Кафе "Любовный роман"

— Договорились, — тихо сказала я. — Без клуба. Зато с беседкой, книжкой и… ну, может, ещё с каким-нибудь вкусным кофе. И без маринованных огурцов. Но с чем-то странным — обещаю.

Алина хлопнула ладонью по столу, но не громко, а так, по-дружески, будто ставила печать на нашем плане.

— Отлично! И если вдруг ты потом скажешь: «Знаешь, а клуб был бы неплох», я не буду говорить «я же говорила». Я просто скажу: «Окей, но сначала доедим это странное мороженое. Традиция!»

Мы допили остывший чай, собрали пустые стаканчики и вышли из кафе. Вечер уже окончательно вступил в свои права: фонари зажигались один за другим, будто кто-то щёлкал выключателями, и город становился мягче.

Я глубоко вдохнула прохладный воздух и подумала, что выходные могут быть не испытанием, а просто… временем. Местом, где можно посидеть, почитать, помолчать рядом с кем-то, кто не требует от тебя быть громче, чем ты есть. А если вдруг захочется немного безумия — рядом есть Алина, которая всегда найдёт повод превратить обычный день в маленькую авантюру.

Дожди наконец сошли на нет, и под ногами теперь постукивал сухой бетон — будто город наконец выдохнул после долгой истерики. Поднимался небольшой ветерок, колыхал ветви деревьев, а в окнах многоквартирных домов начали зажигаться люстры и гирлянды — будто кто-то невидимый щёлкал выключателями, зажигая уют по одному окну. Небольшой фонтан закончил свою работу, но продолжал светиться переливом — от ярко-зелёного до небесно-голубого, как застывшая радуга в бетонной чаше.

Не хотелось даже приглушать звуки ночного города наушниками. Было так спокойно и приятно на душе, что казалось: если сейчас закрыть глаза, можно услышать, как город тихо мурлычет себе под нос. Недалеко слышалось, как группа молодых ребят весело смеялась и тихонько пела песни под гитару — не идеально, не как на профессиональной сцене, а так, по-домашнему, будто им просто хотелось, чтобы вечер не кончался. Наступала череда лета и каникул — время, когда даже воздух будто становился легче.

Пройдя центральную улицу, мне оставалось свернуть за ряд гаражей — и я бы оказалась у последнего подъезда своего дома. И тут нервные мурашки пробежали по рукам, будто кто-то провёл по коже ледяной расчёской. В кромешной темноте — из-за недавно разбитого дворового фонаря — я услышала щелчок зажигалки. Совсем рядом заалел огонёк сигареты. Человека не было видно. Даже силуэт едва различался, сливаясь с тенью гаражей.

Я постаралась максимально не привлекать к себе внимания, дышать тише, шагать мягче — будто если не шевелиться, меня и не заметят. В голове пронеслась самая ужасная мысль в моей жизни: «Ну вот, это конец. Сейчас начнётся что-то из дешёвых триллеров, где героиня сама виновата, потому что пошла через тёмный двор».

— Поздновато ты с работы возвращаешься.

Клянусь, в ту секунду я чуть не подпрыгнула до самой крыши гаражей. Сердце сделало сальто, потом кувырок, потом ещё один — и только потом вспомнило, что ему вообще-то положено просто биться. Но как же хорошо стало от того, что это был прекрасно знакомый голос. Тот самый, который вечно шутит невпопад над ней. Владимир. Старший брат друга. Человек, который мог бы пугать, если бы не знал наизусть все мои неловкие истории — и не хранил их не как компромат, а как коллекцию милых курьезов.

— Владимир, тебе не кажется, что пугать, словно «чёрт из табакерки», девушку выглядит странным? — выпалила я, и в голосе было больше раздражения, чем страха. Потому что страх уже испарился, оставив после себя только возмущение.

Мужчина шумно затянул дым, будто эта затяжка была ему нужна, чтобы выдержать мой праведный гнев, и выпустил белое облако передо мной. Теперь, зная, кто прячется в темноте, я могла различить и его силуэт, и чёрную толстовку с капюшоном, натянутым чуть ли не до бровей — будто он всерьёз считал, что так его никто не узнает.

— Когда кажется — креститься надо, — хмыкнул он, ни капельки не сожалея о содеянном. Будто тренировал мою нервную систему, как тренер выносливость: раз за разом подкидывал стресс, чтобы я становилась крепче.

