Кафе "Любовный роман"

Тем временем странный мужчина — нет, не мужчина, а ходячая загадка в белом муслиновом костюме — выключил двигатель. Мотор затих с каким-то обиженным вздохом, будто и он устал от всей этой драмы. Владимир повернулся ко мне, окинул взглядом — таким, будто сканировал штрихкод. И витало в воздухе это жутковатое ощущение: он меня не разглядывал, он меня… идентифицировал. Как подопытную мышку в лаборатории, где на клетке ещё не успели написать название вида. От этого захотелось сжаться до размера горошины и просочиться сквозь щель в полу.

— Дарина, я всего лишь хочу приятельских отношений с тобой, — произнёс он спокойно, будто предлагал вместе сходить за хлебом, а не переворачивал мой внутренний мир вверх дном.

— Дружить? И всё? — выпалила я, голос дрогнул, как у человека, который только что узнал, что мороженое теперь делают из сельдерея.

— Да, дружить, — подтвердил он и усмехнулся, явно наслаждаясь моим ошеломлением. В этой усмешке было что-то до обидного снисходительное — будто я устроила трагедию из пустяка. И тут же, не давая мне утонуть в собственных мыслях, быстро добавил: — Хорошего тебе дня. Если будет нужна какая-либо помощь — звони.

Ноги вдруг стали каменными — настоящими бетонными столбами, которые не хотели слушаться. Я выскочила из машины, будто оттуда по полу поползли муравьи. В голове крутилась одна мысль, нелепая и горькая: какой ещё можно услышать ответ от мужика старше тебя на пять лет? Он хотел… дружить. Несусветная хрень. Вселенная явно смеялась надо мной в голос.

А тут ещё и Черешко, как назло, развернулся неподалёку и, проезжая мимо, притормозил у тротуара. Окно плавно опустилось, и он бросил, будто швырнул камешек в лужу:

— Выкинь из своей хорошенькой головки эту надуманную пошлость. Малолетки меня не интересуют.

— А… — только и успела выдохнуть я, но он уже тронулся, растворяясь в потоке машин, будто его и не было.

Владимир умчал в горизонт, а я так и стояла с раскрытым ртом, как рыба, выброшенная на берег. Даже мухи рядом не прожужжали — видимо, и они решили, что сейчас не время для фонового шума.

— Ёбушки-воробушки… — вырвалось у меня. Дедовская фраза, которую я сто лет не вспоминала, вдруг оказалась самой точной в мире. Она идеально накрывала эту сюрреалистичную сцену, словно печать: «Да, жизнь бывает вот такой. И да, ты сейчас именно это и чувствуешь».

Начало дня не сулило ничего хорошего — будто кто-то заранее настроил вселенную на режим «максимальный дискомфорт». Но день прошёл в такой плотной загрузке, что даже переживать толком не было времени: лекции, семинары, беготня между корпусами… И вот среди этого хаоса — маленький лучик: на кафедре меня действительно жаловали, а куратор, будто чувствуя, что я на грани, протянула стопку старых образцов отчётов.

— Держи, пригодятся, — бросила она между делом, поправляя очки. — Только не копируй слепо, а то я сразу увижу. Сделай под себя, под свою тему, добавь актуальности — и будет нормально.

Я схватила бумаги, как утопающий — спасательный круг. Оставалось лишь дополнить, отредактировать, причесать… И это было даже приятно: чёткие задачи, понятные шаги, никакой двусмысленности — не то что с Владимиром.

Консультация пролетела быстрее, чем растворимый кофе «3 в 1» из институтского автомата — буквально за один стаканчик. Глоток — и уже пора на следующую пару. Но даже среди этой суеты в голове крутилась одна и та же липкая мысль: «А вдруг меня используют в тёмную? Вдруг я тут пешка в чьей-то игре?» От каждого нового уведомления на телефоне я вздрагивала, как от разряда тока. Неадекватная реакция, я это понимала. Но выключить эту тревожную сирену никак не получалось.

Остаток свободного дня я сбежала в парк — туда, где шум города становился тише, а нервы понемногу отпускало. В глубине парка стояла укромная беседка, спрятанная под тенью густой листвы. Её украшали садовые огоньки — не яркие, а такие, будто светлячки решили устроить себе штаб-квартиру. В полумраке они мерцали, создавая ту самую уютную атмосферу, когда хочется завернуться в плед и читать, пока не стемнеет.

