Следствие по сметане

Вот, значит, где ты прячешься, «сотрудница собеса». В сберкассе. Там же, где хранились сбережения Марии Захаровны. Там, где можно узнать сумму вклада. Там, где можно подделать документы, если очень надо. Или если очень попросили.

Вера взяла квитанцию, поблагодарила и вышла на улицу. В висках стучало. Значит, три ниточки не просто ведут к одному клубку — они пересекаются. И пересекаются они в сберкассе.

— Ну что ж, — сказала она себе под нос, поправляя сумку на плече. — Будем распутывать.

И направилась домой, чтобы поставить чайник и хорошенько подумать. Потому что думать в их районе нужно было быстро — жизнь текла стремительно, сплетни распространялись ещё быстрее, а правда имела неприятную привычку тонуть в майонезе домыслов, если её вовремя не выудить на поверхность.

Глава 3

Утро вторника началось с того, что будильник «Слава» — тот самый, что вчера героически пал на поле боя с Вериной рукой, — неожиданно ожил и зазвенел с удвоенной силой. Видимо, отлежался.

— Чтоб тебя, — сказала Вера и нажала кнопку. На этот раз без смертоубийства — просто выключила.

— Живой? — донеслось с материнской кровати.

— Живее всех живых, мам.

— Значит, ты его недооценила. Будильник — он как советский народ: чем хуже с ним обращаются, тем крепче.

Вера хмыкнула и пошла умываться. В голове всё ещё крутилась вчерашняя картинка: сберкасса, серый берет на стуле, дрожащие пальцы и родинка у левого уголка губы. Значит, «сотрудница собеса» — кассирша. Не мошенница с вокзала, не цыганка, а обычная женщина, которая сидит в окошке и пересчитывает чужие деньги. И которая дважды приходила к Марии Захаровне под вымышленным предлогом. А потом выносила из её квартиры что-то звякающее в авоське.

«Банки? Бутылки? — размышляла Вера, натягивая халат в подсобке. — Или, может, не банки вовсе? Может, ключи? Или… заколки чешские, в которые вцепилась Люся? Нет, для заколок слишком звякало. Тут что-то другое».

Люся, кстати, сегодня опоздала всего на шесть минут и выглядела неожиданно собранной. Оказалось, заколки, добытые вчера путём бартера, придали ей ответственности.

— Вера Андреевна, я сегодня творог сама разложу! — объявила она с порога. — И кефир проверю. И даже очередь перепишу!

— Люся, — Вера оторвалась от накладной, — ты здорова? Температуры нет? Может, домой пойдёшь?

— Не-а, я в порядке! Просто настроение хорошее. Заколочки!

Она тряхнула головой, демонстрируя изделие чехословацкой промышленности, которое сияло зелёненьким камушком и угрожало выпасть при любом резком движении. Очередь — на этот раз всего человек десять — с интересом уставилась на Люсину причёску, и одна тётка даже спросила, где дают. Услышав, что уже нигде, тётка вздохнула и сказала: «Как всегда. Сначала дают, а потом говорят, что не давали». Это была квинтэссенция советской торговли, упакованная в одну фразу.

К обеду Вера созрела. Вчерашняя встреча в сберкассе требовала продолжения. Кассиршу она нашла, но говорить с ней прямо, при всём честном народе, было нельзя. Нужен был другой заход. И Вера знала, с кого начать.

С Киры. Председательницы домкома. Женщины, у которой были ключи от квартиры Марии Захаровны и которая первой нашла тело. Женщины, у которой остановилась Галя. И женщины, которая — Вера нюхом чуяла — знала больше, чем рассказывала.

Она отпросилась у Люси на час, пообещав, что к вечернему наплыву вернётся. Люся кивнула, поправила заколку и встала за прилавок с видом капитана, принимающего командование. Вера надеялась, что к её возвращению отдел не разграбят и не запишут в очередь двести человек на несданный кефир.