— Что тебе нужно? — спросила я, скрестив руки на груди. Получилось строго, почти как у учительницы, которая застала весь класс за списыванием.

Ещё одна затяжка. Долгая, будто она давала ему собраться с мыслями. Может ли человек возбуждать мозговую работу порцией никотина? В его случае, видимо, да.

— Конкретно — ничего. Просто интересно.

— Что?

— Да вот… — он чуть наклонил голову, и в свете далёкого окна мелькнули его глаза — хитрые, спокойные, будто он знал какой-то секрет, а делиться не собирался. — Интересно, как это ты умудряешься каждый раз попадать в такие ситуации, где всё выглядит как начало триллера, а на деле оказывается просто вечер.

Я закатила глаза.

— Это не я попадаю. Это мир нарочно устраивает мне эти сцены. Как будто Вселенная думает: «Так, Дарина сегодня слишком спокойная. Надо подкинуть ей тёмный двор и огонёк в темноте».

Владимир хмыкнул, выпустил ещё одно облако дыма и вдруг улыбнулся — так, что даже в полумраке эта улыбка была заметна.

— Ну, если это сценарий, то у тебя явно главная роль. Только вот режиссёр вечно забывает прислать тебе реквизит. Ни зонта, ни фонарика, ни хотя бы тревожной кнопки.

— Зато у меня есть ты, — буркнула я, но без злости. Скорее, как будто это было самое нелепое, но надёжное прикрытие в мире.

Он пожал плечами, будто и не отрицал.

— Ага. Бесплатный элемент хоррора. «Внезапный голос из темноты: бонус к атмосфере».

Я покачала головой, но уголки губ сами собой поползли вверх. С ним даже пугающие ситуации становились какими-то… домашними.

— Мы как будто не с того начали, Дарина. Я хочу отмотать всё назад, — вдруг серьёзно сказал он, и эта серьёзность прозвучала так неожиданно, что я даже перестала злиться.

— Отмотать? И что ты скажешь вместо «Поздновато ты…»?

Он на секунду задумался, будто репетировал фразу.

— «О, привет, Дарина! Как день? Если хочешь, можем постоять тут пять минут, пока ты отдышишься после работы. Или можем пойти купить шаурму. Или вообще ничего — просто постоим и посмотрим, как фонари загораются».

Я фыркнула.

— То есть ты хотел быть… уютным?

— Хотел быть нормальным, — буркнул он, будто сам стеснялся этой своей попытки быть «хорошим». — А вышло как всегда.

— Как всегда, — согласилась я, уже мягче. — Но знаешь… пусть будет так. Пусть ты пугаешь меня, а потом мы стоим тут и смотрим, как загораются фонари. И если вдруг захочется шаурмы — я не против.

Он кивнул, будто принял это как официальное перемирие.

— Тогда давай хотя бы дойдём до подъезда. А то стоять тут в темноте — это уже не романтика, а экономия на электричестве.

Мы пошли рядом — не слишком близко, чтобы не казаться странной парой, и не слишком далеко, чтобы темнота не успевала снова стать пугающей. Где-то вдалеке всё ещё пели под гитару, фонари зажигались один за другим, а город потихоньку превращался из строгого и равнодушного в свой, знакомый, почти родной.

И впервые за долгое время я подумала: может, эти внезапные встречи и тёмные дворы — не про страх. А про то, что всегда найдётся кто-то, кто скажет из темноты не «Стой, не шевелись», а «Привет. Если хочешь, пойдём купим шаурму».

Мужчина затушил окурок о землю, примяв его подошвой кроссовка, и мы пошли в сторону моего подъезда. Шаги у него были спокойные, неторопливые — будто он вообще никуда не спешил, а просто составлял мне компанию в этом коротком пути сквозь вечер.

Дальше он заговорил, только когда мы оказались под относительным освещением домофонной двери — тут даже тень не могла спрятаться, и капюшон Владимира чуть сполз, приоткрыв упрямую прядь волос, вечно падающую на лоб.

— Давай сыграем в игру. Ты говоришь три факта про себя. Два из них правда, а один — ложь. Я попробую отгадать ложь.

Я чуть приподняла бровь.

— Ты серьёзно? Прямо тут, под лампочкой, которая мигает, будто у неё нервный тик?

— А где ещё? В темноте слишком много драматизма, а тут всё честно: свет есть, тени на виду.