Именно здесь я и пряталась в новый роман: суровый мужчина, буря, опасность — и он обязательно спасёт свою возлюбленную от всех бед. Я погружалась в эти истории по щелчку пальцев, будто входила в иллюзорный транс. Слова затягивали, и на пару часов реальность отступала, становилась далёкой и неважной. Но выходить из этого транса всегда было печально и неуютно — как если бы тебя насильно вернули из тёплого дома на холодный ветер.

Лишь единожды за всё чтение меня выдернуло из книжного мира знакомое до мурашек звучание голоса. Савелий. Шёл по аллее с той самой блондинкой, которую я уже видела раньше, и заливался очередной байкой — жестикулировал, смеялся, выглядел абсолютно счастливым. И в этот момент мне захотелось быть ужасно эгоистичной и подумать: «А почему он вообще не переживает? Его вообще ничего не волнует? Или я уже давно перестала быть частью его важного?»

Трагично, горько, но в голове тут же всплыли слова Верочки Андреевны, которая обожала выдавать житейские истины между делом: "Не стоит поднимать с пола то, что уже упало«.

И даже эти пресловутые «пять секунд» тут не играют никакой роли. Они просто не работают. Сколько этих «пяти секунд» у нас было за последние пять лет? Пять? Десять? В голове не было чёткого числа — только размытое пятно из расставаний и примирений, будто кто-то водил кистью по мокрой бумаге.

Было чувство, что все эти наши «расставания» никогда не становились настоящим расколом — так, трещины по льду, которые тут же затягивались. Но, видимо, мне нужен был тот самый «Титаник», который врежется в этот лёд, расколет его на части и наконец даст нам разойтись в разные стороны. Или потонуть.

Скрип ступеньки прозвучал как финальный аккорд в какой-нибудь нелепой трагикомедии — будто сцена специально ждала этой ноты, чтобы замереть. Я уже почти перемахнула через перила, мысленно прокладывая маршрут по кустам: «Пять шагов влево, нырнуть за ту раскидистую сирень, и — свобода». План был так себе, зато простой.

— Оу, кажется, здесь уже занято… — протянула блондинка, и её голос, ещё минуту назад бархатный и игривый, вдруг стал тонким и неловким. Она покраснела так стремительно, будто кто-то щёлкнул выключателем: от шеи до лба — сплошной пунцовый флаг. Потянула Савелия за рукав, будто надеялась, что он сейчас растворится в воздухе вместе с ней.

Сава не растворился. Он просто стоял, прищурив свои хитрые голубые глаза — те самые, в которые я когда-то могла смотреть часами, выискивая там всё сразу: и шутки, и серьёзность, и обещание, что всё будет хорошо. Сейчас в них не было ни сожаления, ни вины, ни вообще чего-то, адресованного лично мне. Просто любопытство. Будто я — редкий экспонат в музее, который он видел сто раз, но сегодня почему-то снова привлёк внимание.

Я не смотрела ему в глаза. Ни за что. Если мы поставили точку — значит, финита ля комедиа, занавес, свет гасим. Но нерв у виска колотился так, будто внутри меня кто-то бил в барабан, и тело натянулось до предела, как струна, готовая лопнуть от первого же звука.

И тут зазвонил телефон.

Звук был самый обычный — мелодия, которую я ставила ещё в прошлом году и давно собиралась поменять. Но в тот момент она прозвучала как фанфары, как голос ангела-хранителя, который наконец решил, что хватит уже испытывать мою нервную систему.

«Господи, я тебе свечку поставлю. В ближайшей церкви. Две. И пирожок оставлю, если надо».

На экране — Владимир Черешко. Тот самый, который за всё наше знакомство не приносил мне удачи от слова «совсем». Тот, чьи фразы врезались в память, как гвозди в доску. Но сейчас… сейчас он был моим личным спасательным кругом.

Стараясь не выдать ни дрожи в руках, ни того, как отчаянно мне хочется сбежать, я нажала «Принять».

— Ты где? — спросил он без предисловий, будто мы только вчера болтали за чашкой чая, а не устраивали друг другу эмоциональные американские горки.

— В парке, — ответила я, медленно сглотнув. Слова выходили ровно, будто я тренировала эту фразу сто раз. — Уже собираюсь домой.

— Скинь точную геолокацию, я на пробежке. Тут недалеко.

Он сбросил вызов, оставив меня наедине с этим коротким, деловым, почти безразличным «тут недалеко». А я стояла, лихорадочно тыкая в телефон, пытаясь вспомнить, где прячется эта кнопка «поделиться местоположением». Пальцы скользили по экрану, будто их окунули в масло.