Дом Марии Захаровны встретил её знакомым запахом подъезда — жареной рыбы, сырости и той особой хлорки, которую использовала уборщица баба Тася, разводившая её, кажется, прямо из таблеток сухого спирта. На втором этаже, у двери с табличкой «Председатель домового комитета. Часы приёма: вторник, четверг с 18 до 20», Вера остановилась и нажала звонок.

Звонок тренькнул. За дверью что-то упало — кажется, кастрюля. Потом шаги, быстрые и дробные, как у человека, который надеялся, что к нему не придут, но оши бся.

Кира открыла. На ней был домашний халат с люрексом, который Вера помнила ещё с прошлогоднего «выброса» в «Тканях» — их тогда разобрали за час, и Кира явно была в числе первых. Вид у председательницы был взъерошенный, а в руке она держала полотенце, которым, судя по мокрому пятну на халате, только что что-то протирала.

— Вера Андреевна? — Кира попыталась изобразить радушие, но вышло как-то криво. — Вы? Ко мне? По какому вопросу?

— По личному, — сказала Вера и, не дожидаясь приглашения, шагнула в прихожую. — Можно?

— Да, конечно, заходите… — Кира отступила, пропуская гостью. — Только у меня не прибрано. Я тут… кастрюлю уронила.

— Слышала, — сказала Вера.

Кухня у Киры была маленькая, но уютная, с занавесками в цветочек и календарём «Советская женщина» за прошлый год — видимо, новый ещё не дали. На столе стояла початая бутылка валерьянки, и Вера сразу отметила: рядом с бутылкой — два стакана. Один пустой, второй с мутными разводами. Значит, была не одна. Галя? Или кто-то ещё?

— Чаю? — спросила Кира без энтузиазма.

— Нет, спасибо. Я на минуту. — Вера села на краешек табурета, давая понять, что визит короткий, но содержательный. — Кира, я пришла поговорить о Марии Захаровне.

Кира напряглась. Это было заметно по тому, как она перехватила полотенце и как быстро облизнула губы.

— А что о ней говорить? Померла старушка. Жалко. Я «скорую» вызвала, да поздно.

— Знаю. — Вера помолчала, разглядывая валерьянку. — Вы в пятницу купили у нас «Российский» сыр. Я запомнила. Обычно вы берёте плавленый. А тут — дорогой. Праздновали что-то?

— Я… с горя! — выпалила Кира и тут же осеклась, поняв, что фраза прозвучала двусмысленно. — В смысле, расстроилась и решила себя побаловать. А что, уже и сыр нельзя купить без допроса?

— Можно. Всё можно. — Вера говорила мягко, но с той особой интонацией, которая у неё выработалась за годы общения с покупателями, пытавшимися пролезть без очереди. — Но когда женщина покупает дорогой сыр в день смерти соседки, к которой у неё ключи, и у которой потом находят пропажу сберкнижки, — это, согласитесь, заставляет задуматься.

Кира побледнела..

— Ключи у меня от всех квартир, — сказала она глухо. — Я председатель. На случай пожара. Вы что, меня в чём-то обвиняете?

— Я не обвиняю, — Вера покачала головой. — Я спрашиваю. Потому что хочу понять, что случилось. Мария Захаровна была моей покупательницей десять лет. И за несколько часов до смерти купила у меня ветчину и болгарские огурчики. Для гостя. Для редкого гостя. А вы, как я понимаю, знали, что к ней кто-то ходит.

Кира опустилась на стул. Плечи её опустились, и она вдруг стала похожа не на грозного председателя домкома, а на усталую женщину, которая слишком много на себя взвалила и теперь не знает, как это с себя снять.

— Знала, — сказала она тихо. — К ней ходила какая-то тётка. В сером берете. Представлялась сотрудницей собеса. Мол, перерасчёт пенсии оформляет.

— И вы в это не поверили.

— А вы бы поверили? — Кира вскинула глаза. — У нас из собеса только Петровна ходит, и та вечно с перегаром, в стоптанных ботинках. А эта — приличная, вежливая, в берете. Я Марии Захаровне сразу сказала: гони её в шею, это мошенница! Окрутит тебя, бабушка, и останешься без гроша. А она мне: «Не твоё дело, она по делу». По какому делу? Что за дела у одинокой старушки с незнакомой тёткой?

