Боевая целительница в Академии. Вторая книга

Я медленно подошла. Шрамы застарелые, с грубой рубцовой тканью. В моей практике такое уже не лечится – только хирургически иссекать, да и то не факт, что поможет. Но у меня теперь не скальпель, а магия.

Я закрыла глаза, положила ладони на его спину и попыталась найти тот самый внутренний поток. Он откликнулся сразу теплой волной, которая потекла откуда-то из груди в руки.

– Ох, – выдохнул Руди. – Чувствую. Давай, девочка, давай...

Я не знала, что делаю, просто держала руки и позволяла этому теплу течь. Представляла, как разглаживаются старые рубцы, как уходит боль, как ткани становятся эластичными и живыми, как будто я не швы накладываю, а рисую здоровье.

Через минуту меня начало пошатывать. В глазах потемнело.

– Хватит! – рявкнул Руди, стряхивая мои руки. – Хватит, сказал! Ты сейчас в обморок упадешь, а мне тебя тащить?

Я опустилась на землю, тяжело дыша. В голове шумело, руки дрожали. Но Руди сидел удивительно прямо и осторожно поводил плечами.

– Зараза, – проворчал он тихо. – Уже лет десять так не мог спину разогнуть. А ты...

Руди обернулся и посмотрел на меня. Взгляд у него показался мне странным – смесь удивления, жадности и чего-то похожего на надежду.

– Ты даже не представляешь, сколько ты теперь стоишь, девочка, – прошептал он. – И, надеюсь, никогда не узнаешь на своей шкуре.

– Почему? – спросила я, все всё еще пытаясь отдышаться.

– Потому что те, кто узнают, обычно долго не живут. Или живут, но в золотой клетке, где даже в туалет без охраны не сходят.

Я промолчала. Но внутри поселился холодок. Кажется, моя вторая жизнь будет еще интереснее, чем первая.

Глава 2. Первый пациент

Когда мне стало легче, я еще немного подержала руки на спине наставника. Совсем чуть-чуть, Руди следил, чтобы я не вырубилась снова. Но даже эти минуты дали результат: он двигался заметно легче, морщился меньше, и в глазах появилось что-то живое.

– Хватит, – остановил он меня, когда я в очередной раз потянулась к нему. – Хватит, я тебе говорю. Идем.

Мы прошли вдоль реки еще немного, и он откопал еще один схрон. Последний, как оказалось. Под камнями лежала пара медяков, дубовая горбушка и жестяная кружка с почти дырявым дном, которую он всё равно бережно завернул в тряпку.

– Всё, – проворчал Руди, пряча монеты в карман. – Заначки кончились. Дальше будем жить тем, что заработаем. Или сдохнем.

– Оптимистично, – буркнула я.

– Реалистично, – поправил он.

С этими словами мы двинулись к городу.

Город назывался как-то невыговариваемо, я даже не пыталась запомнить. Для меня он стал просто первый город в новой жизни.

Руди перед входом схватил меня за плечо и зашипел в ухо:

– Молчи. Поняла? Вообще, молчи. Рот открываешь, только если я скажу. Ходишь рядом, глаза в пол, ни на кого не смотришь, никому не улыбаешься, никому не помогаешь. Ты моя глухонемая племянница. Поняла?

– Поняла, – кивнула я.

– Молчать – значит молчать! – рявкнул он. – Даже не кивай, когда разговариваю.

Я закатила глаза, но спорить не стала. В конце концов, он тут местный, ему виднее.

Город оказался неожиданно большим. Узкие улочки, каменные дома в два-три этажа, вонь от помоек, крики торговцев, грязь под ногами – классическое средневековье, которое я тысячу раз видела в кино. Но в кино оно как-то романтичнее выглядело, а на деле просто воняло.

Руди уверенно вел меня куда-то, изредка останавливаясь и приглядываясь к прохожим. Он кого-то искал или высматривал. Я молчала, как велено, но краем глаза отмечала всё: где стоят стражники, какие улицы оживленнее, откуда пахнет едой.

