Полная версия
— Котёнок, ты где едешь?
— По Энгельса. Мне ещё минут сорок, может больше. А что?
— Всё ок. Попроси водителя остановиться, выходи. Я подъеду за тобой. Планы поменялись.
— Хорошо. — она была явно озадачена, но спорить не стала.
Подобрал её через двадцать минут на пустынном перекрестке. Церемониально чмокнулись и отправились в «мою квартиру» — за обещанным «сюрпризом».
По пути притормозили у какого—то магазина. Я велел ей зайти и купить вино, сунул в руку деньги и выпроводил внутрь. Пока её не было, взял её телефон — обычный Android. Графический ключ давно подсмотрел, так что разблокировал без труда. Сбросил устройство до заводских настроек, выключил, вытащил сим-карту, протёр её спиртовой салфеткой и выбросил в окно. Сам телефон — согнул, разобрал и разбросал его «останки» рядом с машиной, стараясь не оставить на его поверхности следов.
Примерно через пятнадцать минут она вернулась, держа в руках бутылку просекко. Мы тронулись в путь.
Всю дорогу я развлекал её разговорами и расспросами, старательно отвлекая от маршрута и от телефона. Главное — не дать ей сосредоточиться: мы двигались в прямо противоположную сторону от того адреса, что я ей назвал.
Через некоторое время она начала искать гаджет. Я спросил, в чём дело.
— Не могу найти телефон, — её движения стали резкими и хаотичными. Она с остервенением рылась в сумке, искала устройство под пассажирским сиденьем, в карманах — но всё напрасно.
— Макс! Давай вернёмся, я, кажется, оставила его в магазине. Набери мне.
Набрал. В ответ — короткие гудки.
— Ну капец! — на её глазах выступили слёзы досады.
— Не переживай, котёнок. Ты, наверное, выронила его, когда выходила из машины, — его уже подобрали. C’est la vie.
— Блин, там вся моя жизнь! — она была близка к истерике.
— Котёнок, послушай. — я говорил спокойно, почти равнодушно. — Завтра мы поедем в магазин и купим тебе любой телефон. Сим-карту восстановишь. Не проблема.
— Там фото! Там всё!
Как вы все зависимы от гаджетов…
— Но самые красивые фото размещены у тебя в аккаунтах, так? Ты ничего не теряешь.
…разве что собственную жизнь.
— Так. — успокоилась она.
— Ну вот и славно. — я небрежно похлопал её по колену.
— Любой купишь?
— Любой. — холодно ответил я.
Через какое—то время мы подъехали к старенькому частному дому в какой—то глуши. Дом только снаружи казался дряхлым — точно так же, как и я: облик один, суть — иная.
Она была, мягко говоря, ошарашена. А я всё ждал, когда же в ней проснётся тот самый инстинкт бойца, который не дал ей умереть при нашей первой встрече.
— Ну что, пошли? — я улыбнулся и вышел из машины, не оставляя ей выбора.
Она вышла следом, зябко застёгивая пиджак на все пуговицы.
— Максим, где это мы? — настороженно спросила Тюльпан.
— Это дом моих родителей.
— А они… дома? — неуверенно спросила она, видимо вспоминая, что нас должен был встретить портье.
— Уже легли спать… Пошли. — я взял её за руку и повёл в сторону деревянной калитки.
И ведь её подсознание уже сложило два и два, мозг подавал сигналы опасности: ей было неуютно, непонятно, она задавала дурацкие вопросы, хотя прекрасно знала на них ответы. И вместо того, чтобы слушать себя, она вошла в тёмную ограду почти заброшенного дома на улице без фонарей — только потому, что считала, будто у нас есть отношения. Идиотка.
Моё Чудовище проголодалось — и больше не довольствуется призраками в моей голове — теперь оно требует плоти и криков.
Сегодня его жажда будет утолена.
Я почти сразу вырубил её — как только она пересекла границу придомовой территории: нанёс сокрушительный удар в висок. И даже если бы я не рассчитал силу, и она скончалась там сразу — мне было бы всё равно (гештальт был бы закрыт).
