Дом писем 1: Чужие письма пахнут морем

— Я заеду к половине первого.

— Не нужно. Я дойду.

— Можно дойти. Но у тебя нет подходящей обуви.

Кира посмотрела на свои городские ботинки, на тёмную полосу влажного песка у входа и снова на него.

— В половине первого, — сказала она.

— Постарайся немного поспать.

— Осталось три часа.

— Тогда спокойных трёх часов.

Артём сел в машину. Кира дождалась, пока задние фонари исчезнут за поворотом, и занесла сумку в гостиницу.

* * *

В половине первого она уже стояла у входа.

Спать не получилось. Кира приняла душ, дважды переложила вещи в серой сумке, прочитала сообщения Дарьи и ответила только на одно — подтвердила, где лежит запись интервью Костровых. Чёрную блузку купила утром в магазине напротив; рукав оказался длиннее, чем нужно, и манжета закрывала половину ладони.

Артём приехал минута в минуту. На нём была тёмная рубашка без галстука и та же куртка. Он не спросил, выспалась ли она, и Кира была ему за это благодарна ровно до тех пор, пока не заметила на заднем сиденье бумажный пакет с бутылкой воды и закрытым контейнером.

— Валентина, — сказал он.

— Разумеется, кто же ещё.

У ограды кладбища машины стояли в два ряда. Колёса вдавили мокрый песок в обочину, и Кирины ботинки сразу набрали на подошвы тяжёлую серую крошку. Артём захлопнул машину и пошёл не рядом, а на полшага сзади.

Валентина Петровна ждала у калитки. На чёрное пальто она по привычке накинула белое полотенце с красной полосой и только при виде Киры сорвала его с плеча, скомкала и сунула в сумку.

— Ты всё-таки без шарфа.

Валентина обняла её быстро, прижав щекой к виску. От пальто пахло тестом и холодным воздухом. Кира успела поднять руки, но не успела решить, куда их положить; объятие закончилось само.

— Где конверт? — спросила она.

Валентина отступила.

— Здравствуй сначала.

— Здравствуй.

— В сумке. Отдам после.

Люди проходили мимо, касались Кириного локтя и называли её по имени. Одних она узнавала с опозданием, других — только по фамилиям, которые они произносили сами. Женщина в серой шляпе сказала, что Елена Михайловна была человеком редкой щедрости, и тут же спросила, будет ли Кира продавать дом. Пожилой мужчина пожал ей руку двумя ладонями и сообщил, что последний раз видел бабушку в июне, бодрой. Слово «бодрой» прозвучало предъявленным доказательством.

Кира благодарила каждого одной и той же фразой. На пятом повторе фраза перестала принадлежать ей, но работу выполняла.

— Тамара где? — спросила она у Валентины, когда рядом никого не осталось.

— Уехала в Калининград.

— Эту часть я уже знаю.

Валентина затянула молнию сумки, хотя та была закрыта.

— Она приходила утром проститься. Сказала, что на похороны не придёт.

— Почему?

— Потому что ты будешь.

Кира поправила слишком длинную манжету. Пуговица не держала ткань, и чёрный край снова сполз на ладонь.

— Как предусмотрительно.

— Нет, — сказала Валентина. — Трусливо. Но не предусмотрительно.

Артём стоял у машины, разговаривая с мужчиной, которого Кира не знала. Он не смотрел в их сторону.

— Она просила что-нибудь передать?

— Нет.

Ответ оказался хуже сообщения.

Началось движение, и люди повернулись к дорожке. Дальше не было места для вопросов: кто-то подал Кире цветы, кто-то придержал створку калитки, впереди зашуршал по гравию венок в прозрачной плёнке. Она пошла вместе со всеми.

Елена Михайловна на фотографии выглядела раздражённой. Снимок сделали на веранде два года назад; бабушка не любила фотографироваться и в последний момент всегда замечала человеку с камерой, что тот стоит против света. Кира выбрала бы другой кадр. Выбирала не она.

Когда предложили сказать несколько слов, Валентина посмотрела на Киру.

— Нет, — произнесла та.

Никто не стал уговаривать. Заговорил бывший постоялец «Чайки», седой мужчина в тонком пальто. Он рассказал не историю, а три факта: однажды Елена пустила его семью на ночь, хотя свободных комнат не было; заставила утром починить сломанную ступеньку; через десять лет всё ещё помнила имя его младшей дочери. На втором факте люди опустили глаза. На третьем женщина рядом с Кирой заплакала.