Сначала он зашел к какому-то торговцу, и на все наши медяки купил две буханки хлеба. Черствого, подгоревшего, но хлеба. Я сглотнула слюну, но Руди тут же запихнул буханки в карманы своего балахона.

– Не здесь, – буркнул он. – Потом.

Мы пошли дальше. Я уже начала подумывать, что он просто водит меня кругами, когда он остановился у покосившегося дома на окраине и постучал в дверь.

Дверь открыла изможденная женщина с красными глазами.

– Чего надо? – спросила она без интереса.

– Слышал, у тебя дитя болеет, – начал Руди голосом, каким цыгане заговаривают зубы на вокзалах. – Дай посмотрю. Я знающий, по дешевке лечу. Если не поможет – не возьму ничего. А если поможет – договоримся.

Женщина посмотрела на него с сомнением. Еще бы – оборванец с длинной бородой, сзади девчонка такая же оборванная. Но, видимо, отчаяние пересилило.

– Заходи, – махнула она.

Внутри пахло болезнью. Тем кислым, тяжёлым запахом, который я за сорок лет научилась различать за версту. Запах пота, несвежего белья и застоявшейся мокроты.

На топчане в углу лежал мальчик лет семи-восьми, худой до прозрачности, с лихорадочным румянцем на щеках. Он кашлял сухо, надрывно, до хрипов в груди.

– Давно болеет? – спросил Руди.

– Вторую неделю, – всхлипнула женщина. – К лекарю ходили, всех денег лишились, а ему всё хуже. Говорят, не жилец.

Я подошла ближе. Руди дернулся, словно хотел меня остановить, но я уже смотрела на мальчика и слушала его дыхание. Одышка. Бледность. Потливость. Кашель сухой, приступообразный. Температура наверняка высокая. И этот запах...

– Воды и тряпок, – приказала я тихо, но твердо, обращаясь к женщине. – Чистых. Быстро.

Женщина метнулась выполнять, даже не удивившись, что заговорил ребенок. Руди бросил на меня уничтожающий взгляд, но я проигнорировала.

Как только принесли воду и какую-то относительно чистую холстину, я разорвала ткань на полосы и быстро соорудила себе повязку на лицо, закрыв рот и нос. Потом протянула такой же кусок Руди.

– Надень, – потребовала я.

– Чего? – опешил он.

– Это заразно, – пояснила я, уже склоняясь над мальчиком. – Воздушно-капельным путем передается. То есть, если он кашляет, а ты дышишь, то заболеешь тоже.

Руди, к его чести, сообразил быстро, переспрашивать не стал, просто нацепил повязку так же, как я.

Я осторожно ощупала мальчику шею – лимфоузлы увеличены. Посмотрела цвет кожи, заглянула в рот, послушала дыхание, приложив ухо к груди. Влажные хрипы в нижних отделах легких, ослабленное дыхание справа. Температура явно высокая, но градусника нет. Кашель мучительный, с трудноотделяемой мокротой. Мокрота – вот что важно. Если она с кровью, тогда совсем плохо.

– Давно кашляет? – спросила я у женщины. – Дней пять? Температура держится постоянно или скачет? Ночью потеет?

– Изначально он просто кашлял, думали, простуда, – запричитала женщина. – А потом температура поднялась и уже не падает. Худеет, сил нет. А ночью... ночью мокрый весь просыпается, хоть выжимай.

Я выпрямилась. Картина складывалась классическая. Либо запущенная пневмония, либо туберкулез. Скорее первое.

– Ты что-то поняла? – тихо спросил Руди, подойдя ближе, но повязку не снимал.

– Почти, – так же тихо ответила я. – Нужно подумать.

Я положила руки на грудь мальчика. Не для магии – пока просто для концентрации. Но тепло внутри отозвалось само, потекло в ладони, а оттуда – в ребенка. Я не стала сопротивляться. Пусть течет. Главное – не переборщить, как со спиной Руди.