Мой друг Митя прокомментировал бы происходящее так: «Ситуация, которая не получила финала, продолжает отнимать твои силы, крутится в голове, мешает сосредоточиться на чём-то другом. Ты должен довести до конца — не ради жестокости, а ради внутреннего порядка. После всё встанет на свои места: тревога уйдёт, и мысли очистятся». Ну что ж, посмотрим.
Тюльпан была в отключке. Я надел синие хирургические перчатки и отнёс её в особую комнату, приковав к цепи. С кухни принёс Polaroid Now и сделал её снимок, немножко жалея, что сегодня на ней нет того синего пуховика.
Через какое-то время она пришла в себя. Организм спортсмена — сильный, но ещё сильнее оказалась воля к жизни. Тюльпан открыла глаза, попыталась сфокусироваться и понять, что произошло.
— Где я? Что происходит?
Она посмотрела мне в глаза и увидела лишь холодную пустоту. На свои руки и на цепь, что сковывают движения. Её разум отказывается верить в происходящее. Она пытается подняться, но не выходит: оковы держат намертво.
— Ты больной псих! — забилась она в истерике. — С ума сошёл! Выпусти меня! Немедленно!
Я подошёл и отвесил ей звонкую пощёчину.
— Заткнись.
Она опустошённо замолчала, всхлипывая.
— Пожалуйста, что ты делаешь, Максим. Этого не может быть!
— Может. — отвечаю ей, пристально глядя в глаза.
— О боже! Максим, освободи меня!
Она умоляет, судорожно мотает головой — всё ещё не в силах принять реальность. Пусть помучается, поймет, что она в ловушке. Пусть попробует осмыслить, что это конец. Но, итак, ясно: она никогда не осознает до конца. Никогда.
— Я не могу тебя отпустить, теперь нет…
Она громко закричала, и начала дёргаться, пытаясь вырвать цепь из пола. Безрезультатно. Я спокойно вышел и закрыл дверь на ключ.
Тюльпан просидела взаперти и в темноте несколько часов. Я методично фиксировал этапы её падения: от решимости «наказать» — до животного страха. Последние десять минут она провела, скуля под дверью, как раненое животное.
— Максим, разве ты не понимаешь, я буду с тобой всегда… пожалуйста, ты должен выпустить меня. Я люблю тебя… пожалуйста… Почему? Почему ты делаешь это? Умоляю… — еле слышно стонала она.
И снова плакала — беззвучно, судорожно. Мне было приятно осознавать, что каждое всхлипывание отдаётся болью в её груди.
— Я не хочу умирать… Умоляю, выпусти меня… Пожалуйста. Просто открой дверь и я сделаю всё, что ты захочешь… Пожалуйста… Что ты хочешь, что бы я сделала? Прошу тебя…
Мне нравится слушать её мольбы, и я молчу.
Она уже наплакалась до тошноты, до металлического привкуса во рту, до ломоты в висках. Силы почти иссякли, но истерика цепко держит её: тело содрогается в беззвучных рыданиях, и я уверен, в глазах только пустота, заполненная лишь животным страхом.
Страхом, что питает моё Чудовище.
— Ты слышишь меня? Максим? Я никому ничего не скажу… Я буду такой, какой ты захочешь… Дай мне шанс, пожалуйста… Максим. Чего ты хочешь, что мне сделать для тебя? Я сделаю всё что угодно…
Я бы мог слушать её мольбы вечно, но не сегодня. Моё Чудовище очень голодное. Настолько, что уже не может ждать… и, оно начинает сердиться, потому что его игнорируют.
Я открыл дверь — свет врывается в её темницу. Она жмурится, прикрывает глаза руками: свет режет, как нож. Какая же она ничтожная. Словно страх стёр её до микроскопических размеров.
— Умеешь хранить секреты?
— Да, я никому ничего не скажу… Никому. Обещаю! — сбивчиво отвечает Тюльпан.
Она верит, что у неё есть выбор. Я подхожу к ней, заглядываю в её заплаканные глаза.
— Хочешь домой? — мой голос звучит мягко, почти успокаивающе.
Она судорожно кивает. Боится, что передумаю. Может всё ещё надеется, что это неудачный розыгрыш.