— И вы позвонили Гале, — подсказала Вера.

Кира вздрогнула.

— Откуда вы знаете?

— Догадалась. — Вера слегка улыбнулась. — У вас телефон, у Гали в Харькове — тоже, я полагаю. Вы боялись, что наследство уплывёт, и решили позвать законную наследницу. Пусть разберётся. Правильно?

Кира молчала. Потом кивнула.

— Я как лучше хотела! Пусть приедет, посмотрит, что за баба такая. Я ей сказала: тут к твоей тётке какая-то повадилась, боюсь, как бы чего не вышло. Я не думала, что так обернётся!

— И Галя приехала в четверг, — продолжила Вера. — На день раньше, чем говорит. Вы дали ей ключи. Она зашла к тёте, устроила скандал. А в пятницу вечером Мария Захаровна умерла.

Кира закрыла лицо руками.

— Я не знала, что у неё сердце больное, — прошептала она. — Я вообще про сердце не думала. Я думала — разберутся по-семейному, и всё встанет на места. А теперь вот… книжка пропала, Галя злая, участковый ходит, а я валерьянку пью.

— Два стакана? — Вера кивнула на стол.

— Это не мне. — Кира опустила глаза. — Это Гале. Она вчера приходила, плакала. Говорит, её теперь в милиции подозревают. А я ей что скажу? Я сама ничего не понимаю.

Вера помолчала. Картина прояснялась.

— Вы знаете, кто эта женщина на самом деле? — спросила Вера.

— Нет. — Кира покачала головой. — А вы? Знаете?

— Пока нет. Но узнаю.

Вера поднялась.

— Спасибо, Кира. Вы мне помогли.

— Я ничего не брала! — выкрикнула Кира в спину уходящей Вере. — И Галя не брала! Она только искала книжку, но не нашла! Мы не воровки!

— Верю, — сказала Вера, не оборачиваясь. — А валерьянку пейте по каплям. Два стакана за вечер — это перебор.

На улице Вера остановилась. Ветер трепал верхушки тополей, пахло талым снегом и бензином, откуда-то из-за угла доносился крик: «Кому сказала — очередь за мной, я с восьми утра стояла!» Жизнь шла своим чередом.

Итак, что мы имеем? Кира позвонила Гале, потому что испугалась за наследство. Галя приехала, устроила скандал. Старушка умерла. Сберкнижка пропала. А «сотрудница собеса» — кассирша с родинкой — теперь знает, что её ищут, и боится.

Осталось только поговорить с самой кассиршей.

Вера поправила сумку на плече и направилась в сторону сберкассы.

В сберкассе, как всегда, пахло канцелярским клеем и чужими деньгами. За окошком сидела она — та самая. Серый берет лежал на стуле. Родинка — на месте, у левого уголка губы. Вид у кассирши был такой, будто она третий день не спит. Вера про себя это сразу отметила: такие вещи наметанный глаз продавщицы фиксирует автоматически, как недостачу в три рубля.

Она подошла к окошку и, недолго думая, сказала негромко, чтобы не слышали другие посетители (их, к счастью, не было — обеденный перерыв):

— Здравствуйте. Я Вера Андреевна Соловьёва, продавщица из молочного отдела универсама номер пять. А вы — та женщина, которая приходила к Марии Захаровне Ковалёвой под видом сотрудницы собеса.

Кассирша побледнела. Не фигурально — реально. Пачка десятирублёвок, которую она пересчитывала, веером рассыпалась по столу.

— Я… я не понимаю…

— Понимаете. — Вера смотрела ей прямо в глаза. — Вас видели. Серый берет, родинка у губы. Вы приходили дважды. Во второй раз вышли с авоськой, и в авоське что-то звякало. Через день старушка умерла, и пропала её сберкнижка. Я не из милиции, но я хочу знать правду. Мария Захаровна была моей покупательницей десять лет. И я хочу понять, что случилось.

