Полная версия
Секретики
Часть первая
Артём Головин
Иллюстратор Анастасия Васильевна Воронина
Благодарности:
Анастасия Васильевна Воронина
© Артём Головин, 2026
© Анастасия Васильевна Воронина, иллюстрации, 2026
ISBN 978-5-0070-6309-8 (т. 1)
ISBN 978-5-0070-6308-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
СЕКРЕТИКИ
АРТЁМ ГОЛОВИН
Дисклеймер
Данная книга носит развлекательный характер.
Перед вами художественное произведение, в котором реалистично отражены некоторые аспекты современной жизни. В тексте присутствуют:
— сцены употребления табачных изделий;
— эпизоды, связанные с употреблением алкогольных напитков;
— упоминания и сцены, касающиеся наркотических веществ;
— сцены с использованием нецензурной лексики;
— описания сцен насилия (в том числе и сексуального).
Данные элементы служат раскрытию характеров персонажей и развитию сюжета, не пропагандируют употребление вредных веществ и не оправдывают насилие (в том числе и сексуальное). Описанные ситуации являются частью художественного повествования. Автор показывает последствия подобных действий через призму судеб персонажей. Если какие-либо фрагменты могут вызвать у вас дискомфорт, рекомендуем воздержаться от прочтения.
Автор не ставит цель кого—то оскорбить. Все персонажи, события и обстоятельства, представленные в произведении, являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными лицами, организациями или ситуациями являются случайными.
Книга имеет возрастное ограничение 18+.
Внимание! Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.
Внимание! Курение вредит вашему здоровью.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Пролог
У каждого из нас есть свои маленькие секретики — такие тайные «скелетики в шкафу», которые мы бережно прячем от окружающих. То, чем не хочется ни с кем делиться. Типа того, когда кто-то наделал в штаны в «счастливом» детстве. Или того, как кто—то пукнул или рыгнул в автобусе (нужное подчеркнуть). И мы все несём через жизнь свои паскудные секреты.
Есть моменты, когда хочется открыть душу другу — и бокал пива даёт такую возможность. Дерзайте! Ваши секреты безобидны — они не приносят ни вреда, ни пользы. Отчасти, просто вызывают неприятные воспоминания.
У меня в арсенале есть и секретики, и секреты и кое—что пострашнее. Если о первых ещё можно рассказать в захмелевшей компании, то о последних лучше хранить молчание. Так получилось, что мои секреты выходят за рамки российского законодательства. И если бы кто—то попытался разгадать их, то ориентировки на «страшного меня» появились в большинстве территориальных подразделений моего города.
Попытка — не пытка. Только вот среднестатистический интеллект и моя изобретательность — это как сравнение гусеницы с реактивным самолётом.
Моё имя — Макс Лихолетов. В баре меня непременно выделят: девушки — из интереса, парни — из любопытства (в нынешнем мире пол — просто концепция, а не директива).
Мои волосы тёмные, аккуратно уложенные, с современной стрижкой — короткие по бокам и чуть длиннее сверху, что подчёркивает форму головы. Я ношу густую бороду, усы и щепетильно за ними ухаживаю.
Мои глаза ярко—голубые, выразительные, в совокупности с черными волосами — придают облику особую привлекательность. Строгие, чётко очерченные линии скул и подбородка смягчаются едва заметными ямочками. Этот контраст мог бы сделать моё лицо незабываемым — если бы не борода, надёжно скрывающая его от посторонних глаз.
Мой рост — 183 см, у меня спортивная фигура: я трачу достаточно времени в тренажерном зале. Обожаю стиль Philipp Plein — на моих шортах красуется огромный череп.
Во мне есть что-то, напоминающее античных богов — не столько во внешности, сколько в силе присутствия. Моя харизма не требует демонстрации — она ощущается. И потому люди тянутся ко мне без лишних слов, повинуясь некому внутреннему импульсу.
Кто-то, конечно, скрипит зубами от зависти — или, может, просто ненавидит за мою безупречную уверенность. Таким я, обычно, рекомендую заняться самоанализом (возможно, они найдут там ответы на свои вопросы — и поймут причины своей злости).