Её нос заметно покраснел и опух, кожа вокруг него натянулась и приобрела неровный оттенок. На щеках, спускаясь от уголков глаз, засохли прозрачные дорожки слёз — местами они собрались в маленькие капли, застывшие у линии подбородка. Глаза были красными, воспалёнными, белки покрылись сеткой лопнувших сосудов. Лицо приобрело землисто-серый оттенок, потеряло тонус: уголки губ опустились, веки отяжелели, а взгляд застыл в одной точке, лишённый всякого выражения.
Я отстегнул её от цепи и помог подняться на ноги.
Она всё ещё верила мне — и в этом была её главная ошибка. В глазах — робкая надежда, дрожащие пальцы касаются моей руки (на мне латексные перчатки, но она настолько раздавлена, что её мозг не фиксирует эту деталь).
Глупышка, ищет крупицы человечности, принимая малейшую ласку как спасательный круг. Её страх убежать — это страх потерять даже иллюзорную опору. Лучше знакомый кошмар, чем неизвестность за дверью.
И поэтому я целую её, нежно, в последний раз. Она цепляется за этот поцелуй, как за ниточку, ведущую в ту реальность, где этого кошмара ещё не было, неосознанно отвечая на мои опасные ласки.
А потом мои руки сжимаются на её шее.
Я наваливаюсь на Тюльпан всем телом, она оседает не в силах больше сопротивляться, и я прижимаю её к полу, наблюдая, как её лицо наливается багровым. Её ноги дёргаются в бесполезных конвульсиях, пальцы царапают мои запястья — тщетная попытка освободиться. Силы заведомо не равны.
И вот — этот момент: в глазах ещё бьётся животный страх, но уже проступает смирение. И наконец — абсолютное ничто. Только пустота, чистая и непорочная.
— Теперь ты знаешь мой секрет.
Глава 2
Москва
Июль 2020 год
Сегодня возвращался с дежурства позже обычного. Широкая дорога с тремя полосами в каждом направлении — обожаю Москву. Еду по своей полосе со скоростью, не превышающей лимит, держу дистанцию. Никого не трогаю.
— Блять!
Я резко притормозил.
Справа внезапно вклинивается блестящий чёрный Bentley Continental GT — без поворотника, с минимальным боковым интервалом. Едва не задел крыло моего автомобиля — я тут же нажал на клаксон.
Bentley нагло перестраивается прямо передо мной, резко тормозит и едет медленно, явно провоцируя. За рулем — тёлка, огромные «вареники» и очки на пол лица (похожа на навозную муху). Она смотрит в зеркало заднего вида, ловит мой взгляд — и тут же показывает фак.
— Ну, конечно. Куда ж без этого.
Я аккуратно перестроился в соседнюю полосу, чтобы обогнать — не хочется связываться с «ебобошкой». Она замечает это, резко газует и снова перестраивается передо мной — уже с другой стороны. Но не получает желаемого и начинает неистово гудеть, истерично давя на клаксон. Её харю искажает гримаса недовольства. Она размахивает руками, показывая, чтобы я опустил стекло.
Впереди — светофор, и поток машин останавливается. Опускаю стекло и подъезжаю чуть ближе.
— Вы вообще правила знаете?
— Куда ты прешь на своём ведре! Чурка вонючий! Понаехали! Ты слепой, что ли? Да ты знаешь, кто я?
О—па. Чурка. Вонючий. На ведре. Понаехали?
— ПДД для всех одинаковые. — сообщаю ей в ответ.
— Да похуй мне на ПДД, на тебя и на всех вместе взятых!
— Держитесь своей полосы. И поворотник включайте, если вдруг решите перестроиться. — мой голос звучит спокойно.
И почему владельцы дорогих тачек ведут себя на дороге как короли мира? В данном случае, как королевы. Какая—то повальная иллюзия неуязвимости, символической власти и превосходства, что ли.
Перед смертью все равны, как сказал Цицерон. Мне ли этого не знать? Если я захочу поделиться с ней секретами, её в принципе ничего не спасёт — ни деньги, ни власть, ни связи. Ничего. Вся эта «статусность» рассыпается в прах перед одним простым фактом: она — такая же смертная, как и все остальные. Машина не делает кого—то лучше или важнее. Она просто везёт из точки «А» в точку «Б».
