее смерть лицом к лицу.

— Где я? — прошептала она, и голос её был едва слышен. — Кто здесь?

Она огляделась и увидела его — эту чёрную, нечеловеческую фигуру, стоящую над ней. В первое мгновение она хотела закричать, но крик застрял в горле. Она хотела бежать, но тело её не слушалось. И тогда, собрав последние силы, она произнесла:

— Кто вы? Что вам нужно? Не подходите ближе, или я спрыгну вниз!

И в голосе её, несмотря на страх, звучала та особая решимость, которая отличает тех, кто уже успел побывать у самой черты и не боится переступить её.

Ангел поднял голову, и в глазах его, горящих пламенем, мелькнуло нечто похожее на удивление.

— Давно никто не взывал ко мне, — произнёс он голосом холодным и равнодушным, как ледяной ветер, дующий над вечными снегами. — Ты звала, и я пришёл.

Маккена смотрела на него, и страх её постепенно уступал место другому чувству — надежде, той самой, которую она уже похоронила в своём сердце.

— Кто вы? — спросила она вновь, и голос её дрожал.

— Я Азраэль, — ответил он. — Я тот, кто единственный услышал твою мольбу. Я — ангел смерти.

Маккена закрыла глаза, и из груди её вырвался вздох, в котором смешались и облегчение, и горечь.

— Ангел смерти, — повторила она. — Значит, час мой настал. Что ж, я готова. Я не боюсь умереть. Но я умоляю тебя, — она упала на колени и протянула к нему руки, — спаси моего ребёнка! Я готова отдать свою душу, я готова на всё, лишь бы он жил!

Азраэль смотрел на неё сверху вниз, и в его пламенеющих глазах не было жалости — то, что он чувствовал, было старше и глубже жалости. Он видел миллионы смертей, он уносил души королей и нищих, воинов и младенцев, но такой мольбы — чтобы жизнь другого была куплена ценой собственной смерти — он слышал нечасто. Взгляд его упал на её живот, и он заметил, что плод уже созрел и вот-вот должен был появиться на свет. Душа этого дитя была ещё чиста, ещё не запятнана грехами и страстями земного мира, и она принадлежала не ему, а Богу, Тому, кого Маккена так яростно отвергла.

— Я не могу разделить тебя с твоим чадом, — произнёс он наконец, и голос его стал чуть мягче, словно в нём пробилась нота, которой не было прежде. — Душа его невинна, и она принадлежит Господу. Но я могу спасти вас обоих.

— Обоих? — переспросила Маккена, и в глазах её зажглась та самая надежда, которая казалась уже навеки утраченной. — Ты можешь спасти нас?

— Да, — ответил Азраэль. — Но не просто так. Я помогу тебе, но возьму за это свою цену. Я верну тебе былую честь и славу. Ты вновь вернёшься в Фард, будешь жить в роскоши, помогать бедным и не будешь ни в чём нуждаться. Дитя твоё родится здоровым и будет самым красивым во всех землях Эридании. Но взамен, когда придёт срок, я явлюсь к тебе и заберу то, что мне будет нужно. Такую цену я возьму за свою благодать.

Маккена молчала. Она смотрела на этого чёрного ангела, и душа её металась между страхом и желанием жить. Она знала, что заключать сделку с ангелом смерти — безумие, что цена может оказаться слишком высокой, что она может пожалеть об этом решении. Но когда она вспомнила о своём ребёнке, о том маленьком чуде, что ещё не родилось, но уже было всем для неё, она поняла: у неё нет выбора.

— Я согласна, — произнесла она твёрдо, и голос её не дрогнул. — Я согласна на всё. Только спаси моего сына.

— Сделка заключена, — ответил Азраэль. — Теперь встань с колен и ступай домой, Маккена. Но сначала возьми вот эту книгу.

Он протянул ей древний том, переплетённый в чёрную кожу, на которой не было ни букв, ни знаков, но от которой исходила такая сила, что Маккена почувствовала её всем телом.

— Пусть эта книга будет в твоём мире, — сказал ангел. — Так я смогу найти тебя, когда придёт время.

Она взяла книгу дрожащими руками и прижала её к груди.

— Благодарю тебя, о, великий! — прошептала она.

— Теперь ступай домой, — повторил Азраэль. — Иди и не оборачивайся. И запомни: никто из ныне живущих не должен знать, что ты обратилась ко мне. Иначе — быть беде.

