Дневник обманутой жены

Он заметает следы.

Я кладу телефон на место и смотрю в окно. Дождь кончился. Небо чистое, звездное. Красиво. Только внутри у меня теперь не звезды, а черная дыра.

Среда. 9:00 утра.

Работа отвлекает. Слава богу, работа отвлекает. Сегодня мы гуляем с детьми в парке. Осень, листопад, дети собирают букеты из желтых листьев. Я помогаю, подсказываю, слежу, чтобы никто не убежал далеко.

Мой телефон звонит. Ира.

— Свет, привет! Как ты?

— Нормально. На работе.

— О, извини, отвлекаю. Давай вечером встретимся?

— Давай. Во сколько?

— В семь. В нашем кафе.

— Договорились.

Я отключаюсь и улыбаюсь. Ира — единственный человек, кроме мамы, с кем я могу быть собой. Не притворяться, не улыбаться, не играть.

19:00 вечера.

Кафе "Встреча". Мы сидим за столиком у окна, пьем кофе, едим пирожные. Ира слушает мой рассказ про Алину.

— Думаешь, врет?

— Уверена.

— И что будешь делать?

— Ничего. Пока ничего. У меня теперь работа, свои деньги, своя жизнь. Если он хочет играть в прятки — пусть играет.

— Ты изменилась, — говорит Ира. — Стала жестче.

— Жизнь заставила.

— Это хорошо. Мне всегда казалось, что ты слишком мягкая. Тебя любой обидеть мог.

— Больше не сможет, — усмехаюсь я.

Мы болтаем еще час. О всякой ерунде, о фильмах, о мужчинах. Ира рассказывает про нового ухажера, я смеюсь над ее историями. На какое-то время я забываю, что моя жизнь — это поле боя.

В 21:00 мы расходимся. Я еду домой.

21:40 вечера.

Дома темно. Дети спят. Саша сидит на кухне, пьет чай. Смотрит на меня, когда я захожу.

— Где была?

— С Ирой встречалась, — раздеваюсь, вешаю куртку. — Я говорила.

— А, да. Забыл.

Прохожу на кухню, сажусь напротив. Молчим.

— Свет, — говорит он. — Ты какая-то отстраненная в последнее время. Все нормально?

— Нормально, Саш. Просто устаю на работе.

— Может, не надо работать? Я же обеспечиваю.

— Я хочу работать.

— Зачем?

— Чтобы быть независимой.

Он смотрит на меня долго, внимательно. Что-то просчитывает в голове.

— От кого независимой? От меня?

Я смотрю ему прямо в глаза.

— От обстоятельств, Саш. От жизни. На всякий случай.

— На какой случай?

— На всякий. Вдруг что-то случится.

— Что может случиться?

Я пожимаю плечами.

— Всякое может. Война, потоп, конец света.

Он усмехается.

— Ты странная стала.

— Я всегда была странная. Просто ты не замечал.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах — тревога. В моих — спокойствие. Я больше не боюсь. Это странное, но приятное чувство.

Четверг. 10:00 утра.

Звонит Елена Петровна.

— Светлана, доброе утро. Я подготовила документы. Нужно встретиться, обсудить стратегию.

— Хорошо. Когда?

— Завтра в 11 сможете?

— Смогу. У меня сменный график.

— Отлично. Жду.

Я кладу трубку и смотрю на телефон. Завтра. Еще один шаг к свободе.

Пятница. 11:00 утра.

Я сижу в кабинете адвоката. Передо мной кипа бумаг. Елена Петровна объясняет, что к чему.

— Это заявление о расторжении брака. Это опись совместно нажитого имущества. Это ходатайство о взыскании алиментов. Это запрос в налоговую о доходах мужа.

— Много всего.

— Много. Но все необходимо. Когда будете готовы подавать?

— Я не знаю. Еще не решила.

— Понимаю. Решение должно созреть. Но помните: чем дольше тянете, тем больше он может вывести активов. Особенно если почувствует опасность.