— На хуй пошёл, — произносит она раздельно, почти по слогам, и резко газует вперед на зеленый.
Конфликта не получилось.
До свидания!
Но номер запомнил. Реально взбесила до белого каления.
Видимо экзамен в ГАИ она не сдавала, а судя по её манере вождения — права, скорее всего, подарили. Слепота у некоторых представителей государственных и не очень структур — не врождённая, а ситуативная: возникает строго по факту передачи наличных.
Наверное, поэтому за рулём так много неадекватных — правила в мозг после покупки авто не загружаются из открытых источников. Зато загружаются инстинкты: «кто громче гудит — тот и прав» или «у кого больше (лучше) машина — тот и главный». Митя бы пошутил: «Дорожный дарвинизм».
Нет, я тоже, скажем так, не эталон здравомыслия. Но у меня масса плюсов: например, патологический перфекционизм и маниакальное следование правилам.
Поэтому в моей практике — минимальный уровень погрешности и смертности. 0,7% послеоперационных осложнений. 99,3% успешных исходов. Банальная дисциплина. Я просто не умею «чувствовать» пациента, поэтому следую протоколам.
В соседних клиниках цифры иные: 3—5% осложнений, а то и выше. Коллеги часто опираются на свой «колоссальный опыт», ожидая от него гарантий безошибочности. Жаль, что законы физиологии с этой теорией не знакомы. Усталость и когнитивные ограничения затрагивают всех, независимо от стажа. Опыт не всегда помогает замечать риски. Так что в процессе работы неизбежно возникает вероятность человеческой ошибки, если не следовать протоколам.
Естественно, многие коллеги поспорили бы со мной на этот счёт.
В целом, я не всегда действую рационально (признаю). Например, когда Митя, от нечего делать, предложил мне пройти обследование (тестировали новые методики) — согласился.
Предварительный скрининг показал смешанный паттерн личности с доминированием психопатических, садистических и нарциссических черт на фоне шизоидной акцентуации.
Ключевые показатели: PCL-R (тест на психопатию): 32/40 (выраженная психопатия). NPI (нарциссический опросник): 48/56 — экстремально высокий уровень. SSP (шкала садистических тенденций): 87-й процентиль — ярко выраженная склонность получать удовольствие от контроля и причинения боли (в том числе и косвенной). SDS (шизоидная шкала): 75-й процентиль — эмоциональная холодность, предпочтение абстрактных систем, социальная изоляция. Проективные тесты (ТАТ, рисунок человека): темы власти, подчинения, разрушения границ; отсутствие изображений тёплых отношений; акцент на инструментах, схемах и линиях разреза.
Предварительный вывод: личность организована вокруг идеи абсолютного контроля и собственной исключительности. Эмоциональная отстранённость и рационализация служат защитой от признания собственной уязвимости. Потенциально опасен в условиях слабой внешней регуляции.
Мы, конечно, поржали. Я сказал, что давал совсем не честные ответы. Мол, хотел приколоться над другом.
Но фактически, я сознательно выбрал честность.
Мне было важнее не спрятаться, а увидеть себя со стороны: как проявляется Альтер эго, где его границы и каков его размах. Насколько оно уже доминирует? И цифры показали правду.
Я мог бы обойти тестовые ловушки с закрытыми глазами. Обмануть тестирование не сложно: нужно представить себя законопослушным человеком и отвечать на вопросы с точки зрения закона и общепринятых правил. Главное — запомнить свою базовую позицию: вопросы повторяются в разных вариациях, и эту линию нужно неукоснительно гнуть во всех ответах. С проективными рисуночными тестами сложнее, но тоже можно справиться.
В итоге, мои секреты хранятся в полной безопасности. Маски меняются автоматически — привычка, отработанная годами. Редко что-то ускользает. Очень редко. Я не подавляю эмоции — я их программирую. Улыбка, грусть, смех — всё запускается по команде. Ошибка возможна лишь при сбое в алгоритме: стресс, неожиданность или колоссальная усталость. Но я отслеживаю эти точки уязвимости и укрепляю их.