Минута, другая. Я почувствовала, как магия уходит в легкие, как что-то там меняется. Но это всего лишь капля в море. Чтобы вылечить пневмонию, явно нужно больше, а лучше – антибиотики. А у меня только руки и непонятная сила.

– Хватит, – услышала я голос Руди. – Ты зеленая уже. Отходи.

Я убрала руки и чуть не упала. В глазах потемнело, пришлось опереться на стену. Но мальчик... мальчик дышал ровнее. Кашель прекратился, он открыл глаза и посмотрел на меня осмысленно.

– Мам, – прошептал он. – Есть хочу.

Женщина разрыдалась.

Руди мгновенно взял ситуацию в свои руки:

– Мы сделали, что смогли, – проговорил он женщине, подхватывая меня под локоть и таща к выходу. – Завтра зайдем, проверим. Если полегчает, готовь деньги. Немного, посильно. А пока не радуйтесь раньше времени.

И мы вышли.

Руди тащил меня быстро, почти бегом, сворачивая в какие-то подворотни, пока не вывел к реке, подальше от города. Там он, наконец, содрал с лица повязку и уставился на меня.

– Что за ерунда? – спросил он, тяжело дыша. – Что за маска? Ты чего творишь? Что за странные слова – «воздушно-капельным путем», «пневма… что-то»? Ты вообще кто?

Я смотрела на воду и собиралась с мыслями. Руди стоял напротив и сверлил меня взглядом.

– Ну? – жестко поторопил он. – Я жду. Рассказывай, кто ты такая, откуда знаешь такие слова, и почему я должен рисковать своей шкурой, таская тебя за собой?!

Я усмехнулась. Шестьдесят два года жизни, сорок из них в медицине, работа с людьми, когда за смену приходилось отбиваться и от пациентов, и от их родственников, и от начальства.

И этот оборванец думает, что меня можно взять на понт?

– Слушай сюда, Руди, – сказала я спокойно. – Ты хотел правду? Получишь. Но сразу предупреждаю: информация секретная, и, если ты решишь, что меня выгоднее сдать или продать, я найду способ сделать так, что ты об этом пожалеешь. Я не девочка для битья. Я пережила столько, что тебе и не снилось. Поэтому сиди и слушай, а вопросы задашь потом.

Он опешил. Видимо, не ожидал такого тона от «ребенка». Ну и правильно, пусть привыкает.

– Меня зовут Эльза, – начала я. – Шестьдесят два года. Бывшая медсестра, сорок лет стажа. Трижды пыталась стать врачом, но не сложилось – сначала семья, потом дети, потом муж, который решил, что его карьера важнее. Всю жизнь я заботилась о других, а когда рухнула с инфарктом прямо на улице, рядом никого не оказалось. Умерла я там, под забором, одна. И это, между прочим, очень отрезвляет.

Руди слушал, не перебивая. Глаза у него стали круглыми.

– А потом я очнулась здесь. В этом теле. Что это – переселение душ, божья воля или глюки умирающего мозга? Понятия не имею. Но факт остается фактом: я помню свою прошлую жизнь в другом мире, где магия встречается только в сказках. Помню каждую болезнь, которую видела. Помню, как лечить пневмонию, как отличить туберкулез от бронхита, как делать искусственное дыхание и останавливать кровотечение. И да, я знаю, что такое воздушно-капельный путь, антибиотики и личная гигиена. У вас тут магия, а у нас медицина, бесполезная в этом мире, потому что лекарств нет, но голова у меня всё еще работает.

– И давно ты здесь? – спросил он хрипло.

– Неделя примерно. Очнулась под забором, чуть не сдохла с голоду, украла булку, попала в тюрьму, прицепилась к тебе. Дальше ты знаешь.

– И много ты умеешь? Этой твоей медицины, – он запнулся.