Савелий и его спутница так и не попытались завести разговор. Просто молчали, наблюдая за мной, как за актрисой в немом кино. Блондинка кусала губу, Сава чуть наклонил голову, будто пытался понять, что происходит. А я делала вид, что ничего особенного: ну, звонит кто-то, ну, надо геолокацию скинуть. Обычная рутина.

Наконец точка на карте отправилась в чат. Я выдохнула, сунула телефон в карман и подняла глаза как раз в тот момент, когда из-за поворота выбежал Владимир.

В чёрных трениках и футболке, с лёгкой испариной на лбу, он выглядел совсем не так, как днём в своём белом муслиновом костюме. Сейчас он был проще, живее, будто наконец сбросил этот лощёный фасад. Он замедлился, увидев нас, потом быстро скользнул взглядом по Савелию и его спутнице, потом — ко мне. И в этом взгляде не было ни осуждения, ни любопытства, ни желания устроить сцену. Только вопрос: «Ты в порядке?»

— Ну что, готова? — бросил он, чуть задыхаясь после пробежки, и мотнул головой в сторону выхода из парка. — Пойдём, тут прохладно уже.

Я кивнула, не доверяя своему голосу, и шагнула к нему. Савелий что-то хотел сказать — я видела, как у него приоткрылся рот, — но так и не решился. Блондинка потянула его за рукав, и они остались стоять в полутени беседки, а мы с Владимиром пошли прочь, оставляя позади эту неловкую сцену.

Тропинка шуршала под кроссовками, где-то вдалеке кричала ворона, а воздух становился всё прохладнее. Я зябко повела плечами, и Владимир, будто заметив это, стянул с себя футболку, оставшись в лёгкой майке, и накинул её мне на плечи. Ткань пахла спортивным дезодорантом и чем-то нейтральным, совсем не похожим на сладкие ароматы, которые любил носить Савелий.

— Не смотри на меня так, — хмыкнул он, заметив мой удивлённый взгляд. — Это не предложение руки и сердца. Просто замёрзнешь.

Я хотела пошутить, хотела сказать чтонибудь колкое, чтобы вернуть себе ощущение контроля, но вместо этого просто тихо сказала:

— Спасибо.

Владимир кивнул, будто это самое правильное слово на свете, и мы пошли дальше. И пусть я до сих пор не знала, придётся ли мне когда-нибудь «платить» за эту помощь, в тот момент мне было достаточно того, что кто-то просто оказался рядом. И не стал ничего усложнять.

Глава 3

It's a mew dawn

It's a new day

It's a new life for me

And i'm feeling good

«Feeling good» by Muse

— Ты хоть «спасибо» сказала? — Алина Шефнер щёлкнула крышкой термокружки, будто ставя точку в вопросе, и хитро прищурилась. Её горчичная юбка-солнце при каждом движении чуть взлетала, будто сама хотела сбежать из этой суетливой кофейни куда-нибудь на пляж.

Я пожала плечами, пряча улыбку в чашке с каркаде. Горячий терпкий глоток на секунду перекрыл весь этот витающий в воздухе сироп под названием «любовь». А она действительно крутилась тут повсюду, как назойливая мошкара: парочки у окна шептались так, будто открыли секрет вечной жизни; Верочка Андреевна, наша вечная батарейка, сегодня прямо искрилась энтузиазмом — и не просто искрилась, а раздавала розовые платочки-банданы с принтом «love this life», будто это был обязательный аксессуар дня. Даже постоянная клиентка, мама хозяйки, вместо своего вечного классического кофе заказала клубничное капучино — будто решила: «А дайка я сегодня буду другой версией себя».

— Всё страннее и страннее… — снова шепнула я в чашку, не столько Алине, сколько самой себе.

— Я так и не поняла. Он тебе нравится или нет? — не унималась Алина, постукивая ногтем по крышке термокружки. — Ну этот, Черешко. Ты с ним как будто в шахматы играешь: то сближаешься на клетку, то резко назад.

Я вздохнула. Вопрос был простой, а вот ответ — как пытаться поймать дым руками.

— Нравится или не нравится — вот в чём вопрос, — пробормотала я, сама себе усмехаясь. — Если честно, я и сама не пойму. Симпатия? Возможно. Влюблённость? Точно нет. Влюблённой я была давно. Ещё в седьмом или восьмом классе. И, конечно, в Савелия Солнцева.