Так что никто не догадывается, насколько я «не такой».
Есть и другие проявления всяких разных заболеваний — и если ты в теме, то на людях не стоит всё время поправлять очки, мыть руки, перешагивать швы на плитке или шарахаться от лестниц. Все эти фокусы можно держать под контролем, даже если безумно хочется сделать что-то, что окружающим (скажем, врачу — психиатру) покажется странным.
Короче, притворяйся нормальным — это базовый навык выживания в социуме.
Вокруг — легионы психов, и многие из них куда опаснее меня.
Мое внимание переключилось на дорогу. Впереди маячил большой перекрёсток. Светофор переключился на желтый свет. В голове мелькнуло: «Проскочу?». Я редко нарушаю правила, но в этот раз — прибавил газу.
По дороге катился плотный поток машин. Полдень накрыл Москву своим зноем. Город грелся в этих солнечных лучах, воздух дрожал и пах асфальтом. Мне хотелось попасть домой, чтобы ощутить это тонкое чувство, когда мир остается за пределами входной двери. Хотелось покоя и тишины.
Ещё чуть—чуть и я буду на месте.
Через несколько минут припарковался во дворе. Вышел. Взгляд упал на машину, купленную год назад — BMW 3 серии Long 320Li, 2019 года.
«Ведро?» — усмехнулся про себя. Да это отличная машина. Плавный ход, чуткое рулевое управление и продуманный дизайн. Я несколько раз обошёл автомобиль, касаясь рукой гладкого кузова, отмечая блеск хромированных деталей и знакомые царапины. Не идеален, но надёжен.
Казалось, BMW услышал слова той тёлки и расстроился, почувствовав себя ущемлённым — так же, как и я в тот момент. Но он не должен страдать из-за чужой тупости и хамства. Он прекрасен. Он — моё отражение.
Я поднялся в свою квартиру — в обитель стерильности и эстетики, мой храм чистоты среди мерзости этого мира. Аккуратно положил ключи в пиалу — с этого незначительного действия обычно начинается восстановление энергии.
Просторная гостиная встретила меня безупречной симметрией: два кресла строго напротив друг друга, журнальный столик — точно по центру. На стенах — несколько абстрактных картин в одинаковых рамах: их геометрия идеально вписывалась в общую композицию. Никаких семейных фото (их просто никогда и не было), никаких сувениров «на память» — только то, что служит визуальному порядку.
Пол — светлый паркет с чётким рисунком.
Кухня — воплощение минимализма. Всё на своих местах: ножи в держателе выстроены по длине, чашки перевернуты вверх дном, а специи расставлены по цвету и размеру этикеток.
В спальне — кровать с идеально натянутым покрывалом. Подушки выстроены в линию. Окно закрыто плотными шторами: свет должен входить только тогда, когда я этого захочу.
Ванная — царство белого и хрома. Зеркала без единого пятна, полотенца сложены по размеру. На полке — ряд флаконов, выстроенных по высоте.
Воздух пахнет лимонным антисептиком и свежестью — никакой «домашней атмосферы» с ароматами еды (иногда так пахнут некоторое коллеги и от этого запаха меня воротит). Вообще никаких «лишних» запахов. Только чистота.
Снял обувь, аккуратно поставил её в обувницу и направился в ванную — к большому зеркалу.
Вгляделся в отражение: всё такой же ухоженный и неотразимый. Но в висках стучат её слова — эти грязные, абсурдные слова. Где, в каком извращённом видении она разглядела во мне «вонючего чурку»?!
— Ну, пиздец, товарищи, — сказал я своему отражению.
И не мог унять эту внутреннюю агонию. Понимал, что сказала она это специально, что бы уколоть. И это сработало. Она не просто вывела меня из себя, а заставила сомневаться в своей уникальности.
Чудовище требовало: «Накажи».
А где её отыскать в многомиллионном мегаполисе? Хотя… Найти человека — пара пустяков (если есть дополнительные инструменты), номер-то я её предусмотрительно запомнил.