– Я медсестра, – ответила я. – Я сорок лет видела, как заживают раны. Как срастаются кости. Как организм борется с инфекцией. Ваша магия – это просто инструмент. Как скальпель или игла. Я не знаю, как она работает технически, но я знаю, какой должен быть результат. И это, кажется, важнее.

Я посмотрела на него в упор.

– Теперь твоя очередь. Ты хотел правду – ты ее получил. Вопрос в том, что ты с этой правдой будешь делать? Продать меня? Так попробуй сначала – я тебе так спину поправлю, что ты вообще встать не сможешь. Сдать властям? А кто поверит бомжу с длинной бородой, который утверждает, что нашел переселенку душ? Оставить при себе? Вариант разумный. Я тебя лечу, ты меня прикрываешь. Мы друг другу нужны.

Руди молчал долго, смотрел то на меня, то на реку, а потом вдруг усмехнулся:

– А ты зубастая. В тюрьме сидела тише воды, ниже травы. Прикидывалась?

– Прикидывалась, – кивнула я. – В тюрьме надо быть тихой, пока не поймешь, кто тут главный. Я поняла. Теперь разговариваем по-честному.

– И что, не боишься, что я тебя прямо сейчас... – он не договорил, но жест вышел красноречивый.

– Боюсь, – честно ответила я. – Но, если ты решишь меня убить, – значит, я в тебе ошиблась. А я в людях редко ошибаюсь. Слишком долго с ними работала. Ты, Руди, злой, битый, усталый, но не подлец. Подлецы в тюрьме себя так не ведут. Они других топят, чтобы выжить, а ты просто играл на публику, чтобы получить лишний кусок. Это разные вещи.

Руди долго смотрел на меня, потом вдруг расхохотался:

– Ну и дела! Ко мне в клетку подкинули не просто лекарку, а бабку с яйцами из другого мира! И что мне теперь с тобой делать?

– Я же предложила: работать вместе, – пожала я плечами. – Ты местный, знаешь расклады. Я умею лечить и немного шарю в людях. Давай придумаем, как на этом заработать, и перестанем жрать сухари у реки.

Руди достал из кармана вторую буханку, разломил и половину протянул мне.

– Ладно, – хмыкнул он. – Допустим, я поверил. Тогда объясни, умная ты моя, что делать с тем пацаном? Идти туда завтра или сваливать, пока не подхватили заразу?

– Идти, – ответила я, принимая хлеб. – Во-первых, я обещала. Во-вторых, если он умрет, а мы не попробовали помочь, то совесть потом грызть будет. В-третьих, если вылечим, то у нас будут деньги и, возможно, благодарные клиенты. А в-четвертых... – я усмехнулась, – я сорок лет работала с заразными больными и редко заражалась, потому что знаю технику безопасности. Маски, мытье рук, проветривание. Научу тебя. Не помрешь.

– А если твоя магия не сработает? – прищурился он.

– Значит, будем думать дальше, – отрезала я. – Я привыкла решать проблемы по мере их поступления. Пациент есть – надо работать. А бояться и ныть – это не ко мне.

Руди покачал головой, но в глазах у него появилось что-то похожее на уважение.

– Ладно, – проворчал он. – Завтра пойдем. А сейчас жри давай и отдыхай. Завтра тяжёлый день будет.

Я откусила хлеб и улыбнулась своим мыслям: «Ну что ж, похоже, мы договорились. Старый битый маг и старая битая медсестра в детском теле. Определенно, это будет веселая команда».

Глава 3. Пациенты

На следующий день я подлечила мальчика. Не чудом, конечно, – пневмонию за день не вылечишь даже магией. Но температура спала, кашель стал влажным и продуктивным, а мальчишка впервые за месяц стал румянее. Мать рыдала и рвалась отдать последнее.

Последнего у них нашлось немного. Десять медяков, краюха хлеба, старая, но чистая рубаха, которая мне оказалась велика размера на три, да пара луковиц.