Кира смотрела на бабушкину фотографию. Елена умела помнить чужих детей. Тамара, вероятно, сказала бы, что это не одно и то же. Сегодня её здесь не было, чтобы сказать.

Ветер перевернул край чёрной ленты. Артём вышел из заднего ряда, прижал ленту к венку и вернулся на место, не встретившись с Кирой взглядом.

Потом всё закончилось без ясной границы. Люди начали говорить тише, затем громче; кто-то проверил телефон, кто-то спросил у Валентины, куда ехать дальше. Кира обнаружила в своей руке мокрый стебель без цветка и положила его рядом с остальными.

Артём подошёл, когда вокруг осталось меньше людей.

— Поедем отсюда?

— Сначала поедем в дом.

— Валентина тоже собиралась.

— Я слышу, — сказала Валентина у него за плечом. — И я не собиралась. Я еду.

Она достала из сумки связку латунных ключей на выцветшей синей ленте. Металл был холодным; Кира сжала его в ладони, и самый длинный ключ лёг вдоль белого шрама у большого пальца.

Затем Валентина протянула плотный конверт с надписью «Кире». Вблизи пятно у края оказалось не круглым, а смазанным, и под бумагой возле нижнего сгиба прощупывалось что-то твёрдое.

— Открой не здесь, — сказала Валентина.

— Внутри лежит письмо?

— Если бы я знала, значит, уже открыла бы.

Кира убрала конверт во внутренний карман пальто.

— Папка с документами у меня в кафе, — продолжила Валентина. — Сегодня не трогай. Завтра заберёшь.

— Эту папку оставила Тамара?

— Да, она привезла её вчера.

— Она собирается вернуться?

— Это спросишь у Тамары.

— Ты обещала не быть телефонной станцией.

— Поэтому я ничего не передаю.

Валентина взяла Киру под локоть и повела к машине. На этот раз Кира не высвободилась.

* * *

У «Чайки» были закрыты все ставни, кроме одной на втором этаже. Левая створка отошла от стены и чуть двигалась под ветром; металлический крючок бил по штукатурке через неравные промежутки.

Кира открыла калитку длинным ключом. Песок на дорожке смешался с опавшими листьями, под ступенью крыльца застрял пустой цветочный горшок. Артём нёс серую сумку, Валентина — бумажный пакет из машины. Никто не спросил, кому что брать.

Нижний замок входной двери застрял на половине оборота.

— Приподнять и на себя, — сказал Артём.

— Я помню.

Кира взялась за ручку, потянула дверь вверх и повернула ключ. Механизм уступил с сухим щелчком.

В прихожей было холоднее, чем на улице. Пахло закрытой мебелью, древесиной и застоявшейся водой в вазе на тумбе. Кира сняла перчатку, нашла выключатель; свет зажёгся не сразу, дважды мигнул и открыл узкий коридор, стойку с шестью гостевыми ключами и ряд крючков, на которых висела только бабушкина клеёнчатая шляпа.

Валентина прошла на кухню, распахивая двери по пути.

— Я оставила воду, сыр, яйца. Суп в контейнере. Не тот, что Артём возил утром, этот свежий.

— Я не останусь, — сказала Кира. — У меня гостиница.

— А еда останется. С ней договориться проще.

Артём поставил сумку возле лестницы. Он не оглядывался по сторонам, не рассматривал покрытую простынёй мебель и фотографии на стене.

— Где приёмник? — спросила она.

— В столовой. Я забрал его на ремонт на прошлой неделе и вернул в субботу.

— Теперь он работает?

— После ремонта его не включали.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Не знаю. Я починил то, что нашёл.

Его голос оставался ровным. Кире почти хотелось, чтобы он обиделся: это вернуло бы разговор к знакомой расстановке, где она уезжает, он не понимает, оба получают свою правоту. Артём вместо этого подошёл к окну столовой и проверил шпингалет.

— Здесь рама разошлась.

Кира встала рядом. В углу веранды деревянная планка отступила от стекла, по белой краске шла тёмная трещина длиной с ладонь. На подоконнике лежала сухая древесная крошка.

— Это давно? — спросила она.

— В начале месяца было меньше.