При моей яркой внешности я бы мог быть медийной личностью, но нет. Я не коуч и не паршивый блогер, как кажется на первый взгляд. Нет-нет, я совсем не публичный человек, хоть и люблю производить впечатление.
Я — врач. Хирург в областной больнице.
Мои коллеги-мужчины меня побаиваются и считают высокомерным — мне это безразлично. Зато никто не лезет с душеспасительными разговорами.
Я в восторге от своей работы. Я — профессионал с перфекционистским шиком. И да, у меня особый взгляд: неважно, кто ты, — делай дело на отлично. Иначе зачем вообще браться? Разумеется, есть и другие мнения. Больше всего забавляют те, кто считает, что достойная зарплата — это не результат работы, а аванс за намерения. Сидят такие, сложив руки, с недовольной рожей: «Платите больше — тогда будем стараться». Но если тебе не хватает, почему бы не уйти в другое местечко? Зачем тогда здесь портить воздух и волножопиться на тему нехватки денег?
В своё время мне пришлось вкалывать, чтобы выйти на достойный доход. Сейчас катаюсь на приличной машине, которая по нынешним меркам стоит как студия в Подмосковье, отдыхаю с размахом и ни в чём не испытываю нужды. А ещё я не заражён той потребительской чумой, от которой страдает большинство. Не гонюсь за новинками — в отличие от стада, которое меняет телефоны по щелчку маркетологов.
Мои любовницы единодушно заявляют: я — мистический единорог. Настоящий мужик, которого давно следовало бы внести в Красную книгу как исчезающий вид.
Увы, реальность такова: настоящих мужиков с крепким стержнем нынче днём с огнём не сыщешь. Большинство выросло под крылышком у мамки-няньки — из-за чего не научились быть самостоятельными и ответственными. Амбиции — как у Наполеона, а возможности — на уровне дошкольника. В лучшем случае они способны лишь к биологическому воспроизводству, но и тут не демонстрирует достойных качеств.
Или вот так: дура методично грызёт мозг нормальному мужику. У неё в голове простая схема: раз он взял её в жёны, значит, его личность аннулирована. Теперь он обязан существовать исключительно ради неё и потомства.
Алло́, женщина, успокойтесь. Рабство давно отменили.
Я таких называю «особями» или «статистами»: есть видимость, нет содержания. И пол не важен.
Статист пока не состоялся как личность — и дело не в материальном достатке или дипломах. Статист ещё не прошёл путь внутреннего взросления. И пока он (она) не разберётся со своими слабостями и не заставит себя вырасти — так и будет болтаться в состоянии вечного подростка.
Останется серой массой. Никем.
Но кто же такой я?
Я не статист точно, но и не человек. Я — что-то другое. Я — за пределами этого всего.
А всё вокруг — не более чем искусная иллюзия. Эти «лица» рядом — просто маски, надетые на публику. И да, практически каждый делает то же самое, переступая порог дома. В итоге мы живём в мире подделок: никто никого не знает по-настоящему. Да и себя-то человечек не знает — тонет в собственных страхах и комплексах, как в болоте.
Мне очень давно стало очевидно: я не принадлежу этому миру — ни его «людям». Я мог бы попытаться быть «нормальным», но тьма во мне сильнее. Тьма породила меня. Мог бы я быть другим? Вероятно. Если бы в моей жизни была любовь, если бы всё было легко…
Если бы судьба тогда, в детстве, выбрала для меня иной путь. Всё могло сложиться иначе.
Но она не выбрала. И «если бы» — лишь пустые слова.
Я многое помню из своего детского возраста. И то, что я помню, большинство предпочло бы стереть из памяти — как кошмарный сон.
В моей жизни тьма не была случайностью, она была закономерностью. Наверное, я действительно был рождён, чтобы сеять хаос и смерть — после такого резюме даже дьявол бы сказал: «Ну ок, ты победил».
У меня просто не осталось выбора: можно было притворяться «нормальным» и исчезнуть или принять свою природу.