— Он уже почувствовал. Алина «уволилась». Чистит переписки.

— Значит, время работает против вас. Решайтесь.

Я киваю. Беру документы. Выхожу на улицу.

Стою, смотрю на серое небо. В руках папка с моим будущим. Стоит только подписать — и начнется война.

Я не готова. Пока не готова.

16:00 дня.

Я забираю детей от мамы. Катя сегодня именинница у подруги в садике, поэтому она в красивом платье и с бантиками. Коля ревнует — ему тоже хочется бантик.

— Мальчики не носят бантики, — объясняет Катя.

— А я буду носить! Я принц!

— Принцы носят короны, а не бантики.

— Тогда купи мне корону!

Я слушаю их перепалку и улыбаюсь. Домашние разборки — лучшее лекарство от взрослых проблем.

19:30 вечера.

Саша приходит рано. Даже очень рано — в половине восьмого. С цветами, с шампанским, с коробкой конфет.

— Что за повод? — удивляюсь я.

— Просто захотелось сделать тебе приятно, — он обнимает меня, целует. — Мы так редко бываем вдвоем.

— Дети не спят еще.

— Уложим — и посидим.

Я смотрю на него. Что он задумал? Задабривает? Искупает вину? Или просто соскучился?

Мы укладываем детей. Коля сегодня долго не засыпает, просит сказку, потом воду, потом еще сказку. Саша терпеливо сидит с ним, читает, успокаивает. Хороший отец. Черт бы его побрал.

В 21:30 мы наконец сидим на кухне. Шампанское открыто, конфеты на тарелке. Он поднимает бокал.

— За нас, Света. За нашу семью.

— За нас, — эхом отзываюсь я.

Мы пьем. Он смотрит на меня.

— Я хочу извиниться, — говорит он.

Сердце пропускает удар.

— За что?

— За то, что мало уделял тебе внимания. Работа, заботы, вечная спешка. Я забыл, какая ты красивая. Какая ты у меня замечательная.

Я смотрю в его глаза. Они честные. Искренние. Как у того Саши, который когда-то кормил меня круассанами.

— Саш...

— Нет, дай договорить. Я понимаю, что был не прав. Что ты заслуживаешь большего. И я хочу это исправить. Правда хочу.

Он берет мою руку.

— Давай начнем сначала? Забудем все плохое, все обиды. Просто будем жить. Любить друг друга. Как раньше.

У меня внутри все переворачивается. Часть меня — та, глупая, любящая — хочет закричать: «ДА! Давай забудем! Давай начнем сначала!»

Но другая часть — холодная, злая, наученная опытом — шепчет: «Он врет. Он всегда врет. Где она сейчас, твоя Алина? Уволилась? Или просто залегла на дно?»

Я молчу. Слишком долго молчу.

— Свет? — он смотрит встревоженно. — Ты чего?

— Саш, — говорю я тихо. — Ты правда хочешь начать сначала?

— Правда.

— Тогда скажи мне одну вещь. Честно. Кто такая Алина?

Он бледнеет. Мгновенно, на глазах. Краска отливает от лица.

— Что?

— Алина. Продавщица. Которая уволилась. Кто она тебе?

Пауза. Длинная, тяжелая, как бетонная плита.

— Продавщица, — говорит он. — Я же объяснял.

— Саша, не ври мне. Я знаю про квартиру. Я знаю про красное белье. Я знаю про ваши встречи, пока я была «у мамы». Я знаю все.

Он смотрит на меня. В глазах — ужас. Настоящий, животный ужас.

— Света... — голос срывается. — Света, прости...

— Ты спишь с ней?

Молчание. Потом тихое:

— Да.

Стекло. То самое, о котором говорила Ира. Ваза, которую разбили. Я слышу звон осколков в своей голове. Слышу, как разлетается вдребезги все, что было у нас за пять лет.