Никогда я не казалась себе такой лёгкой на подъём, но почему-то и правда хотелось разбавить впечатление о нём чем-то интересным и хорошим. Продумывать факты я долго не стала и сказала первое, что пришло на ум:

— Я никогда не ходила в клуб с девчонками и не напивалась алкоголем, во-первых. Во-вторых, я ненавижу детективные сериалы с элементами мелодрамы, которые всегда крутят на центральном телевидении. И в-третьих, я никогда не изменяла своему партнёру в отношениях.

Владимир замер на секунду, будто эти три фразы нужно было разложить по полочкам, как улики. Потом хитро сверкнул глазами из-под капюшона:

— Я могу задавать уточняющие вопросы?

— Как хочешь, — пожала плечами я, хотя внутри уже шевельнулось любопытство: а что он выцепит?

— Твой любимый алкогольный напиток?

Я даже не задумалась.

— Виски с колой, — уверенно протянула я. — Меньше виски, больше колы и льда. Почти лимонад, только с характером.

Он кивнул, будто записал это в невидимый блокнот.

— Хорошо. Какие каналы по ЦТВ ты чаще смотришь?

Вот тут был вопрос с подвохом. Но я здесь не для того, чтобы когото обманывать. Это его игра, не моя.

— Наверное, «Пятница» и «Домашний».

Он снова кивнул, но в этом кивке не было уверенности — скорее, он проверял, как факты стыкуются между собой.

— Сколько у тебя было отношений?

— Одни.

Я думала, что сейчас он выберет один факт и на этом всё закончится, но он решил по-своему. Пару секунд помолчал, глядя куда-то мимо меня — будто не на меня смотрел, а на свои собственные рассуждения.

— Мне нужно время, чтобы обдумать, — наконец сказал он. — А тебе пора домой. Не прощаюсь.

И, так же неожиданно, как появляется, он исчез. Только тень скользнула в сторону гаражей, капюшон снова накрыл лицо, и через мгновение его уже не было — будто и не стоял тут, будто это мне привиделось на фоне мигающей лампочки.

Я стояла, смотрела на эту лампочку, которая продолжала нервно подмигивать, и вдруг рассмеялась — тихо, почти про себя. Потому что поняла: он не хотел ничего выведать. Просто хотел, чтобы этот вечер не был просто «я шла домой, и меня напугали». Он хотел, чтобы он стал историей. С правилами, вопросами, недоговорённостями.

Достала ключи, приложила к домофону, и дверь щёлкнула, как финальная точка. Уже заходя внутрь, я подумала: пусть думает хоть неделю. Пусть раскладывает мои факты, как пасьянс, и пытается понять, где ложь. А я… я просто буду ждать, когда он снова появится из темноты и скажет: «Ну, я тут кое-что понял». Или не скажет. Или скажет что-то совсем другое. Например: «Давай лучше шаурму купим».

В подъезде было тихо и пахло старым ремонтом, но на душе отчего-то стало теплее. Я поднялась на свой этаж, открыла дверь, и в квартиру ворвался привычный уют: тёплый свет, чайник, стопка книг на полке.

А потом достала телефон и написала Наде. «Сегодня меня снова напугал Владимир. Но на этот раз мы играли в две правды, одна ложь. И знаешь, что самое странное? Мне понравилось».

Надя ответила через секунду. «Ты с ним в игру играла, а не убегала — это прогресс! Что загадала? Рассказывай!»

Я улыбнулась, поставила чайник и напечатала. «Пока секрет. Пусть он сначала догадается. А если не догадается — я сама скажу. Или придумаю четвёртый факт».

Глава 4

Удивительно как человек может поменяться за такой короткий срок. И говоря про себя, я будто начала дышать полной грудью. Всему виной был звонок по фейс-тайму от родителей. Мама так и звенела от счастья, словно радостная маленькая птичка. А папа будто окунулся в море любви и улыбка с его лица ни на секунду не исчезала.

После Байкала родители решили рвануть на автомобиле по Золотому Кольцу, объездить все храмы и соборы, полетать на воздушном шаре и прокатиться на речном трамвайчике.

Количество сувениров уже не вмешалось в отделение багажника старого митсубиси, а отцовский глаз при каждом упоминании об очередном магнитике начинал подозрительно дергаться. Как говорится - любишь кататься, люби и саночки возить. Это я про отношения моих родителей. За такую долгожданную идиллию отцу приходилось платить огромную цену и меняться на глазах.

Причины нескончаемых конфликтов в прошлом на глазах перерастали в причины из-за которых мои родители были до сих пор вместе.