Маккена кивнула, поднялась на ноги и, не оглядываясь, побрела вниз по склону. А ангел смерти стоял неподвижно и смотрел ей вслед, и в глазах его, горящих вечным пламенем, теплилась тайная мысль, которую не дано понять никому из смертных.

— Ступай, Маккена, — произнёс он, уже обращаясь к пустоте. — Совсем скоро ты получишь то, о чём просила.

И с этими словами он растворился в пучине чёрного, грозового неба, оставив после себя лишь запах озона и тихое, почти неслышное эхо, которое ветер разнёс по скалам.

Глава 4. «Новая жизнь»

Наступил рассвет, и первые лучи солнца, золотые и робкие, словно боязливые странники, пробились сквозь пелену ночного тумана и озарили вершину горы Мелей. Маккена, всё ещё стоявшая на краю той бездны, из которой она, казалось, не могла выбраться, вдруг ощутила, как тепло проникает в её остывшее тело, согревая бледное, измождённое лицо. Она подняла глаза к небу, и в этом восходящем свете ей почудилось нечто большее, чем просто наступление дня — ей почудилось обещание, тихое и неясное, но всё же обещание того, что ужас, пережитый ею, остался позади. Впервые за многие дни она вздохнула полной грудью, и воздух, напоённый свежестью горных трав и влагой водопада, не обжёг лёгкие, как прежде, а наполнил их живительной силой.

Она поспешила покинуть скалу Смерти, и на этот раз спуск её был лёгок и стремителен. По мере того как она удалялась от того проклятого места, она всё чаще останавливалась, чтобы взглянуть на водопад Фарэй, что низвергался вниз с оглушительным, но теперь уже не пугающим, а величавым грохотом. Блики солнечного света играли на его струях, превращая воду в тысячи сверкающих алмазов, и Маккена, глядя на это зрелище, не могла не признать, что красота его была неземной.

«Как прекрасен и величественен этот водопад, — подумала она с той странной лёгкостью, какая приходит к человеку, пережившему смерть и возродившемуся заново. — Тогда, в ночь ужаса, я слышала в его рёве лишь голос отчаяния. Но теперь я слышу иную музыку — музыку возрождения. Как странно, что одно и то же явление может быть столь разным, смотря по тому, что в душе у того, кто на него взирает».

Она покинула гору Мелей, попрощавшись с её суровыми вершинами и мрачными пещерами, и направилась в сторону Фарда. Но теперь она шла не с тем отчаянным, почти животным страхом, какой гнал её прочь от родного города; теперь она шла в предвкушении — тревожном, но полном надежды — новой жизни, какой бы она ни была. В душе её, ещё недавно пустой и выжженной, затеплился тот самый огонёк, о котором говорится в древних сказаниях: слабый, почти незаметный, но неистребимый.

Она так спешила, что и сама не заметила, как вновь оказалась у ворот Фарда. И когда она вступила на знакомые улицы, сердце её сжалось от смешанного чувства радости и боли. Дым, некогда заволакивавший весь город, рассеялся; запах гари, столь въевшийся в её одежду и волосы, почти исчез, и воздух казался чистым, будто пожара и вовсе не было. На улицах вновь кипела жизнь — люди, оставшиеся в живых, восстанавливали свои жилища, торговцы вновь открывали лавки, и хотя голоса их звучали тише, чем прежде, в них уже не было той безысходности, что царила в первые дни после трагедии.

Но память о случившемся была жива. На дверях уцелевших домов висели траурные венки, и там, где ещё недавно стояли уютные жилища, зияли пустоты — чёрные, как раны, проплешины, засыпанные пеплом. Эти места, напоминавшие о тех, кто покинул этот мир в ту страшную ночь, были как молчаливые свидетели, и каждый шаг Маккены по знакомым улицам отзывался в её душе тихим, но невыносимым эхом.

И вдруг, среди этой суеты и печали, она увидела её. Фраду. Старшую сестру, которую она не видела уже много месяцев, — ту, что выбрала путь служения Богу и в момент нападения на Фард находилась в храме-монастыре священнослужителей Боббио, вдали от городских стен. Маккена остановилась как вкопанная, не в силах поверить своим глазам.

— Фрада! — вскрикнула она, и голос её, сорвавшийся на шёпот, дрожал от слёз, которые уже начинали застилать взор. — Боже! Неужели это ты? Как я рада, что ты жива!

Сестра обернулась, и в глазах её, столь похожих на глаза Маккены, сверкнула такая же радость, смешанная с болью. Они бросились друг к другу, и в этом объятии, долгом и крепком, смешались все их горести и все надежды.