– Берите всё, – всхлипывала женщина. – Люди добрые, берите, я ж всю жизнь молиться буду...

Руди поморщился, но добро взял.

А потом, когда мы уже выходили, женщина вдруг схватила его за рукав:

– Погодите! Я ж соседям расскажу! У нас тут Марфа с дочкой мается, третью неделю девочка не встает, и кузнец, у него нога загноилась, и старая Агата совсем плоха...

– Хорошо, но только проверенным рассказывай! – рявкнул Руди, но, похоже, стало уже поздно.

На следующий день, когда мы снова пришли к мальчику, у входа нас уже ждали. Человек пять. Кто с надеждой, кто с любопытством, а кто и с подозрением.

– Слышал я, лекарь тут появился, – прогудел мужик с перевязанной рукой. – Задешево лечит. Ну-ка, глянь мою руку.

Я внутренне вздохнула. Началось.

Я работала быстро, четко, по-медицински: гнойную рану промыла (хорошо, что в доме нашелся спирт), обработала, наложила повязку, велела прийти завтра. Девчонку с аллергической сыпью осмотрела, полечила магией и рассказала, что это реакция на какую-то еду, посоветовала подумать, что необычного ели, и больше такого девочке не давать. Старухе с больными суставами просто подержала руки, магия сама потекла, облегчая боль.

К вечеру четвертого дня у дома первого пациента, импровизированного «приёмного покоя», собиралось уже человек по десять. Я работала, как заведенная, Руди стоял на стреме и отгонял совсем уж настырных.

А на пятый день пришел тот самый разговор, которого он боялся.

– Слышь, Руди, – окликнул его мужик, которого я подлечила пару дней назад. – А ты ж вроде воздушник, я тебя помню, ты в отряде Бородача ходил лет десять назад. Какой из тебя лекарь? Откуда у тебя девка эта?

Руди внутренне похолодел, но вида не подал.

– Ученица, – буркнул он. – Талантливая. Я ее учу, она мне помогает. Много знаю, научился, пока путешествовал, сам понимаешь.

Мужик посмотрел с сомнением, но отстал.

Однако вечером того же дня Руди отвел меня в сторону и шепнул коротко:

– Сматываемся. Сегодня же ночью.

– Что случилось? – я сразу включилась, по глазам прочитала – дело серьезное.

– Меня узнали. Воздушника, а не лекаря. Если начнут копать, быстро поймут, что ты лечишь сама. А тогда... – он махнул рукой. – Сама знаешь. Либо украдут, либо заставят работать на кого-то, либо убьют, чтобы другим не досталась. У нас нет крыши, Эльза. Нам нельзя светиться.

– Согласна, – кивнула я без лишних слов. – Собираемся.

За пять дней мы накопили немного. Но самое ценное в другом: старые вещи, которыми расплачивались благодарные бедняки. Две почти целых сумки, заштопанный теплый плащ, пара сменных портянок и даже почти новые башмаки, в которые мне пришлось напихать тряпок, но всё равно лучше, чем босиком.

Я свои «гонорары» тратила с умом. Перед побегом мы заскочили на рынок.

– Дайте мне расческу. Самую дешевую, но с частыми зубьями. Спирт. Нет, не питьевой, а тот, который для чистки ран. Вот этот, в мутной бутылке. Иголки. Десять штук, самых тонких. Нож – вот этот, маленький, видите, тонкое лезвие? И ткань. Белую. Самую простую, но чистую. Два метра.

Руди смотрел на это с непередаваемым выражением лица.

– Ты зачем спирт купила? Пить будешь?

– Дезинфицировать, – буркнула я, пряча покупки в сумку. – Инструменты. Раны. Руки. В вашем мире грязь – главный убийца, Руди. Если я буду лечить грязными руками, пациенты будут дохнуть от заражения, а не от болезней. А мне репутация нужна.

– А иголки?