— Света, прости меня, — он тянется ко мне. — Я дурак, я идиот, это было ошибкой, я люблю только тебя...

— Не трогай меня, — говорю я тихо.

— Света...

— НЕ ТРОГАЙ!

Я вскакиваю. Бокал падает на пол, разбивается. Шампанское растекается по линолеуму. Как моя жизнь.

— Света, пожалуйста...

— Сколько? — спрашиваю я. Голос чужой, не мой.

— Что?

— Сколько это длится?

Он молчит.

— Сколько?!

— Три месяца, — шепчет он.

Три месяца. Три месяца лжи. Три месяца красного белья и «скучаю, зайка». Три месяца, пока я растила детей, варила ужины, ждала его по ночам.

— Света, я все исправлю. Клянусь. Я порву с ней. Она уже уволилась. Мы уедем, начнем новую жизнь...

— Замолчи, — я смотрю на него и вижу чужого человека. — Просто замолчи.

Я выхожу из кухни. Иду в спальню. Закрываю дверь. Сажусь на пол, прислоняюсь спиной к кровати.

Слез нет. Только пустота и звон разбитого стекла.

Из-за двери доносится его голос. Он что-то говорит, просит, умоляет. Я не слышу слов. Слышу только звон.

Стекло. Вся моя жизнь теперь — разбитое стекло. И я не знаю, можно ли его собрать.

И главное — хочу ли я его собирать.

Глава 10. Три месяца

Пятница. 23:45 ночи.

Я сижу на полу в спальне. За дверью — он. Его шаги, его голос, его мольбы. Я слышу каждое слово, но они проходят сквозь меня, как сквозь пустоту.

— Света, открой, пожалуйста. Давай поговорим. Света...

Я смотрю на свои руки. Они трясутся. Мелко, противно, неудержимо. Сжимаю их в кулаки — не помогает.

Три месяца. Три гребаных месяца.

Я вспоминаю все, что было за это время. Все ночи, когда я ждала его с ужином. Все утра, когда находила на столе круассаны и верила, что это любовь. Все разы, когда мы занимались сексом, а он, наверное, представлял её.

Меня тошнит.

Я встаю, иду в ванную, сгибаюсь над унитазом. Желудок пуст — не ела с утра. Меня рвет желчью. Горькой, как вся моя жизнь сейчас.

— Света! — он стучит в дверь ванной. — Света, тебе плохо? Открой!

— ОТСТАНЬ! — ору я так, что голос срывается на хрип.

Тишина. Потом его шаги — отходит.

Я умываюсь холодной водой. Смотрю в зеркало. Лицо белое, глаза красные, губы, искусанные в кровь. Страшная. Чужая.

— Ну что, Света, — шепчу я себе. — Дождалась. Узнала правду. И что теперь?

В дверь снова стучат.

— Свет, пожалуйста, выйди. Я все объясню. Это была ошибка. Она ничего не значит.

Я открываю дверь. Стою на пороге ванной, смотрю на него. Он бледный, растрепанный, в глазах паника. Красивый. Родной. Чужой.

— Ничего не значит? — переспрашиваю я. Голос хриплый, чужой. — Три месяца трахаешь продавщицу, покупаешь ей красное белье, снимаешь квартиру, называешь «моя девочка» — и ничего не значит?

Он отшатывается, будто я ударила.

— Откуда ты...

— Я все знаю, Саша. Все. Каждый ваш разговор. Каждую встречу. Каждый подарок. Ты думал, я слепая? Думал, я буду вечно сидеть дома и ничего не замечать?

— Света, прости меня. Я дурак, я идиот, я...

— Да, ты идиот! — кричу я. — Ты идиот, если думал, что это сойдет тебе с рук! Ты идиот, если считал, что я заслуживаю такого отношения!

Он делает шаг ко мне. Я отступаю.

— Не подходи.

— Света, я люблю тебя. Только тебя. Она была просто... просто развлечением. Ошибкой. Я не знаю, как это объяснить...