Но проблема, увы, глубже. Эта особь — не трофей, а недоразумение. Грязная, вульгарная и лишённая малейшего намёка на достоинство.
Моё Чудовище гудит — оно в ярости. Но я знаю: скоро оно остынет. Оно слишком возвышенно, чтобы мараться о подобную особь. А Макс Лихолетов, конечно, мог бы её найти и с удовольствием раскроить ей череп — чисто из спортивного интереса. Так что пусть наслаждается своим положением, пока может. Я даже взвешивал: стоит ли тратить силы на это?
Москва
Июль 2020 год
Быстро ополоснулся в душе, оделся и вышел из квартиры. Сегодня Митя пригласил в гости. Ожидается — «классная» тусовка в «теплой» компании медсестёр из его психиатрического отделения. По пути я запланировал короткую остановку у магазина. Надо купить алкоголь и что-нибудь к столу: сырную нарезку, оливки, естественно, ещё фруктов. Может чего ещё прихватить — посмотрю по ситуации. Не люблю ходить в гости с пустыми руками — это не по правилам.
Друг жил в Истринском районе — далековато от меня, если считать в московских пробках. Я же обитал в старой части Москвы: рядом с Курским вокзалом, у Садового кольца. Перед тем как отправиться в путь — зашел в кофейню — взять латте и круасан в дорогу.
Глядя на молоденькую бариста, которая готовит мне кофе, я вдруг ловлю себя на мысли: как бы отлично было пригласить её к себе домой и хорошенько отыметь, чтобы у неё дрожали колени. А потом бы я сжал её худенькую шейку так, чтобы перекрыть ей воздух. И наблюдал, как она бьётся в предсмертной агонии.
— Ваш кофе готов.
Её голос вывел из приятных мыслей, но возбуждение от собственных фантазий всё ещё будоражило.
— Ваш кофе, — повторила она, потому что я снова завис, разглядывая рисунок на её одежде. На бариста был забавный свитер с кошками. Одна большая кошка и три маленьких.
— Спасибо, — прозвучало тихо, с оттенком «томления», а в интонации отчётливо читалась «благодарность».
Бариста улыбается в ответ — и я прекрасно знаю этот взгляд. В нём — зачарованность, смутное желание чего-то большего, ещё не осмысленное, но уже пробудившееся. Её улыбка — призывная и манящая, точно рассчитанная на того, кто достоин такого внимания. И вот она подаёт мне кофе лично в руки — не ставит на столешницу, как делает для всех остальных, — а протягивает, и её пальцы едва касаются моих.
Да, именно это мне сейчас и нужно: подтверждение, что я — центр притяжения. Но сегодня у меня другие планы.
Вышел из кафетерия, сел за руль и направился в сторону Митиного дома.
Кошки, изображённые на свитере баристы, запускают flashbacks.
Почему мне не жаль людей? Почему их боль вызывает у меня лишь раздражение, а не сострадание? Я долго искал ответ — и нашёл.
Люди — живые, да, как кошка, как собака, но их страдания — это просто информация. Плачущий ребёнок или скорбящий коллега — всё это не трогает меня. В жизни я безупречно надевал маску скорби, носил её — когда того требовали обстоятельства. Потому что люди верят в эти маски. Мир любит фальшивые слёзы. А я играю по его правилам… пока не настанет время установить свои.
Но ведь я не всегда был таким. Когда-то и я умел чувствовать — до того, как увидел истину. В детстве я таскал еду бродячим животным, хотя сам недоедал. Думал, что помогаю. Но теперь понимаю: это было просто отражение собственного одиночества. Я видел в них себя — отверженного и ненужного. Это была иллюзия сострадания.
И затем пришло осознание: мир не нуждается в жалости. Он нуждается в порядке. А жалость — удел слабых. Мне очень рано пришлось вырасти из этих иллюзий.
Судьба обходилась со мной гадко — испытывала всю возможную жестокость разом. Того, что я пережил, хватило бы на пятерых — но она выбрала меня одного. В моей жизни хватало и грязи, и серьёзных испытаний. Не каждый способен выдержать эти «подарки» судьбы. Но со временем я понял: эти раны — ресурс. Я понял, как устроена боль и как устроен этот мир.