Моё сердце нескончаемо радовалось, когда родители словно подростки неловко друг друга обнимали и краснели от собственных мыслей. Видимо в их голове, я как была маленьким ребенком, так и осталась. Хотя они полностью делегировали на меня обязанности взрослой жизни.

– А кушаешь ты там хорошо? Не голодаешь? - подозрительно щурила свои голубые словно глубокое озеро глаза мамочка.

Сколько бы мне лет не было мамочку всегда будут волновать обыденный вопросы моего выживания в этом суровом и сером мире. Будто они меня кинули на растерзание каменных джунглей, ей богу.

Спасибо хоть папа не выдумывал никаких проблем на мою голову и лишь подкидывал «шутеек» на тему моего печального одиночества. И это ему еще неизвестна причина моего, так сказать, «одиночества». Родителям не было известно о расставании и моих душевных терзаниях. Для них - Савелий отчалил в ежегодное турне с бабушками на озера, а я спокойно работала и училась.

Скривившись от маминых вопросов я возмущено посмотрела на отца: «Мол, папаня, угомони этот энергичный огонёк и дай выдохнуть своей кровиночки».

– Мам, всё отлично. - Натянула на лицо самую «естественную» улыбку. - Ем отлично, работаю прекрасно, учусь замечательно. Проблем никаких. Всё супер!

Мамочка про сканировала меня своим взглядом от макушки до начала ключицы и неодобрительно прищурилась.

– Что-то меня напрягает, Дариночка. Как будто что-то поменялось в тебе, а что не понятно.

Заверив матушку в своем отличном состоянии я наконец закончила эту видео-пытку и наконец выдохнула.

Суббота началась как не к стати напряженно, но у меня в планах был новый роман о преподавателе и студентке и губы расползались в мечтательной улыбке. Оставалось только собрать всю грязную одежду и загрузить в стиралку, и можно было со спокойной душой нырнуть в мир фантазии и любви.

И вот этот самый момент предвкушения - я, книга и мягчайшее кресло у окна. И тут - дзынь! Дверной, чтоб его, звонок!

– Твою налево!

Ругаясь про себя я проскакала к входной двери квартиры и с жесточайшим выражением лица открыла дверь. Хотелось рвать и метать, но пришлось затушить разгорающийся костер ярости и поприветствовать высоченного школьного друга - Руслана.

Руслан был тем самым «номер два» в моей летописи влюбленностей. Наши неудавшиеся отношения мы короновали в вечную френд-зону, а неловкие поцелуи и объятия поклялись вычеркнуть из памяти, благо это получилось сделать вполне себе сносно.

Сейчас наше общение напоминало тлеющий уголёк, который то разгорался, то тух полностью. Встречи становились редкими и не только из за печального бэкграунда, но и новой пассии друга. Новоиспеченной девушке Руслана категорически не нравилось наше общения, ну а мы ее старались не нервировать попусту. Нам искренне не хотелось за зря волновать сверх-эмоциональную девушку. И сейчас я была в полном недоумении от появления вечного друга на пороге моего дома.

– Привет, Даринка. - лукаво протянул Руслан пряча за спиной пакет с заинтриговавшим меня содержанием. - Давно не виделись.

Подозрительно сощурившись я вышла из коридора и направилась к привлекающему меня месту - креслу, параллельно кинув ему: - Проходи!

Угнездившись на своем месте я кивнула парню на кухонный чайник предлагая его включить дабы заварить чайку. Друг выполнил указания и поставил на стол загадочный пакет извлекая из него две упаковки "чокопаев" со вкусом дыни и коробку моего любимого фруктового чая.

Ощущение загадочности витавшее в воздухе усилилось. Руслан не начинал разговора пока не наполнил наши стаканы новым чаем и не вскрыл упаковку со сладким подношением.

Не вытерпела я первой.

– Выкладывай, Русланчик, что тебя привело на порог моего дома?

Парень видимо для уверенности глотнул чайку и выдал.

– Я знаю, что вы расстались с Савкой.

И покосился так на меня настораживающие, что пробрало до костей, словно ледяным потоком по позвоночнику. Ситуация, конечно, патовая. Мне слишком сильно не хотелось чтобы близкие друзья как то сверх меры переживали из за моей личной жизни.

Я замерла с «чокопаем» в руке, и вся эта уютная картинка — кресло, книга, предвкушение тихого дня — вдруг рассыпалась, как печенье, которое слишком сильно сжали. Дынный «чокопай» смотрел на меня с упрёком: мол, ты хотела просто почитать, а теперь придётся разговаривать о том, о чём вообще не хочется.