— Насколько меньше была трещина?

— Без линейки не скажу. Но не настолько.

Кира сфотографировала трещину. Снимок вышел тёмным, и она включила вспышку. Белая полоса на секунду осветила стекло, голые ветки за верандой и их отражения рядом. Кира сразу опустила телефон.

— До дождей нужно показать тому, кто разбирается, — сказал Артём. — Я могу дать номер.

— Номер дашь мне завтра.

— Хорошо, завтра так завтра.

Никакого «если останешься». Никакого «дом без тебя пропадёт». Он предложил одно действие и оставил его ей.

Валентина принесла из кухни три чашки, остановилась, посмотрела на них и одну унесла обратно. Через минуту вернулась с водой.

— Лена спала наверху, в дальней комнате. Постель я сняла. Твои вещи в маленькой спальне остались, но там пыль.

— Моих вещей здесь нет.

— Сама посмотришь и решишь.

— Только не сегодня.

Валентина поставила стакан на тумбу.

— Тогда сегодня возьмёшь папку, еду и ключи. Завтра в десять зайдёшь ко мне. Я откроюсь раньше.

— У тебя и без меня кафе.

— Потому и откроюсь.

Кира согласилась молча. Отказ от помощи требовал больше сил, чем сама помощь, а сил оставалось мало.

Артём поднял серую сумку.

— Куда отнести сумку?

— Оставь здесь. Я вызову машину.

— Если нужно, я подожду.

— Не нужно.

Он поставил сумку точно на прежнее место.

— Тогда напиши Валентине, когда доберёшься.

— Почему написать не тебе?

Вопрос вышел быстрее, чем Кира успела проверить его назначение.

Артём посмотрел на неё. Серые глаза она помнила светлее, но, возможно, дело было в плохой лампе.

— Можно мне, — ответил он. — Если хочешь.

Валентина шумно закрыла кухонный шкаф.

— Я хочу десять минут одна, — сказала Кира.

— Это понятно, — отозвалась Валентина. — Мы как раз уходим.

Артём надел куртку. У двери задержался, проверил верхний замок и положил ключ обратно на тумбу.

— Нижний засов иногда падает сам. Если останешься допоздна, проверь перед уходом.

— Хорошо, я проверю.

Он принял ответ и вышел. Валентина обняла Киру второй раз — ещё короче, чем у кладбища, — затем вернулась на кухню, разгладила белое полотенце с красной полосой и повесила на ручку духовки.

— Здесь хотя бы чистое.

Валентина захлопнула за собой дверь.

Кира осталась в прихожей со связкой ключей в руке.

* * *

Десять минут закончились, но за машиной Кира не вызвала.

Она открыла одну ставню в столовой, вернула чашку Валентины на кухню и вылила воду из вазы. На дне остались две бурые иголки и узкая полоска известкового налёта. Холодная вода в кране сначала шла рывками, потом выровнялась; Кира вымыла вазу, поставила горлышком вниз и заметила, что делает уже третье дело после того, как собиралась уйти.

Суп остыл в бумажном пакете. Она убрала контейнер в холодильник, не проверяя запах, и поднялась на второй этаж.

Первая ступенька скрипела по-прежнему, четвёртая больше не отзывалась. На площадке стоял узкий шкаф для белья; его дверца не закрывалась из-за сложенного внутрь шерстяного одеяла. В комнате Киры покрывало лежало ровно, на столе не было ни пылинки, зато в ящике обнаружились три школьные тетради, засохший фломастер и деревянная линейка с вырезанным ножом словом «хватит». Её вещи. Валентина не ошиблась.

Кира задвинула ящик до упора.

Телефон показывал два пропущенных от гостиницы. Она набрала номер, отказалась от оставшейся ночи и положила аппарат на стол, прежде чем успела подобрать разумное объяснение. Потом открыла переписку с Артёмом. В ней не было старых сообщений: этот номер появился у неё сегодня вместе с его коротким «Я у входа».

Кира написала с первого раза:

«За мной не нужно заезжать. Я останусь в доме».

Ответ пришёл через минуту:

«Хорошо. Проверь нижний засов».

Она спустилась, проверила. Засов действительно не дошёл до паза; пришлось прижать дверь плечом. В этом не было знака, только разбухшее от сырости дерево и старая фурнитура.