— Маккена, родная! — шептала Фрада, гладя сестру по волосам. — Я думала, что ты, как и наши родители, не пережила ту страшную ночь. Я была так опечалена, я думала, что осталась совсем одна на этом свете. Но Господь услышал мои молитвы, и теперь мы снова вместе!

— Фрада, — промолвила Маккена, отстранившись и заглянув в глаза сестры с той особенной серьёзностью, какая появляется у человека, принявшего важное решение, — прошу тебя, больше не покидай меня. Вместе мы начнём новую жизнь. К тому же, скоро на свет появится мой ребёнок, и мне нужна будет твоя помощь.

Фрада улыбнулась сквозь слёзы и кивнула.

— Хорошо, Маккена. Не переживай. Я не покину тебя. Я всегда буду рядом.

Они поспешили к замку, но по мере приближения к знакомым стенам Маккена начала замечать нечто странное. На улицах, прилегающих к королевскому дворцу, всё чаще попадались воины в чуждых доспехах — грубых, сшитых из тёмной кожи, с металлическими пластинами, на которых не было герба Фарда. Маккена похолодела.

— Фрада! — прошептала она, хватая сестру за руку. — Что это такое? Что здесь произошло в моё отсутствие?

Фрада вздохнула, и в глазах её, прежде ясных, появилась тень страха.

— Ой, сестрица, — сказала она, понижая голос, — когда я сюда вернулась, я увидела, что всех оставшихся в живых собрали на главной площади. Там выступал Никанор, главный воин и правая рука вождя Северного племени — Флегонта. Он призывал всех подчиниться новой власти и склонить головы перед победителем. Взамен он пообещал, что Флегонт сохранит жизнь тем, кто подчинится, и дарует прощение. А тем, кто откажется, — пообещал отрубить головы.

— Как?! — воскликнула Маккена, и голос её, сорвавшись на крик, заставил прохожих обернуться. — Теперь мы обязаны подчиниться Флегонту? Фрада, опомнись! Они убили наших родителей, моего супруга, вырезали почти всех мужчин в Фарде. Как я могу быть покорной врагу? Как я могу склонить голову перед тем, кто разрушил мою жизнь?

— Маккена, — тихо, но настойчиво сказала Фрада, — это единственный способ сохранить жизнь и нам, и твоему ещё пока не рождённому ребёнку. Я слышала, что Никанор знает, что ты жива, и он ищет тебя. Поверь, милая, тебе лучше самой прийти в замок и поклониться ему. Тогда он помилует тебя.

— Поклониться?! — переспросила Маккена с таким презрением, что даже Фрада невольно отшатнулась. — Да как у тебя язык повернулся такое сказать?

— Именно, поклониться и принять свою судьбу, — раздался позади них голос, холодный и чёрствый, как сталь, только что вынутая из ножен.

Они обернулись. Маккена похолодела, узнав эту фигуру. Никанор стоял в нескольких шагах от них, и в глазах его, светлых и холодных, как зимнее небо, не было ни капли тепла. Воинственный, высокий, светловолосый, в сверкающих доспехах, которые, казалось, впитали в себя отсветы пожарищ, он был красив той суровой, опасной красотой, что пугает и притягивает одновременно.

Маккена не выдержала этого взгляда. От волнения и страха, нахлынувших внезапно и с непреодолимой силой, она покачнулась, и сознание покинуло её. Она упала бы на камни, но Никанор, оказавшийся рядом быстрее, чем можно было подумать, подхватил её на руки. Его движения были резкими, но в том, как он держал её, чувствовалась едва заметная, почти невольная осторожность.

— Следуйте за мной, — приказал он Фраде, и голос его не терпел возражений.

Фрада, стиснув зубы, пошла за ним, и в душе её, смиренной и кроткой, впервые за долгое время вспыхнула искра гнева. Она видела, как Никанор нёс её сестру, и ей казалось, что в этом жесте есть нечто большее, чем простая забота о пленнице. Но она молчала.

В замке, куда они вошли, кипела работа. Люди Флегонта, суетливые и деловитые, восстанавливали разрушенные лестницы, залы и коридоры. Они не обращали внимания на Фраду, и она, не показывая виду, что напугана, уверенно следовала за Никанором. Они прошли через первый этаж, затем поднялись по восточной лестнице в то крыло, где когда-то находилась комната Маккены.