— Откуда? — только и смогла выдавить я, хотя вопрос был глупый: в нашем городе новости разносились быстрее, чем утренний кофе остывал.

Руслан чуть поёрзал на табуретке, будто сиденье вдруг стало колючим, и уставился в свою чашку, как будто там были не чаинки, а ответы на все вопросы.

— Савка сам сказал. Ну, не прямо «мы расстались», а так… между делом. Типа: «Дарина теперь сама по себе, не грузи её». А я сразу понял: что-то тут не то. Ты ведь никогда «сама по себе» не бываешь — ты либо в деле, либо в книге, либо в каком-то плане. А тут тишина. И я… ну, забеспокоился.

Я хотела возмутиться: «А кто просил беспокоиться?», но слова застряли. Потому что в этом «я забеспокоился» не было ни жалости, ни желания залезть в душу с фонариком и пинцетом. Просто… забота. Такая неловкая, как этот дынный «чокопай», но от этого не менее настоящая.

— И что теперь? — буркнула я, отламывая кусочек печенья и делая вид, что вся моя жизнь сейчас — это только вкус дыни и чая. — Будешь меня утешать? Говорить, что «он не стоил» и «ты заслуживаешь лучшего»?

Руслан хмыкнул и наконец посмотрел мне в глаза — без этой своей привычной хитрой ухмылки, а просто спокойно, по-дружески.

— Честно? Не буду. Потому что ты и сама всё знаешь. И если начнёшь сейчас кивать и делать вид, что согласна, я почувствую себя ведущим на ток-шоу про разбитые сердца. А я не ведущий. Я тот, кто принёс дынные «чокопаи», потому что помню, что ты их любишь, даже если это самый странный вкус на свете.

И тут меня прорвало. Не на слёзы, не на драматичные вздохи, а на смех — немного нервный, немного облегчённый.

— Ты серьёзно? Дыня? В «чокопае»? Это же преступление против кондитерского искусства!

— Зато запоминается, — парировал он, чуть приподняв бровь, будто защищал честь этого сомнительного десерта. — Как и всё, что мы делаем. Помнишь, как в десятом классе ты решила, что можешь собрать скворечник, а получился домик для хомяка-переростка?

Я фыркнула.

— Это был не домик для хомяка, это был авангардный арт-объект!

— Ага. Который кот потом использовал как лежанку.

Мы оба рассмеялись, и напряжение, которое висело в воздухе с того самого момента, как он произнёс «я знаю, что вы расстались», по-тихоньку начало оседать, как пыль после хорошего сквозняка.

— Знаешь, что самое странное? — тихо сказала я, уже без вызова, просто как факт. — Я не чувствую себя разбитой. Ну, может, самую малость. Но в основном… будто с плеч свалился рюкзак, набитый мокрыми полотенцами. Тяжёлый, неудобный, и ты уже и не помнишь, когда его надел. А тут — раз, и полегчало.

Руслан кивнул, будто это было самое понятное объяснение на свете.

— Понимаю. Иногда самое трудное — это не расстаться, а перестать тащить этот рюкзак.

Я покосилась на него.

— А ты откуда знаешь?

Он пожал плечами, чуть смущённо.

— У меня тоже бывали рюкзаки. И не только с полотенцами.

В комнате снова стало уютно. Чайник тихо щёлкнул, выключаясь, дынный «чокопай» уже не казался таким преступным, а книга на подоконнике будто подмигивала: «Не переживай, я никуда не денусь».

— Спасибо, что пришёл, — сказала я, и это прозвучало не как дежурная вежливость, а как правда. — Даже с этими сомнительными сладостями.

— Всегда пожалуйста. А если вдруг рюкзак снова станет тяжёлым — я опять приду. Или просто так. Без повода. Ну, или с поводом в виде какого-нибудь ещё более странного печенья.

Я улыбнулась и наконец откусила кусочек «чокопая». И знаешь, что? Он был… не ужасным. Странным, да. Но в этой странности было что-то своё. Как в дружбе, которая держится не на драме, а на том, что кто-то помнит, какой вкус тебе нравится, даже если весь мир считает его нелепым.

— Ладно, — проговорила я, откладывая упаковку. — Давай не будем про Савку. Расскажи лучше, как там твоя новая пассия. Или не надо? Если она против нашего общения, я не обижусь, честно.