На кухне Кира нашла чистую ложку, съела холодный суп прямо из контейнера и вернулась наверх с серой сумкой. Полотенце Валентины осталось на ручке духовки.

Для постели требовалось свежее бельё. Кира открыла шкаф на площадке, вынула мешавшее одеяло и увидела за ним узкую дверцу в стене. Она не помнила её. Латунная ручка потемнела, но петли поддались без скрипа.

Внутри стоял металлический ящик размером с коробку для обуви. Серую крышку пересекали две царапины, на передней стенке темнела узкая замочная скважина.

Кира поставила ящик на пол. Он оказался тяжелее, чем выглядел.

Во внутреннем кармане пальто хрустнул конверт, который отдала Валентина. Кира провела пальцем по нижнему сгибу; спрятанный под бумагой твёрдый предмет упёрся в подушечку.

Она достала конверт и положила рядом с замком.

Глава 3

В конверте лежали ключ и одно предложение:

«Сначала открой ящик. Потом решай, что делать».

Подписи не было. Бабушка считала подпись излишеством там, где почерк и повелительное наклонение не оставляли выбора.

Кира перечитала строку, проверяя, не пропустила ли продолжение. Плотная бумага внутри оказалась пустой; твёрдый предмет, который она нащупала через сгиб, был маленьким плоским ключом. На его головке кто-то процарапал цифру семь.

Металлический ящик стоял на полу возле бельевого шкафа. Ночью Кира так и не легла: принесла настольную лампу из своей комнаты, села рядом на одеяло и до рассвета занималась безопасными вещами — отвечала Дарье, составляла список документов, выясняла, кто может закрыть московский офис в пятницу. Ящик всё это время оставался в круге света.

Ключ вошёл в замок до конца. Повернулся только со второй попытки.

Под крышкой лежала сложенная вдвое кухонная салфетка. Кира сняла её и увидела семь плотных бумажных пакетов, перевязанных общей льняной тесьмой. На каждом стоял номер от одного до семи. Четыре пакета были не заклеены; из них выступали края старых конвертов. Три — третий, четвёртый и седьмой — оказались тонкими и запечатанными.

Тесьма была завязана обычным двойным узлом. Бабушка не рассчитывала, что кто-то будет любоваться сохранностью тайника: бумажные углы тёрлись друг о друга, один конверт выгнулся от сырости, на другом проступило жёлтое пятно. Только нумерация выглядела аккуратной. Первые шесть цифр Елена написала синей ручкой, седьмую — чёрной и заметно позже.

Сверху лежал лист из школьной тетради. Бабушка писала шариковой ручкой с сильным нажимом, продавив несколько строк на обороте.

«Кира.

В ящике семь дел. В четырёх внутри лежат письма. Для трёх оставила отметки: сами письма придётся найти. Я задержала их по разным причинам, потом решила, что стало поздно. Это не оправдание.

До решения о доме проверь хотя бы, можно ли найти адресатов. Чужое без необходимости не читай. Ничего за меня не обещай. Ответа и прощения никто не обязан.

Елена».

Кира положила записку на салфетку и разгладила сгиб. Последнее предложение было самым честным. Не просьба выполнить волю умершей, не условие наследства, не красивое «исправь мои ошибки». Бабушка оставила работу, которую сама не сделала, и отдельно запретила выдавать её за благородство.

От этого соглашаться не хотелось меньше. Отказываться стало труднее.

Кира могла закрыть крышку, отдать ящик вместе с остальными бумагами и считать, что чужая переписка к ней не относится. Могла прочитать всё сразу и хотя бы понять масштаб. Оба действия были быстрыми, окончательными и поэтому подозрительно удобными.

Она вынула только первый пакет.

Первый пакет раскрылся без усилия. Внутри лежал кремовый конверт, адресованный Галине Петровне Бекетовой. Обратный адрес был написан мельче: Софья Петровна Бекетова, улица Маячная, дом семнадцать. Марки не было, почтового штемпеля тоже. Письмо никуда не отправляли.

Кира не стала вынимать его из бумажного кармана.

Во втором пакете лежал конверт Алексея Николаевича Орлова к Марине Алексеевне Орловой. Адрес получателя занимал две строки, ниже другой ручкой было приписано: «Не живёт». Четвёртый и седьмой пакеты Кира отложила, не проверяя, насколько крепко держится клей.