Я выбрал честность перед самим собой.
Глава 1
Москва
Ноябрь 2015 год
— … Этот день полон солнца. Перед глазами — река: вода несётся стремительным потоком, а напротив — высокий берег, густо укрытый сочной зеленой травой. Я замираю у кромки песчаного пляжа. Песок белый, раскалённый, податливо проседает под ступнями. Я смотрю на свои ноги и на то, как песчинки проскальзывает сквозь мои пальцы.
В песке — маленькие рыбные чешуйки; на солнце они вспыхивают, как золотые блёстки. Полуденное солнце нещадно жжёт кожу на плечах и макушке, но лучи приносят спокойствие и безмятежность.
«Сыночек…» — зовёт нежный женский голос. — «Солнышко, иди к маме, не стой у воды».
И я мчусь на её зов, переполненный радостью. Она подхватывает меня, кружит в объятиях, прижимает к себе — и я вдыхаю её запах: неуловимо цветочный, такой родной. Мы смеёмся, и в этот миг мне кажется, что я счастливее всех на свете.
На песке — полосатый плед, на нём — термос, бутерброды с колбасой и сыром. Играет радио на батарейках. Я не понимаю, что за песня звучит, слова мне ещё незнакомы, но мелодия врезалась в память.
Я вижу, как из реки, рассекая сверкающие брызги, бежит высокий, загорелый мужчина. Но мне не страшно — это же папа. Он приближается, весело разбрызгивая воду и я, заливаясь смехом, увёртываюсь и бросаюсь прочь.
А потом мы с папой копаем ямку, куда я кладу яркий жёлтый цветок с камешками. Сверху мы накрываем эту композицию стёклышком и засыпаем песком. Папа сдувает песок со стекла, и я смотрю в маленькое окошко. Это — наш с ним секретик. Наш подземный мирок.
«Дети! Идите кушать!» — снова зовёт она, и я верчу головой по сторонам, пытаясь понять, где эти дети. Кого она имеет введу? Ведь я единственный и любимый сын…
…и затем я просыпаюсь.
— Каждый раз, когда твоя мама зовёт к столу?
— Да, каждый раз.
На против меня — сухопарый высокий молодой мужик в свитере с оленями. На его плечи накинут белый халат. На носу — аккуратненькие тоненькие очки, светлые волосы взъерошены.
Мы — в ординаторской у кофемашины. Оба — с пластиковыми стаканчиками, в которых плещется остывший напиток. Его зовут — Митя. Если официально — Вихрин Дмитрий Евгеньевич, врач — психиатр. Работает в отделении реанимации и интенсивной терапии. Если у кого—то «протечёт котелок» (коморбидные состояния, острые психозы на фоне соматических болезней) он тут же прибежит на помощь.
Митя слушает с таким видом, как будто я ему пересказываю квантовую механику на языке Майя. Мы дружим с мединститута и у нас сложился своеобразный ритуал: я рассказываю сны, а он разбирает их с позиции «профессионала».
— Яркий солнечный день — символы жизненной энергии. Мама, её голос и объятия — воплощение безусловной любви, защищённости и базового доверия к миру. Папа, игра у воды — образ отцовской заботы и радости, принятия ребёнка через совместную игру. Это всё подчёркивает целостность семейной картины, — умничает друг.
На мгновение он замолкает и отхлебывает из стаканчика напиток.
— Повторяющиеся сны — сигнал: психика «зациклилась», пытаясь вернуть чувство безопасности. Это так?
— Ты мне скажи, ты же психиатр, — забавляюсь я.
— Ну твой вопрос про «других детей» вскрывает важный паттерн: ты дистанцируешься от идиллии, типа это не для тебя.
— Как интересно!
— Ты как бы подсознательно сомневаешься, что тебя «достаточно» для семьи.
— Проще говоря, ты толкуешь о том, что я пытаюсь вернуться в то время — ради равновесия? — поддел я друга.
— Это ты сказал… Похоже на правду? — Митя сосредоточенно протирает очки.