– Раны зашивать. Тонкие – чтобы шрамов меньше оставалось. В моём мире этим хирурги занимаются. Теперь буду я.

– А ткань?

– Бинты, – вздохнула я. – Повязки. Маски. Перевязочный материал. Ты, вообще, представляешь, что такое медицина без расходников?

Руди не представлял, но спорить перестал. После того, как он своими глазами видел, как я промыла гнойную рану, зашила ее, обработала этим самым спиртом, и рана на следующий день начала затягиваться без обычного в таких случаях воспаления, – он с готовностью признал, что в моих странностях есть смысл.

Ночью мы шли вдоль реки вверх по течению, подальше от города, подальше от лишних глаз. Шли молча, каждый думал о своем.

На рассвете остановились на привал. Руди развел костер, я достала хлеб и кусок вяленого мяса – роскошь, которую мы позволили себе только сегодня, когда опасность осталась позади.

– Долго нам так кочевать? – спросила я, жуя мясо. – Я, конечно, понимаю, что светиться нельзя, но вечно бегать – тоже не вариант.

– Вариант, – усмехнулся Руди. – Пока ты не научишься за себя постоять. И пока я не наберу силу.

Он пошевелил плечами, довольно крякнул.

– Спина почти не болит. Магия потихоньку возвращается. Еще пара недель таких подкормок от тебя – и я смогу нормально драться. Тогда уже не так страшно будет.

– А пока?

– А пока – лес, – Руди кивнул на темную стену деревьев впереди. – Сейчас начало лета. В лесу можно прожить. Охота, рыбалка, грибы-ягоды. Заодно поучишься.

– Чему? – удивилась я.

– Многому, – он посмотрел серьезно. – Ты меня лечишь, я тебя учу. Взаимовыгодно. Расскажешь мне про вашу медицину всё, что знаешь. Про то, как раны зашивать, про эту... дезинфекцию, про то, как болезни определять. Это ж золото, Эльза. Если я буду знать хотя бы десятую часть того, что знаешь ты, я смогу притворяться лекарем, пока ты лечишь по-настоящему. И нас не спалят так быстро.

– А ты меня чему научишь? – прищурилась я.

– Всему, – усмехнулся он. – Магия у тебя есть, но пользоваться ею ты не умеешь. Я научу. Лес научу понимать. Драться, если придется. В твоем мире ты была старая и больная, в этом – молодая и сильная. Пора учиться этим пользоваться.

Я задумалась. А ведь он прав. Прошлую жизнь я прожила слишком просто, работала медсестрой и всю себя посвятила семье. Даже вспомнить особо нечего. Здесь есть шанс стать кем-то другим. Тем, кто не просто помогает, а реально меняет жизнь. Тем, кого нельзя продать или украсть, потому что сама кого хочешь продам.

– Договорились, – согласилась я, протягивая руку. – Ты меня учишь своему, я тебя – своему. И никаких «я наставник, ты подопечная». Мы партнеры. Идет?

Руди посмотрел на тонкую детскую руку, потом в глаза – взрослые, колючие, с прищуром – и рассмеялся.

– Идет, – хмыкнул он, пожимая руку. – А ты действительно та еще баба, Эльза. Хорошо, что ты мне под ноги тогда бросилась.

– А то, цени это, – фыркнула я.

С первыми лучами солнца мы поднялись и пошли к лесу.

Впереди лето, полное неизвестности, опасностей и, может быть, первых настоящих побед.

Глава 4. Лес

Мы пошли в лес, который знал Руди. Там нашли заброшенную хижину. Она оказалась старой, покосившейся, но после ночевок на голых камнях у реки она казалась мне пятизвёздочным отелем. Крыша кое-где дырявая, пол проваливался, зато есть печь, пара глиняных горшков; ржавый нож, оставленный прежним хозяином; и даже пучки старых трав под потолком – пересохшие, но Руди определил, что это: полынь, тысячелистник, еще что-то, чему я не знала названия.