Пятый конверт был надписан женской рукой, шестой — крупными печатными буквами. Ни одно имя ей ничего не сказало. У обоих адреса начинались с названий улиц, которых Кира не помнила.

Она пересчитала пакеты ещё раз.

Семь.

Цифра на ключе перестала быть номером замка.

Кира убрала ключ в отдельный карман серой сумки, а тесьму свернула и положила рядом с запиской. Возвращать узел на прежнее место не стала: бабушкина система хранения закончилась в тот момент, когда крышка открылась. Дальше требовалась её собственная, с фотографиями, датами и ясной границей между увиденным снаружи и прочитанным внутри.

* * *

К десяти утра кухонный стол был занят полностью.

Кира постелила на него чистую наволочку, разложила пакеты по номерам и поставила лампу так, чтобы свет падал сбоку. Снимала каждый конверт с лицевой и обратной стороны, затем отдельно — повреждения, исправления и вложенные записки, не вынимая писем. На телефоне появилась папка «Елена_7», в ноутбуке — таблица из восьми столбцов.

Номер. Автор. Адресат. Адрес. Примерная дата. Состояние. Что известно. Следующее действие.

Последний столбец Кира сначала назвала «Решение», потом исправила. Решений ещё не было.

Она внесла всё, что можно было прочесть снаружи, и оставила пустые клетки там, где требовалось открыть пакет. В третьей строке получилось пять прочерков. В четвёртой — шесть. Седьмая состояла из одного номера и пометки «запечатано Еленой».

Бумага тоже давала факты, хотя не ответы. У первого конверта надорвался правый угол; второй хранил след канцелярской скрепки, давно снятой; на пятом адрес исправляли дважды. Седьмой пакет был сложен из более плотного листа и весил меньше остальных. Кира добавила эти сведения в таблицу, не пытаясь превратить их в историю раньше времени.

Телефон завибрировал. На этот раз Кира увидела имя Тамары и не перевернула аппарат. Дождалась, пока звонок прекратится, затем продолжила фотографировать. Это не было шагом навстречу. Всего лишь изменился способ отказа.

Следом позвонила Валентина.

— Ты где? Уже десять пятнадцать.

— В доме. Нашла семь конвертов.

На другом конце что-то ударилось о металлическую поверхность. Потом зашумела вода.

— Какие именно конверты?

— Разные. Бабушка оставила записку и попросила найти адресатов.

— Лена попросила или приказала?

— Сначала приказала. В записке сформулировала осторожнее.

— Значит, долго переписывала.

Кира посмотрела на продавленные строки. Исправлений на листе не было.

— Ты вообще знала о них?

— О письмах — да. Не о семи.

— Что значит «о письмах»?

— Люди оставляли Лене записки. Просили передать, придержать, отдать при случае. В доме двадцать пять лет жили чужие люди, Кира.

— Дом принимал людей двадцать семь лет.

— Вот поэтому я и не считала.

Валентина перекрыла воду. На кухне «Чайки» стало слышно, как дребезжит незакреплённая створка наверху.

— Почему она не отправила их сама?

— Если записала, читай.

— Написала «по разным причинам».

— Значит, или причин семь, или одна ей не понравилась.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Другого у меня нет. Приходи за папкой, пока я не начала кормить обедом людей, которые завтракают после одиннадцати.

— Мне нужен человек, который помнит старые адреса.

— Я помню старые адреса.

— Ты не знаешь, что такое улица Маячная, семнадцать?

Валентина помолчала, на этот раз без посуды и воды.

— Знаю, что улицу перенумеровывали. Какой год?

— Год нигде не указан.

— Тогда нужен архив или Артём.

Кира закрыла глаза. Вчера она сама оставила ему канал связи открытым. Сегодня собиралась использовать его как справочную службу; последовательность получалась слишком удобной.

— Сейчас у него рабочий день.

— Представь себе, у всех работа. Позвони и спроси, когда сможет.

— Я не просила совета.

— А адрес ты у меня просила?

Валентина отключилась.

Кира открыла переписку с Артёмом. Предыдущее сообщение всё ещё заканчивалось нижним засовом.

Она написала: «Нужна помощь со старыми адресами. Без эфира и без чтения писем. Когда у тебя есть двадцать минут?»

Ответ пришёл не сразу. Кира успела закончить съёмку шестого пакета и перенести фотографии на ноутбук.