Скорее делю себя на «того счастливого ребёнка из сна» и «нынешнего взрослого», который уже не чувствует себя частью никакой семьи.
— Блин, сегодня столько историй заполнить нужно. Рехнусь. — Митя испускает глубокий и трагический вздох, как герой античной драмы, раздавленный бременем судьбы.
— Эпикризы, направления — вот и всё стихотворение.
— И всё—таки, Макс, а ты когда ни будь чувствовал себя «лишним» в семье?
— Никогда. — с непринуждённой лёгкостью солгал я.
Друг смотрит мне в глаза, улыбается и пытается разгадать, как сложную головоломку. Но даже не представляет, сколько слоёв нужно пройти, чтобы добраться до сути. Каждый мой жест, каждое слово — как маска, идеально подогнанная под ситуацию. Он думает, что видит меня, но видит лишь отражение, которое я позволяю увидеть. Он ищет логику, причинно-следственные связи, пытается выстроить портрет на основе наблюдений. Но я — лабиринт без выхода, Митя может бродить по моим коридорам, но никогда не найдёт центр.
Ты никогда не узнаешь, кто я, потому что я и сам не до конца знаю это…
— А сон говорит об обратном…, — друг продолжает развивать тему, как будто слышит мои мысли.
Я задумчиво смотрю в окно. Небо сегодня серое и мрачное. Митя бы сказал, что меня терзает меланхолия. Не совсем верное определение. Такая погода раньше придавала мне энергии и сил. Я любил угрюмые зимние метели ровно так же, как и майскую грозу, когда всё громыхало и разверзалось.
Но не сегодня. И дело не в банальной сонливости — я не просто хотел спать. Кажется, я достиг той легендарной стадии выгорания, которую в умных статьях описывают красивыми фразами вроде «эмоциональное истощение» (а в жизни это просто «всё заебало»). Сегодня сила иссякла окончательно. Батарейка показала «0%».
Эти все разговоры не для исцеления — мне нужно понять, насколько тонко я скроен, чтобы никогда не попадаться. А он не понимает — и не поймёт — кто я и что мной движет. Митя не поможет осмыслить мои желания, увидеть в них не аномалию, а закономерность. Он застрял в своём примитивном фрейдизме и копошится в прошлом. Ему не под силу разглядеть моё Чудовище, и он не сможет дать пищу для настоящих размышлений.
— Слышал, сегодня утром А321 «Когалымавиа» разбился?
— Угу.
— Предыдущая крупная катастрофа была в 2008 году, вроде. Тогда в Перми разбился Boeing 737—500 авиакомпании «Аэрофлот Норд», выполнявший рейс из Москвы.
— 7 лет… — мой голос прозвучал нарочито грустно.
— Жесть. Я изучал статистику. На самолётах поэтому и не летаю. — Митя театрально закатил глаза — с таким усердием, что его лицо вытянулось ещё сильнее. Так он выражал всю глубину своего скепсиса.
— Не ты ли мне говорил, что нужно бороться со своими страхами? Вот сел бы на самолёт и полетел на Кубу, например!
— Ага, и по пути помер бы от панических атак.
Я сделал ещё глоток кофе, медленно поставил стаканчик на стол и смерил его взглядом.
— Хм. Ты точно психиатр? Что—то у тебя слишком много «индивидуальных психологических особенностей».
Друг на мгновение замер, потом рассмеялся, но я видел — за этим он пытается скрыть укол самолюбия.
— Пошути ещё, что у психиатра должен быть свой психиатр.
— А разве не так?
— Ладно, шутник, — сказал он уже серьёзнее. — Видишь ли, когда каждый день имеешь дело с чужими «тараканами», свои начинают казаться симпатичными. Это просто моя изюминка.
— О, великий и ужасный повелитель нейронов! — я изобразил реверанс. — О мудрейший диагност душ и сортировщик диагнозов! Простите, не до оценил вашего всевидящего ока психодиагностики!
Он нахмурился, но не обиделся — знал, что я не со зла.