Никанор открыл дверь резким ударом ноги, вошёл в покои и, подойдя к кровати, аккуратно — Фраде даже показалось, что с особой нежностью — опустил бездыханное тело сестры на мягкое ложе. Затем он повернулся к Фраде и холодно произнёс:

— Вы будете ухаживать за ней. Обеспечьте ей всё необходимое. За ней будут присматривать слуги. И запомните: она не должна покидать эти покои до моего особого распоряжения.

Фрада молча кивнула. Никанор бросил последний взгляд на Маккену, что-то мелькнуло в его глазах — тень былых чувств или просто отблеск свечей, — и он поспешно удалился, чтобы послать гонца к Флегонту с вестью о том, что дочь покойного короля Натана жива и находится в замке.

Дни потянулись медленно, как вода в стоячем пруду. Фрада и слуги, приставленные Никанором, ухаживали за Маккеной, которая, очнувшись, была всё ещё слаба и обессилена. Её кормили и поили, на раны, полученные во время бегства, накладывали целебные мази и настои. По вечерам Фрада читала сестре книги, которые Маккена любила с детства, и голос её, тихий и ровный, создавал иллюзию спокойствия.

Но ночи были иными. Когда в замке наступала тишина, когда все, кроме стражников, погружались в сон, Маккена подходила к окну и, глядя на луну, предавалась воспоминаниям. Она вспоминала своего супруга Памфила, которого так жестоко убили воины Флегонта; она видела его лицо, его улыбку, ощущала тепло его рук. Она вспоминала отца, короля Натана, мудрого и доброго, и мать Юстину, чьи глаза всегда светились любовью и пониманием. Они дали ей всё, что могли дать родители, и теперь их не было. Тоска окутывала её, как саван, и печали её не было конца и края.

— Когда это всё закончится? — прошептала она однажды ночью, обращаясь к пустоте. — Я словно птица в клетке. В любимой клетке, но всё же в клетке. Когда же приедет этот проклятый Флегонт? Когда же он лишит меня жизни? Почему этого нельзя было сделать сразу? Зачем меня держат здесь?

Но ответа не было.

И в одну из таких ночей, когда Фрада уже спала, укутавшись в тёплое одеяло, а Маккена стояла у окна, погружённая в свои горестные думы, дверь тихо отворилась, и в покои вошёл Никанор.

— Госпожа, — произнёс он шёпотом, — вам что-нибудь нужно?

Маккена не обернулась.

— Нет, — ответила она глухим голосом. — Мне ничего не нужно от убийцы моего возлюбленного.

Никанор медленно приблизился и, остановившись позади неё, мягко, но настойчиво развернул её к себе. Он заглянул в её глаза, и в этом взгляде была такая смесь торжества и горечи, что Маккена невольно содрогнулась.

— Видишь, Госпожа, — произнёс он, и голос его звучал почти ласково, — как бывает переменчива жизнь. Ещё несколько дней назад ты была такой гордой, такой неприступной, и вот теперь ты сломлена и замучена горем. Ты выбрала не того человека, Маккена. Если бы ты была моей, я смог бы защитить и тебя, и твоих родителей. Но ты предпочла Памфила. А я, — в голосе его послышалась едва сдерживаемая боль, — я ждал тебя тогда, в ночь накануне твоей свадьбы. Я, как последний дурак, стоял у ворот Фарда и ждал, что ты выйдешь ко мне, что ты уедешь со мной. Но ты предала меня. За что? Я ведь так любил тебя!

Маккена подняла на него взгляд, и в нём, несмотря на усталость, зажглась искра прежней гордости.

— Я думала, что люблю тебя, Никанор, — сказала она медленно, с расстановкой, словно каждое слово стоило ей неимоверных усилий. — Но когда ты предал моего отца и стал служить Флегонту, я поняла, что не смогу жить с предателем. Ты выбрал свою дорогу, я — свою.

Никанор опустил глаза. В его лице, обычно непроницаемом, мелькнуло что-то похожее на смятение.

— Ты единственная, кого я любил всю жизнь, — произнёс он тихо, почти неслышно. — И именно поэтому ты ещё жива. Мои люди могли убить тебя, как только ты приблизилась к замку, но по моему приказу они отступили. Я спас тебя, Маккена. И я продолжу спасать тебя, если ты будешь слушаться меня.

Он сделал паузу, и в глазах его появился тот холодный, расчётливый блеск, который так пугал Маккену.