Алина хмыкнула, будто знала эту историю наизусть.

— Ну, это классика. Первая любовь — она как ожог: вроде уже зажило, а шрам всё равно чувствуется.

Я кивнула. Да, шрам был. И не один.

— А ещё были… ну, вспышки, — продолжила я, подбирая слова, чтобы не звучать как героиня дешёвой мелодрамы. — В те периоды, когда мы с Савой расставались. В выпускном классе, на первом курсе… Первый парень был старше на пару лет, дружил с моим двоюродным братом. Мы часто пересекались в компаниях, и он казался таким взрослым, таким понимающим… Но у нас даже поцелуя не было. Так что огонёк погас быстро, и я снова вернулась к своей «старой личной жизни», будто ничего и не случалось.

Алина слушала, чуть склонив голову, будто раскладывала мои слова по полочкам.

— А второй?

— Второй… — я запнулась, вспоминая. — Мы годами были во френдзоне. Как будто между нами стояла невидимая линия, которую никто не решался переступить. А потом как-то так вышло… То ли гормоны, то ли Венера в Марсе, как ты говоришь… Мы сошлись на первом курсе. Ненадолго. И так же быстро разошлись, снова став друзьями. Будто ничего и не было. Ну, кроме поцелуев и тесных объятий. А потом я снова тянулась к Савелию. Как магнит. Даже когда всё уже трещало по швам.

Алина помолчала, потом тихо спросила:

— И что теперь?

Я посмотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается эта старая, знакомая тяжесть.

— До недавних пор я вообще не могла представить свою жизнь без наших отношений. Мне казалось, что я не умею быть одна. Что мне обязательно нужен кто-то рядом, кто будет моим «покровителем». Даже если это был такой покровитель, как Солнцев. И ещё… мне нужно было о ком-то заботиться, кому-то уделять внимание. Как будто без этого я сама себя теряю.

Алина не стала спорить, не стала говорить «да ты просто привыкла». Она просто кивнула, будто слышала это уже тысячу раз.

— Понимаю. Иногда забота — это способ не чувствовать пустоту.

Я снова вздохнула, чувствуя, как слова становятся легче, когда их произносишь вслух.

— Но вот насчёт Владимира… — я покачала головой. — Нет. Он мне не нравится. Ну, или точно не так, как нравились те мои влюблённости. Это не тот огонь, от которого хочется смеяться и плакать одновременно. Это… другое. Спокойнее. Без этих сумасшедших качелей.

Алина улыбнулась, будто именно этого и ждала.

— Знаешь, иногда «дружба» — это тоже спасение. Просто в другом смысле. Не от одиночества, а от лишнего шума в голове.

Где-то за стойкой бариста звонко щёлкнул капучинатор, кто-то рассмеялся, и этот смех рассыпался по залу, как конфетти. Любовь всё ещё витала в воздухе, но теперь она казалась мне не обязательной, не давящей, а просто частью фона — как музыка в кафе, которую слышишь, но не обязана под неё танцевать.

Я допила остывший каркаде, поставила чашку на стойку и вдруг почувствовала, как плечи опускаются, сбрасывая невидимый груз.

— Ладно, — сказала я, чуть улыбнувшись. — Пусть будет просто дружба. Без драмы. Без ожиданий. И… да, спасибо ему. За тот вечер в парке. За футболку, которую он накинул мне на плечи. За то, что не стал ничего усложнять.

Алина подмигнула, поправляя свою косу:

— Вот и славно. А теперь давай лучше про заказы. У нас ещё три латте и один раф, и если мы не поторопимся, Верочка Андреевна раздаст нам ещё по банданке, и мы будем выглядеть как хиппи-спасатели.

Я рассмеялась, впервые за долгое время искренне, без надрыва. И пошла за Алиной к кофемашине, чувствуя, что день, начавшийся с неловкости и напряжения, наконец выравнивается.

Кафе медленно погружалось в красные оттенки закатного солнца — будто кто-то пролил по стёклам густой вишнёвый сироп. Тени становились длиннее, лампы внутри горели уже не как дополнение, а как необходимость, и даже воздух будто густел от тишины, которая наступает, когда дневная суета наконец выдыхается.

Мы с Алиной стояли у стеллажа с посудой, пересчитывая чашки, когда Верочка Андреевна вдруг замерла у окна, запрокинула голову и выдохнула:

— Какое красивое небо, девочки!