— Так. Мне пора приступать к прямым обязанностям. — засуетился Митя. Поправил халат и потёр руки.
— Точно. Тоже пойду домой собираться. Отдохнуть хочу.
«Может пожелать тебе хорошей смены и спокойной ночи?» — в голове промелькнула ехидная мысль.
— Пока.
Я вышел из здания на улицу. Стерильный запах и безликие коридоры остались позади. По пути встретил знакомых. Дежурные и пустые улыбки: «Как дела?», «Со смены?», «До скорого». Слова скользят по поверхности, не задевая глубины. Кто-то шёл на работу, а кто-то покидал её. Нескончаемый цикл жизни.
На улице было промозгло и сыро. Поздняя осень… Решил срезать путь через дворы. До метро ещё далеко. В голове стоял глухой гул, хотя внешне я казался спокойным, ничем не выделялся.
В осени своя эстетика — жёлтые и красные краски, можно сказать, праздник цвета и вместе с тем — тихое увядание природы. Время «осенних шедевров» в соцсетях: все ложатся в листву, позируют и улыбаются. А то, что под ногами всё загажено собачьими сюрпризами, — это так, мелочи. Красота требует жертв.
Тем временем у организма идет перестройка — период, когда он ещё не адаптировался. Световой день сокращается — привет, дефицит серотонина и мелатонина. Результат предсказуем: хандра, бессонница и желание валяться на диване вместо работы. Для медиков начинается адище — повальные обострения хронических заболеваний, ОРВИ, грипп и прочие радости. Иммунитет сдаёт позиции — ловите простуду на лету. А на закуску — депрессия или апатия в комплекте.
Но даже несмотря на это, мне нравилась осень. Когда—то нравилась.
А с недавних пор я стал ненавидеть это время. Пора признать, я пребывал в раздражении — таком глубоком, что даже привычные радости этого пёстрого мира не задевали души. Круассан с латте на завтрак? Не радует. Отсос подружки — радует только в момент эякуляции.
Эта пустота точила изнутри, не давая покоя. А потом накатывало невыносимое желание проявить себя, обнажить секрет, который горит во мне. Всё остальное теряло смысл. Хотелось совершить то, что наконец принесёт покой. Хотя бы временный.
Я прекрасно понимал, что происходит. Моё Чудовище проголодалось — и больше не довольствуется фантазиями. Раньше ему хватало призраков в моей голове — теперь оно требует плоти и криков.
Я пытаюсь договориться с ним: «Рано. Не все переменные учтены. Риск превышает выгоду. Нужно выждать». Но оно не слушает, игнорирует логику. Оно пожирает меня изнутри, словно Ланганьеры, разгрызающий реальность в романах Кинга. И я почти растворяюсь. Остаётся только его гул. Но оно не осознаёт ключевой истины: мы с ним — не примитивные хищники. Мы обладаем интеллектом, стратегией и изяществом. Спонтанность — удел слабых. Мы же — архитекторы ужаса.
И я иду домой, погружённый в вязкий кокон собственных мыслей. Воздух уже несёт предчувствие холодов — тот едва уловимый металлический привкус, что проникает под кожу и заставляет внутренности сжиматься.
Иду и испытываю одновременно и спокойствие, и раздражение. Это моё фирменное сочетание в последнее время. Снаружи — безупречная маска ледяного безразличия, внутри — клубок натянутых нервов.
Как в одном теле, в одном разуме могут уживаться две такие противоположности? Я давно перестал искать логику там, где царит хаос. Пусть слабые пытаются разложить всё по полочкам. Я же вижу в противоречиях систему: не беспорядок, а особую гармонию. Я не плыву по течению хаоса, а задаю ему направление.
И вдруг я вижу её — высокую, худенькую девушку с длинными тёмными волосами в синем пуховике. На спине — вышит кроваво-красный тюльпан. На голове — капюшон. Из-под капюшона выбиваются чёрные волосы и развеваются на ветру. В руке — телефон; она размахивает им, как маятником. Её ногти выкрашены в нежный цвет — то ли зелёный, то ли бирюзовый, — в темноте не разглядеть. Лишь свет от экрана телефона время от времени озаряет их. Вокруг — ни души. Поздно и темно.