Кассирша молчала. Потом медленно, словно во сне, сняла берет и положила его на стол.

— Я не воровка. — Голос у неё был тихий, с дрожью. — Я не брала её денег. Можно… можно не здесь? Я всё расскажу. Только не здесь. Завтра, в обед. В парке, у каруселей. Там сейчас никого.

— Знаю, — кивнула Вера. — Я приду.

Она вышла из сберкассы и зажмурилась от яркого апрельского солнца. Завтра, у каруселей, она узнает правду. А пока нужно возвращаться в отдел — спасать Люсю от наплыва жаждущих кефира и творога.

Вечером, дома, Вера сидела на кухне и чистила картошку. Мысли крутились вокруг трёх женщин, каждая из которых могла быть замешана в истории со сберкнижкой. Галя, племянница. Кира, соседка с ключами. И кассирша — таинственная «сотрудница собеса» с родинкой и дрожащими пальцами.

— Ты чего молчишь? — спросила мать с кровати. — Картошку насквозь протрёшь.

— Думаю, мам.

— О чём?

— О том, что в нашем районе правду найти труднее, чем гречку. Но, кажется, завтра мне её дадут.

— Смотри, чтобы без очереди, — хмыкнула Зинаида Петровна. — А то знаю я эти «дают» — сначала обещают, а потом говорят: приходите в четверг.

— Мам, я серьёзно.

— И я серьёзно. В четверг завоз, сама говорила.

Вера улыбнулась и принялась резать картошку. За окном сгущались сумерки. У лавочки собирались бабки — тётя Нина уже что-то горячо обсуждала с бабой Зоей, и Вера знала: сейчас они обсуждают её. И Киру. И Галю. И таинственную «собесовку». Район жил своей жизнью, и правда в нём была не просто фактом — она была предметом первой необходимости. Как хлеб. Как соль. Как дефицитные заколки с зелёненькими камушками.

Завтра, у каруселей, она узнает всё. Или почти всё.

Глава 4

К полудню среды очередь в молочном отделе достигла той особой кондиции, когда люди уже не просто хотят купить творог, а начинают обсуждать друг друга. Тётка в берете, та самая, что вчера возмущалась несправедливым распределением сервелата, теперь делилась с соседкой по очереди наблюдениями за Кирой.

— Я вам говорю, она сама не своя! Иду мимо, а она у подъезда стоит и курит! Кира! Которая на всех собраниях про моральный облик докладывает!

— Курит? — ахнула соседка. — Прилюдно?

— Вот вам и моральный облик, — поджала губы тётка. — А всё почему? Потому что совесть нечистая. Чует моё сердце, замешана она в этой истории с книжкой!

Вера взвешивала сметану и слушала. Народный сыск работал без выходных, без зарплаты и, надо признать, с впечатляющей точностью. Кира действительно была сама не своя — Вера вчера убедилась в этом лично. Но не потому, что книжку украла, а потому что запуталась в последствиях собственного телефонного звонка.

Люся, вооружённая заколкой и новообретённой ответственностью, справлялась с очередью почти самостоятельно. Вера лишь изредка поправляла её, когда та пыталась взвесить творог «на глазок, тут примерно полкило, я чувствую».

— Люся, чувства — это прекрасно, но весы — точнее. Особенно когда речь идёт о деньгах, — сказала Вера, поправляя гирьку. — Запомни: покупатель простит тебе грубость, но не простит недовес. Это тебе не поэзия, это торговля.

— А жаль, — вздохнула Люся. — Если бы торговля была поэзией, я бы работала лучше всех. Я в школе стихи писала.

— И что же ты писала?

— «Люблю я кефир и сметану, и творог девятипроцентный…» Дальше не помню. Меня тогда из редколлегии выгнали.

— За что?

— За девятипроцентный. Сказали, что это намёк на капиталистический уклон. Потому что у нас всё десятипроцентное, а девять — это недолив.