Руслан закатил глаза, но в этом жесте не было злости — скорее, усталость от чужих эмоций.

— Да она не против, просто… ревнует ко всему, что движется. Даже к автобусной остановке. Но я ей объясняю: ты — не угроза, ты — как сестра. Ну, почти.

— Почти — это потому что мы целовались?

Он покраснел — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы было видно: ему до сих пор неловко.

— Вот поэтому и «почти». Но сейчас это вообще не важно. Сейчас важно, что ты в порядке. И что у тебя есть дынные сладости и друг, который не лезет с советами.

Я кивнула.

— И кресло. И книга. И окно, из которого видно, как город потихоньку становится вечерним.

Руслан посмотрел на книгу, лежащую на подоконнике, и усмехнулся.

— Преподаватель и студентка, да? Ну, классика. Надеюсь, там всё закончится хорошо.

— Обязательно, — улыбнулась я. — В книгах всегда можно сделать так, чтобы всё закончилось хорошо.

Руслан допил чай, поставил чашку на блюдце с таким аккуратным стуком, будто это был какой-то особый сигнал, и вдруг посмотрел на меня не как на старую подругу, а как… ну, как будто время на секунду откатилось назад. В тот самый первый курс, когда мы оба не знали, что делать с этими неловкими чувствами, и в итоге решили, что проще всего — сделать вид, будто ничего и не было.

— Знаешь, Дарина, — он чуть наклонился вперёд, голос стал тише, будто он боялся спугнуть собственные слова, — я всё это время думал… может, мы тогда слишком быстро всё списали на «ну, это просто дружба». Может, стоило попробовать ещё раз. Посмотреть, куда это приведёт.

Я замерла. Чашка в моих руках вдруг стала какой-то слишком тяжёлой, а дынный «чокопай» — будто улика в деле, которое я не хотела открывать.

— Руслан… — протянула я, подбирая слова так, чтобы не обидеть, но чтобы он точно понял. — Мы же договорились. Френдзона. Вечная. С печатью, с подписями, с нотариусом.

Он не отводил взгляда, и в этом была какая-то упрямая искренность, от которой становилось ещё неуютнее.

— Я помню. Просто… когда узнал про Савку, внутри всё как будто щёлкнуло. И я подумал: а вдруг это знак? Что мы должны дать себе ещё один шанс.

У меня в груди всё сжалось, и не от того, что я вдруг снова к нему что-то почувствовала, а от этой внезапной тяжести — будто на плечи положили бетонную плиту. Я не хотела быть чьей-то надеждой. Не хотела, чтобы он смотрел на меня так, будто я — решение всех его вопросов.

— Руслан, послушай, — я поставила чашку, чтобы руки не дрожали, и постаралась говорить спокойно, но твёрдо. — Я сейчас вообще не про новые шансы. Я про то, чтобы просто выдохнуть. Про дынные «чокопаи», про книжку у окна, про то, чтобы никто не ждал от меня ничего особенного. А если ты сейчас будешь смотреть на меня вот так… я не смогу просто сидеть и пить чай.

Он будто только сейчас понял, что переступил невидимую черту. Лицо его дрогнуло, он резко откинулся на спинку стула, будто пытался отодвинуться от собственных слов.

— Прости, — пробормотал он, потирая ладонью затылок. — Я не хотел всё усложнять. Просто… вырвалось.

— Ничего, — сказала я, но голос прозвучал суше, чем хотелось. — Просто давай не будем. Ладно?

Он кивнул, но в этом кивке было столько неловкости, что мне стало его почти жаль. Почти. Но жалость сейчас была последним, что нам обоим нужно.

— Слушай, я вообще сегодня не очень в форме для разговоров про чувства, — добавила я, вставая и начиная собирать чашки, будто эта мелкая бытовая суета могла вернуть нас на прежние рельсы. — Давай в другой раз, когда у меня голова будет не такой… пустой. Или наоборот — не такой забитой.

Руслан тоже поднялся, сунул руки в карманы, будто не знал, куда их деть.

— Да, конечно. Прости ещё раз. Я… пойду. А эти «чокопаи» оставь себе. Пусть будут антидепрессантом.

— Ладно, — кивнула я, провожая его до двери и чувствуя, как с каждым шагом становится чуть легче дышать.

Когда дверь за ним закрылась, я прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. В квартире сразу стало слишком тихо. Книга на подоконнике больше не манила, кресло казалось слишком большим и пустым, а дынный «чокопай» — вообще каким-то издевательством.