Мир исчез. Остался лишь цветок — кричащий и манящий. И это сладкое, почти болезненное ожидание… как перед кульминацией: томительное, жгучее и полное трепета.
Неизбежное.
Она шла быстрым шагом в нескольких метрах впереди.
Я почувствовал, как Чудовище притаилось перед броском: влечение было иррациональным и непреодолимым. В одно мгновение я отрекся от всех своих слов о выжидании и осторожности.
Гул в голове исчез, оставив после себя кристальную ясность.
Вот сейчас.
Тюльпан.
Весь мой мир сосредоточился на ней. Впереди я заметил глухой двор — попасть туда можно было через арку, если пройти мимо парковки. И если Тюльпан держит путь туда, то это неимоверная удача для меня.
Я почти поравнялся с ней и вдруг заметил: она не такая худенькая, как показалось вначале. Видимо, игра света и тени скрыли истинные очертания. А может пора проверить зрение?
Мы свернули в арку, в мгновение ока я оказался рядом. Мне хотелось повалить её на землю, заглянуть в глаза — увидеть в них желанную истину, впитать ее ужас, ощутить абсолютный контроль над ее жалкой жизнью.
Она, очевидно, почуяла угрозу — мгновенно оценила мой манёвр. Резко развернулась ко мне лицом, движения отточенные, без суеты. Первый удар пришёлся в плечо — резкий и хлесткий. Второй — в грудь, выбивая воздух. Не дав опомниться, она рванулась вперёд, обхватила мою шею рукой, затянула удушающий. А потом методично начала наносить удары коленом в живот, один за другим, точно под дых.
Я запаниковал.
Она швырнула меня на землю и наступила на лодыжку, сломав её, как мне показалось вначале.
«А—а—а!», — заорал я от шока.
Боль пульсировала, не давая сосредоточится, но нужно было уносить ноги.
Потому что Тюльпан, уложив меня, побежала через арку в сторону подъезда. Нет, она не кричала, не звала на помощь, но можно было быть уверенным на все сто процентов — она вызовет ментов.
Я поднялся, прижался к стене, прислушиваясь. Вроде тихо. В глазах темнело от боли, но страх гнал вперёд. Рванул к метро. Быстро пересёк улицу, юркнул в подворотни. Благо путь до станции — по прямой несколько сотен метров, можно пройти и по дворам. Поднял воротник так, как будто бы мне было холодно.
Старался не хромать и это далось мне очень тяжело: нужно было заставить себя не обращать внимание на адскую пытку и не зацикливаться на эмоциях. Просто идти. Хоть каждый шаг и отдавался болью…, я всё-таки мог наступать на ногу. На одежде — грязь, а к спине приклеились земляные ошмётки и пожухлые листья. Но это всё было уже второстепенно.
Отряхивая одежду на ходу, я шёл вперёд — уверенно, твёрдо, не теряя самообладания. В целом справился. Так и ушёл. Лодыжка — не сломана. Скорее всего, это сложный вывих с повреждением тканей. Разберёмся. К врачам обращаться нельзя.
В голове была только одна мысль: «Что за дешёвый фарс, Макс?»
А ведь я выверял каждую деталь с маниакальной скрупулёзностью — маршруты и алиби… Каждое движение было отточено до микрона — это и было моё превосходство над хаотичным миром. Контроль — значит власть. Месяцы подготовки, месяцы ожиданий. И после стольких усилий, чтобы вот так обосраться на ровном месте?
Не знаю, звонила она в полицию или нет. Давала показания, были ли на меня ориентировки. Не знаю. И не хочу знать.
Я еле приполз домой — побитый как собака, раздавленный собственными неудачами, жалкий и взбешённый. От мысли, что всё всплывет наружу было дурно. Даже если списать всю эту хрень на «досадное недоразумение» — ну, перепутал человека, хотел слегка обнять (или напугать/разыграть) — коллеги всё равно начнут шептаться.