– Жить можно, – объявил Руди, обводя взглядом наше новое жилье. – Тут главное – печь. Ночью бывало холодно.

Я уже хотела спросить про дрова, но он вышел наружу и через минуту вернулся с охапкой сухих веток.

Маг воздуха – таскать дрова даже руками не надо, воздушным потоком подхватил и нес перед собой.

– Красиво, – признала я.

– Учись, – усмехнулся он.

В первую же ночь я поняла, почему хижина стояла пустая. За стеной кто-то сопел, чавкал, царапался. Я не спала, вцепившись в нож.

Утром Руди осмотрел окрестности и довольно хмыкнул:

– Повезло нам. Тут ёжик-скунс живет.

– И чем это повезло? – не поняла я.

– Он тут живет давно, значит, территорию метит. Хищники его запах знают и обходят стороной. Это наша бесплатная сторожевая собака. Кормить не надо, только не злить.

Я выглянула в щель. В кустах мелькнуло что-то полосатое, сердитое и явно недовольное нашим присутствием.

– А если он нас злить будет?

– Не будет, если мы его не тронем. Будем соседями.

***

Первую неделю мы просто осваивались. Руди больше лежал – я водила руками над его спиной, гоняла тепло, и он потихоньку оживал. Меньше морщился, начал двигаться еще свободнее.

– Есть хочу, – заявил он на третий день. – И мясо.

– Я тоже хочу. И что?

– Ловить надо. Но лес ты не знаешь, я слабый. Если на хищника нарвемся – не отобьемся.

– И что предлагаешь?

Он хитро прищурился и кивнул в сторону кустов, где обитал наш полосатый сосед:

– Надо попросить Вонючку о помощи.

– Ты серьезно?

– Вонючка, – объяснил Руди, – если разозлится, стреляет вонючей струей. Запах такой, что звери за версту обходят. Если мы этим провоняем, то хищники к нам не сунутся. Сможем ходить по лесу, ставить ловушки, собирать травы, пока я в норму прихожу.

– И как мы заставим его в нас стрельнуть?

– Разозлим. Немножко.

Выглядело это комично, как какое-то цирковое выступление. Мы подкрались к норе, Руди ткнул туда палкой, палка ткнула в ответ, потом чуть не вылетела из рук. Вонючка выскочил, зафыркал, замахал хвостом, я для убедительности зашипела, он посмотрел на нас, как на идиотов, и стрельнул, прямо в нас.

Я думала, что умру. Воздух стал желтым и плотным. Глаза слезились, горло драло так, что дышать невозможно. Мы бежали, кашляя и матерясь, подальше от места преступления.

– Твою ж дивизию! – орала я, вытирая слёзы рукавом. – Ты чего наделал?!

– Всё по плану, – прохрипел Руди, тоже вытирая глаза. – Теперь мы в безопасности.

– Мы воняем, а не в безопасности!

– В лесу это одно и то же! – кричал он, роняя крокодильи слёзы.

***

Он оказался прав.

В следующие дни мы ходили по лесу, и звери реально шарахались. Зайцы убегали, не дожидаясь, пока мы приблизимся, птицы срывались с веток, а однажды я видела в кустах чью-то морду – то ли лисы, то ли кого покрупнее, которая понюхала воздух и мгновенно исчезла.

– Работает, – довольно заметил Руди.

Днем мы охотились, вернее, ставили ловушки и проверяли их. Руди учил меня всему, что знал сам.

– Смотри, – говорил он, приседая у тропы. – Это заячий след. Видишь, как отпечатался? Он тут прошел ночью, спешил, значит, где-то рядом его нора.

Он показывал, как читать следы, как определять по помёту, когда здесь проходило животное, как ставить силки так, чтобы поймать зайца, но не привлечь более крупного хищника.

– В лесу главное – голова, – говорил он. – Сила – это хорошо, но сила без головы долго не живет.