Сегодня она и правда выглядела как ангел — не строгий куратор, не хозяйка, а будто героиня старого доброго фильма: бежевый сарафан в пол струился при каждом движении, а кудряшки, подкрашенные закатным светом, казались почти алыми. Даже макияж был какой-то воздушный, без привычной тяжёлой помады и драматичных стрелок — будто она сама решила стать светлее.

— Под такую природную красоту у меня есть история… — улыбнулась она, и в этой улыбке было столько тепла, что даже усталость от переучёта куда-то отступила.

И она рассказала. Про ту самую лавочку, про «косичку с маком» и американо, про закат, который грел дерево, и про мужчину в винном костюме, который вдруг возник перед ней, как тень, перекрыв строчки детектива. Про бархатный голос, который не резал слух, а обволакивал, про усмешку, про небритость, которая почему-то казалась не небрежностью, а особым шармом. Про то, как они два часа вычисляли убийцу, будто это была самая важная задача в мире. Про пиджак, накинутый на плечи, про фонари, которые зажглись, пока они спорили, и про то, как он проводил её до подъезда — и на этом всё. Никаких номеров, никаких обещаний, никаких «я тебе позвоню». Просто пиджак вернули, а в памяти остался закат и детектив на полке.

Алина слушала, не моргая, а под конец истории, сама того не замечая, сгрызла кончик ногтя — будто пыталась удержать эмоции, которые никак не помещались внутри.

— И вы не пытались его отыскать? Или опросить знакомых? — возмутилась она, будто речь шла о потерянном сокровище, а не о случайной встрече. — Не может быть такого, что был человек — и вот его нет!

Мы впервые видели Верочку Андреевну такой — будто из неё вдруг выглянула та самая двадцатипятилетняя девушка, которая только мечтала о своём кафе. В глазах мелькали кадры той встречи, ресницы трепетали, как крылья бабочки, щёки порозовели, а губы сами растягивались в улыбке, будто она снова сидела на той лавочке и слушала, как незнакомец с бархатным голосом рассуждает, что убийца точно не дворецкий, а садовник.

— На следующий день я уже продумывала с подругой-дизайнером новую концепцию, бегала по книжным, искала самые востребованные романы, — продолжила она, будто перелистывала страницы альбома с воспоминаниями. — Не могла же я назвать кафе просто так. Так и родилось «Любовный роман».

— А как же живой Роман? Он же вам так понравился! — не сдавалась Алина, будто надеялась, что сейчас Верочка Андреевна достанет из кармана телефон и скажет: «А я его нашла!»

Верочка Андреевна чуть наклонила голову, и улыбка стала мягче, но в ней уже не было той юной надежды — только тихая, спокойная мудрость.

— Просто не судьба, Алин. Тем более, откуда нам знать, как он ту встречу видел? Может, ему просто было скучно, и он решил поболтать с девчонкой про книжку. А дома его, скажем, семеро по лавкам ждали.

В кафе повисла тишина — не неловкая, а такая, в которой слышно, как остывает чайник и щёлкает выключатель.

— Как-то слишком печально… — тихо сказала я, сама не зная, о чём больше жалею: о том, что история закончилась так просто, или о том, что иногда жизнь не даёт нам красивых финалов.

Верочка Андреевна понимающе улыбнулась, будто слышала эту грусть не раз.

— Печально — если думать, что это потеря. А если подумать, что это просто кусочек, который дал мне идею… Тогда уже не так горько.

Она объявила смену законченной и обрадовала нас двумя выходными вне очереди — а в сумме получалось целых четыре свободных дня. Сама она собиралась на свадьбу к студенческой подруге и пожелала нам чудесных выходных, будто хотела передать нам часть этого своего лёгкого, предвкушающего настроения.

Когда мы с Алиной наконец вышли на улицу, город уже жил вечерней жизнью: горели вывески, шуршали шины, кто-то смеялся на углу. Закатное солнце догорало где-то за крышами, оставляя после себя розово-фиолетовый след.

— Четыре дня… — протянула Алина, подставляя лицо остаткам тепла. — Можно выспаться, можно объесться пирожными, можно вообще ничего не делать.

Я кивнула, чувствуя, как усталость потихоньку отпускает, уступая место чему-то новому — лёгкой пустоте, в которую можно налить что угодно.

— Или можно просто сходить в парк, сесть в ту беседку и дочитать свой роман, — добавила я. — Пусть там всё закончится хорошо. Хоть где-то.