— Но подумай, — добавил он, — о Фраде. Неужели ты не хочешь, чтобы она осталась жива? Если тебя казнят, её ждёт та же участь. Ты — законная наследница Фарда, и она твоя сестра. Если ты будешь сопротивляться новой власти, то и её голова, и твоя, будут висеть на главных воротах как пример неподчинения. А твой брат, Парфён, которого мы нашли в подвале замка, где он пытался спрятаться, будет четвертован на главной площади у всех на глазах.

Маккена закрыла глаза. Слёзы, горячие и безудержные, потекли по её щекам.

— Я… — начала она, и голос её прервался. — Я готова… Только ради Фрады и Парфёна я готова пойти на все условия, что скажет мне Флегонт.

На лице Никанора появилась довольная, почти хищная ухмылка. Он протянул руку и нежно, почти ласково, стёр слезы с её лица.

— Вот и правильно, — сказал он. — Ты в положении, Госпожа, и лишние волнения тебе ни к чему. Я обо всём позабочусь. До тех пор, пока не прибудет Флегонт, не покидай своих покоев — так будет безопаснее для тебя и твоего ребёнка. В этом замке многие хотят твоей смерти, но пока ты со мной и слушаешься меня, тебе ничего не угрожает. Я буду навещать тебя, Маккена. А сейчас я должен идти.

Он наклонился и поцеловал её в лоб — коротко, но с той особенной интимностью, которая выдавала былую близость. Затем развернулся и вышел, оставив Маккену одну.

Когда дверь за ним закрылась, Маккена медленно сползла на пол. Ком в горле не позволял ей произнести ни слова, и только слёзы, неудержимые и горькие, потоком вырывались из её глаз. Она сидела так несколько мгновений, пока не услышала голос сестры.

— Маккена! — воскликнула Фрада, вскочив с тахты. — Что с тобой? Кто к тебе приходил? Это был Никанор? Что он говорил тебе?

Маккена подняла на сестру заплаканное, но уже твёрдое лицо.

— Да, Фрада. Это был он.

— Нас казнят? — голос Фрады дрогнул. — Маккена, прошу, скажи мне, не молчи!

— Нет, Фрада, — произнесла Маккена, и в голосе её послышалась та странная, почти пугающая уверенность, которая рождается лишь в моменты великого решения. — Мы будем жить. Мы все будем жить — и я, и ты, и Парфён. Его нашли в подвале замка, он жив. Мы будем жить, Фрада. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ваша жизнь была долгой и лёгкой. Ради тебя и брата я готова на всё.

Фрада упала на колени возле сестры и схватила её за руки.

— Маккена, милая! — вскрикнула она. — Что с тобой? Ты ли это? Не ты ли хотела мести? Не ты ли говорила, что никогда не подчинишься Флегонту? А как же наши родители? Как же те, кто погиб?

Маккена посмотрела на сестру, и в глазах её блеснула та самая искра, которую Фрада никогда прежде не видела.

— Да, Фрада, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я говорила это. И от своих слов я не отказываюсь. Придёт время, и Флегонт пожалеет о том, что он сделал с нами и с нашими близкими. Но сейчас мы должны слушать Никанора и во всём потакать Флегонту. Иначе нас казнят, и мы никогда не сможем отомстить за смерть жителей Фарда и наших родителей. Ты должна верить мне, сестра. Ты должна верить и слушать меня. Тогда месть не заставит себя долго ждать.

Фрада молчала, глядя на сестру. В душе её боролись страх и надежда, смирение и гнев. Но она видела в глазах Маккены нечто такое, что заставило её поверить.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я подчинюсь твоей воле, сестра. Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Я знаю, — ответила Маккена. — Теперь всё зависит от Никанора. Мы должны слушать его. Завтра я попрошу у него перепись живых и убитых жителей Фарда. Я должна знать, кто ещё может встать на мою сторону, когда придёт время.

— Я поняла тебя, — кивнула Фрада. — Если нужна будет моя помощь, я готова на всё.

— Хорошо, сестра, — сказала Маккена. — Но сначала я прошу тебя: найди нашего брата Парфёна. Убедись, что с ним всё в порядке. Когда увидишь его, скажи, что я жива и моей жизни ничего не угрожает. Попроси, чтобы он при первой возможности навестил меня.

— Да, Госпожа, — Фрада склонила голову, и в этом жесте было не просто сестринское послушание, но признание новой власти. — Я поняла вас. — И ещё, — добавила Маккена, — мне нужно найти повитуху. Скоро придёт срок, и я должна быть уверена, что роды пройдут успешно.

Фрада кивнула, но в глазах её мелькнула тень сомнения.