«В час. Возьму старую схему города. Двадцать минут — твоя оценка или договор?»

Кира напечатала: «Верхняя граница».

На этот раз ответом стала точка.

* * *

Артём пришёл в двенадцать пятьдесят восемь с тубусом под мышкой и пакетом из «Слойки».

— Валентина считает, что человек, нашедший семь писем, забывает завтракать быстрее обычного.

— Я нашла семь пакетов. Письма есть только в четырёх.

— Уже звучит хуже для эфира.

Кира отступила от двери, пропуская его в прихожую.

— Эфира для этого не будет.

— Я помню первое условие.

— Условий у меня четыре.

— За восемь минут появились ещё три?

— Не открывать пакеты. Не называть имён без моего согласия. Не искать родственников через публичное объявление. Не обсуждать мою семью.

Артём снял куртку и повесил на свободный крючок. Рядом с бабушкиной клеёнчатой шляпой она выглядела оставленной ненадолго, и это раздражало больше, чем должна была.

— Последнее условие относится к адресам?

— Последнее условие относится ко всему.

— Все четыре приняты.

Он не спросил, почему Кира решила, что вопрос возникнет. Поставил тубус возле стола и открыл принесённый пакет: два закрытых контейнера, хлеб и бумажные салфетки.

— Я уже ела этой ночью.

— Тогда Валентина ошиблась. Такое случается, но доказательства лучше сохранить.

Кира убрала еду на край столешницы. На столе оставила только ноутбук, бабушкину записку обратной стороной вверх и распечатанный список адресов без имён.

— Сами конверты не покажешь?

— Адресов достаточно.

Артём прочитал список, не пытаясь заглянуть за экран.

— Для двух — да. Для остальных понадобится больше двадцати минут.

— Тогда начнём с этих двух.

Он развернул на столе схему Белой Дюны. Бумага распрямилась не сразу; углы пришлось прижать солонкой, контейнером Валентины и связкой латунных ключей. На схеме были старые названия улиц, позднее исправленные синим карандашом.

— Откуда она у тебя?

— Осталась от отца. Он отмечал мастерские и гаражи, где можно было достать детали.

— Ты хранишь её ради старых адресов?

— До сегодняшнего дня — ради его почерка.

Артём ответил без паузы и сразу повернул схему к Кире. Она не нашла нейтральной реплики, поэтому занялась Маячной.

— Маячная раньше начиналась от водонапорной башни, — сказал Артём. — Потом нижнюю часть присоединили к Береговой, а дома перенумеровали.

— Семнадцать стал каким номером?

— Никаким номером не стал.

— Это снова не ответ.

— На этот раз ответ. Дома нет.

Кира подвинула к нему лист.

— Откуда ты это знаешь?

— Там несколько лет была мастерская моего отца. Потом здание разобрали. Сейчас пустой участок за магазином.

Он нашёл на схеме прямоугольник, коснулся его ногтем и убрал руку.

За прямоугольником синим карандашом тянулась стрелка к полю: «катушки, предохранители, среда». Кира прочитала надпись вверх ногами. В пятнадцать Артём жаловался, что отец записывает всё, кроме обещаний; теперь возил его схему в тубусе и мог по одной пометке восстановить назначение исчезнувшего дома.

— Кто жил там раньше?

— Комнаты сдавали. Постояльцы менялись.

— Архив регистрации?

— Возможно. Но ты просила не искать публично, а не вообще?

— Вообще искать можно. Без публикации и без обещаний.

— Тогда нужен период.

Кира посмотрела на графу «Примерная дата». Пусто.

— Его можно определить по бумаге?

— Можно приблизительно. Но это уже чтение предмета, не адреса.

— Я не просила не смотреть на бумагу.

— Ты принесла распечатку вместо конверта.

В его голосе не было насмешки. Только констатация того, как именно Кира устроила границу, и цена этой границы — пустая клетка, без которой поиск не начинался.

Она поднялась, вынула из ящика первый пакет и положила на стол внутренней стороной вниз, чтобы имена оставались закрыты.

Артём не перевернул.

Он осмотрел край конверта, форму клапана, цвет чернил. Потом спросил:

— Есть записка Елены с датой?

— Нет, даты на ней тоже нет.

— Другие конверты похожи?

— Не все конверты похожи.