Алина хмыкнула, легонько толкнула меня плечом.

– А может махнем в клуб в субботу вечером?

Я крутила в пальцах салфетку, сворачивая её в тугой рулон, будто от плотности зависела судьба человечества. Алина смотрела на меня с этим своим фирменным энтузиазмом — будто не в клуб звала, а предлагала спасти мир от скуки, и я была единственным супергероем в радиусе пяти кварталов.

— Ну давай, Дарина, хоть на час! — тараторила она, чуть подпрыгивая на стуле так, что даже чашка с остывшим чаем нервно звякнула. — Там будет не толпа, а атмосфера! Ну, знаешь, такая: все немножко пьяные, немножко счастливые и очень уверены, что прямо сейчас танцуют лучше, чем в клипах Бейонсе. А если совсем не зайдёт — я лично вынесу тебя на руках через сорок минут. Клянусь! На руках, как в романтических фильмах, только без поцелуя в финале.

Я только глаза закатила.

— Алина, я в клубе буду выглядеть как человек, который пришёл проверить, не забыли ли там выключить свет.

Она на секунду замерла, потом хлопнула себя по лбу.

— О! Точно! Ты будешь нашим тайным инспектором по освещению! Мы скажем на входе: «У нас тут спец по лампочкам, пропустите без очереди!» Представляешь, какой у них будет культурный шок?

Я не выдержала и фыркнула.

— Ага. И ещё попрошу показать журнал техобслуживания танцпола.

Алина тут же подхватила игру, заговорив нарочито серьёзным тоном, будто вела переговоры с суровым секьюрити:

— «Добрый вечер, уважаемый охранник. Наша Дарина должна удостовериться, что стробоскоп не представляет угрозы для людей с повышенной тревожностью. Это вопрос национальной безопасности!»

Мы обе захихикали, и напряжение, которое до этого сжимало плечи, наконец ослабло.

— Прости, что не разделяю твой восторг, — сказала я уже спокойнее. — Просто у меня в голове эта картинка: я стою у стены, улыбаюсь из вежливости, а в мыслях только «когда уже можно будет уйти?».

Алина тут же перестала изображать переговорщика, села нормально, подпёрла щёку ладонью и вздохнула с таким драматизмом, будто мы обсуждали не клуб, а закрытие любимого кондитерского.

— Ладно. Без клуба. Но мы же не можем сидеть все выходные дома и смотреть в потолок. Давай придумаем что-то другое. Что тебе хочется? Просто погулять? Съесть самую большую пиццу в городе — такую, чтобы она не влезала в кадр, и мы потом делали вид, что это фотошоп? Покормить уток? Или вообще ничего: взять пледы, сесть на лавочку у кафе и смотреть, как город зажигает фонари.

И тут в голове вдруг всплыла история Верочки Андреевны — про лавочку, закат, спор о детективе.

— Знаешь… — я запнулась, подбирая слова. — Мне бы хотелось чего-то… тихого. Без мигающих огней. Вот как у Верочки тогда: лавочка, кофе, книжка. Или даже без книжки. Просто чтобы не надо было никуда торопиться и ни под кого подстраиваться.

Алина кивнула, будто услышала не отказ, а самую важную истину во вселенной.

— Поняла. Значит, никакой гонки. Никакого «надо обязательно веселиться». Официально объявляю: мы устраиваем «день без мигающих огней». Но! — она подняла палец вверх, как лектор, который вот-вот выдаст главный аргумент. — Чтобы день не был слишком уж «тихим», мы добавим туда один элемент безумия. Например, купим по дороге самое нелепое мороженое, какое найдём. С кукурузными хлопьями. Или с маринованным огурцом. Или вообще без вкуса, но ярко-розового цвета. И будем сидеть в беседке и делать вид, что это деликатес.

Я рассмеялась.

— Ты хочешь, чтобы мы притворялись гурманами по мороженому с маринованным огурцом?

— Именно! — торжественно подтвердила Алина. — Это будет наш секретный ритуал. А если кто-то спросит: «Что вы едите?», мы будем отвечать: «Это эксклюзивная лимитированная серия, её не найти в обычных магазинах».

— А если нас поймают на вранье?

— Тогда скажем, что это социальный эксперимент. Типа «как долго люди готовы кивать и делать вид, что понимают, о чём речь».

Я покачала головой, улыбаясь. С Алиной даже тишина получалась не скучной, а какой-то… занятой. В хорошем смысле.