Вера хмыкнула и пошла в подсобку — переодеться. Через полчаса встреча у каруселей.

Парк, где находились карусели, был из тех мест, которые выглядят так, будто когда-то здесь собирались построить светлое будущее, но что-то пошло не так, и построили только склад забытых надежд. Ржавые лошадки застыли в вечном галопе, лодочки-качели скрипели даже без ветра, а асфальт на дорожках был покрыт трещинами, в которых уже проклюнулась трава. Но было в этом запустении что-то успокаивающее — как в старом пальто, которое давно пора выбросить, а рука не поднимается.

Вера пришла на пять минут раньше. Села на скамейку, поправила плащ, огляделась. Никого. Только ворона сидела на голове гипсового пионера, что стоял у входа в парк, и каркала так монотонно, будто зачитывала постановление облисполкома.

В пять минут первого показалась фигура в сером берете. Кассирша шла быстро, озираясь по сторонам, как человек, который боится, что за ним следят. Увидела Веру — и на секунду замерла. Потом решительно направилась к скамейке.

— Здравствуйте, — сказала она, запыхавшись.

— Здравствуйте. Садитесь. Здесь нас никто не услышит. Даже ворона — и та, кажется, пьяная.

Кассирша нервно улыбнулась и села на край скамейки, как садятся на приёме у зубного — вроде бы добровольно, но лучше бы куда-нибудь подальше. Вера заметила, что пальцы у неё по-прежнему дрожат.

— Как вас зовут? — спросила Вера.

— Валентина. Валентина Петровна. Можно просто Валя.

— А я Вера Андреевна. Но можно просто Вера. Рассказывайте, Валентина. Что вы делали у Марии Захаровны? И почему представлялись сотрудницей собеса?

Валентина долго молчала. Ворона на голове пионера перестала каркать и, казалось, тоже прислушалась. Потом кассирша вздохнула — так глубоко, будто перед прыжком в воду, — и начала.

— Мария Захаровна… она была моей матерью.

Вера ждала разного. Что кассирша — мошенница. Что — дальняя родственница. Что — подруга, которой старушка задолжала деньги. Но такого она не ожидала.

— Матерью? — переспросила она, и в голосе её впервые за всё расследование не было ни иронии, ни сарказма — только удивление. — У Марии Захаровны не было детей.

— Был. Я. — Валентина смотрела на ржавые карусели, и слёзы текли по её щекам. — Меня родили в сорок втором году. В эвакуации. Мать была совсем девчонка, одна, без мужа. Отец — какой-то солдат, она даже фамилии его не знала. Ей сказали: отдай в детдом, сама не выходишь. Она отдала. И молчала. Всю жизнь молчала. Вышла замуж, овдовела, жила одна. А я выросла в детдоме, потом техникум, потом работа. И полгода назад… через архив… нашла её.

Вера молчала. В горле вдруг встал комок — тот самый, который появляется, когда видишь не преступника, а человека. Просто человека с разбитой судьбой, которая не укладывается ни в одну статью Уголовного кодекса.

— Вы приехали к ней.

— Да. Устроилась в сберкассу, чтобы быть рядом. Она просила никому не говорить. Стыдилась. Боялась, что соседи узнают, осудят. Говорила: «Время было такое — позор. А теперь я старая, зачем ворошить». Я к ней ходила, помогала. Представлялась сотрудницей собеса — она сама придумала. Сказала: «Так никто не заподозрит». Я два раза была. А в третий… в прошлую пятницу…

— В тот день, когда она умерла.

— Да. — Валентина достала платок, вытерла глаза. — Мы договорились: она накроет стол. Впервые в жизни. Как мать и дочь. Она купила ветчину, огурчики… я принесла вина. Мы сидели, она плакала, просила прощения. А потом сказала: «Я на тебя сберкнижку переписала. Дарственная у нотариуса. Это тебе». Я не просила! Честное слово, я не ради денег!

— Я верю, — тихо сказала Вера.

— Я ушла в десятом часу. Она была жива и счастлива. Я тоже. А через два часа… сердце. Я утром узнала. И испугалась. Документы не оформлены до конца, дарственная у нотариуса лежит, но если объявится законная наследница — всё пропадёт. Я пошла в квартиру, ключ у меня был, мать дала. Забрала сберкнижку. И унесла остатки ужина — пустые бутылки и банки. Чтобы никто не догадался, что я там была. Вот и всё.

Она замолчала. Ворона на пионере встрепенулась и улетела. Вера смотрела на Валентину и видела: не врёт. Такие вещи не придумывают. Такие вещи носят в себе годами, а когда рассказывают — они выходят вместе со слезами и дрожью в голосе.

— Значит, книжка у вас, — сказала Вера.

— У меня. Я не украла. Это мать мне оставила. Но если вы скажете в милицию…

— Не скажу. — Вера покачала головой. — Но Галя тоже имеет право. Она хоть и жадная, и скандальная, и врёт про телеграмму, но она родная кровь. И она тоже потеряла тётку. Пусть не так, как вы мать, но всё же.

— Что же делать? — прошептала Валентина.

Вера повернулась к ней.

— Я предлагаю договориться. Завтра вечером придёте ко мне. Будет Галя. И Кира, наверное, тоже подтянется — куда ж без неё. Разберёмся. По-человечески. Без милиции, без суда, без протоколов. Вы согласны?

Валентина кивнула. Потом вдруг взяла Веру за руку — неожиданно, порывисто.

— Спасибо вам. Я думала, меня посадят. А вы… вы поверили.

— Я не просто поверила, — сказала Вера. — Я пятнадцать лет в молочном отделе работаю. Я человека по выбору сметаны вижу. Вы — честный человек, Валентина. Просто запутавшийся.

Они посидели ещё немного. Потом Валентина поднялась, поправила берет и ушла — обратно в сберкассу, к чужим деньгам и дрожащим пальцам. А Вера осталась на скамейке, глядя, как ржавые карусели медленно покрываются каплями начинающегося дождя.

Вот так, значит. Дочь. Внебрачная, отданная в детдом, нашедшаяся через сорок лет. А Мария Захаровна, одинокая старушка, которая всю жизнь покупала варёную колбасу и мятные пряники на сдачу, — она, оказывается, носила в себе такую тайну, что хватило бы на роман. Или на приговор. Или на то и другое сразу.

Вечером Вера сидела на кухне и нарезала хлеб к ужину. Олька прибежала из школы с новостью: их класс отправляют на субботник в соседний сквер, и она записалась добровольцем.

— Добровольцем? — Вера подняла бровь. — Ты?

— А что? Я тоже хочу! Там мальчики будут из девятого «Б»!

— Понятно, — сказала Вера. — Значит, субботник — это прикрытие. А на самом деле — смотрины.

— Мам! — Олька вспыхнула. — Никакие не смотрины! Просто общественно полезный труд!

— Оль, я двадцать лет в советской системе. Общественно полезный труд — это когда делаешь что-то и тебе за это не платят. А когда ещё и мальчики из девятого «Б» — это уже культурно-массовое мероприятие. Ты, главное, грабли не забудь. И не подметай слишком усердно — мужчины этого не любят.

Олька фыркнула и убежала делать уроки. Мать, которая всё это время слушала с кровати, подала голос:

— Правильно воспитываешь. А то я в её годы на субботник пошла и встретила твоего отца. Тоже мне — общественно полезный труд. До сих пор аукается.

— Мам, папа был хороший человек.

— Хороший, — согласилась Зинаида Петровна. — Только грабли вечно забывал.

Позже, когда все улеглись, Вера достала из буфета пачку чая и заварила покрепче. Завтра на этой кухне встретятся три женщины. Одна — жадная и напуганная. Другая — виноватая и растерянная. Третья — дочь, у которой украли мать дважды: сначала в детстве, потом сейчас. И Вере предстояло сделать то, чего не смогли бы ни милиция, ни суд, ни нотариус: восстановить справедливость. Не по закону — по совести.