— Попробуй, — я скрещиваю руки на груди. — Очень интересно послушать.

— Я... — он запинается. — Я не знаю. Замотался, устал, ты вечно с детьми, на меня времени не хватало. А она молодая, веселая, просто поднимала настроение...

— То есть это я виновата? — в голосе звенит сталь. — Я мало уделяла тебе внимания? Я зашивалась с твоими детьми, пока ты развлекался?

— Нет! Я не то говорю! Я не виню тебя! Это я виноват, я один!

— А она? Она знала, что ты женат?

— Знала.

— И ее это устраивало?

Молчит.

— Устраивало? — настаиваю я.

— Она говорила, что ей все равно. Что главное — мы вместе.

Я усмехаюсь. Горько, зло.

— Какая трогательная любовь. Прямо Ромео и Джульетта. Только вот Джульетта, кажется, в другом городе, а Ромео дома жену прощенья просит.

— Света, не надо так. Я правда люблю тебя.

— Заткнись, — говорю я тихо. — Просто заткнись. Я не хочу слышать про твою любовь. Я слышала её три месяца. В каждом твоем «задержусь на работе», в каждом «скучаю», в каждом гребаных круассанах по утрам.

Он молчит. Стоит, смотрит на меня, и молчит.

— Три месяца, Саша. Три месяца ты лгал мне в глаза. Три месяца я жила в аду, чувствуя, что что-то не так, и думая, что это у меня паранойя. Три месяца ты делал из меня дуру.

— Прости, — шепчет он.

— Знаешь, что самое обидное? — я смотрю ему в глаза. — Я готова была простить тебя. Сегодня, когда ты говорил про «начать сначала», я почти поверила. Я почти согласилась. Я думала: ну да, бывает, мужья отдаляются, надо работать над отношениями...

Он сглатывает.

— А ты просто трахал другую. Три месяца.

— Света...

— Утром ты уходил к ней. Вечером возвращался ко мне. Целовал меня теми же губами, которыми целовал её. Говорил, что любишь. Спал со мной. Смотрел в глаза.

Я чувствую, как слезы подступают к горлу, но не позволяю им пролиться. Не сейчас. Не при нем.

— Ты убил всё, Саша. Всё, что у нас было. Пять лет. Двое детей. Общий дом. Общие мечты. Всё убил за три месяца с молоденькой шлюхой.

— Не называй её так, — вдруг говорит он.

Я замираю.

— Что?

— Не называй её так. Она не шлюха. Она просто... она тоже человек.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то обрывается окончательно. Он защищает её. Сейчас, когда я стою перед ним раздавленная, он защищает ЕЁ.

— Вон, — говорю я тихо.

— Что?

— Вон из моего дома. Иди к ней. Защищай её дальше. Мне плевать.

— Света, не гони меня. Я хочу быть с тобой. С детьми.

— Ты хотел быть с детьми три месяца назад, когда снимал квартиру для трахов? Ты хотел быть со мной, когда дарил ей подарки за мои деньги? Иди отсюда. Прямо сейчас.

— Куда я пойду в час ночи?

— К ней! — ору я. — К своей Алине! К своей «не шлюхе»! Иди, трахайся, живи с ней, мне всё равно!

— Мы расстались, — говорит он тихо. — Она уехала.

— Тем более. Снимай гостиницу. Ночуй в пекарне. Мне плевать, где ты будешь ночевать. Но здесь ты не останешься.

— Света...

— Я сказала — ВОН!

Я хватаю его куртку из прихожей, швыряю в него. Потом его ботинки. Один попадает в стену, оставляя темный след.

— Света, успокойся, дети проснутся...

— Не смей говорить мне про детей! Не смей! Это ты должен был думать о детях, когда засовывал свой член в другую!

Он одевается молча. Руки трясутся, шнурки не завязываются. Я стою, смотрю на него, и чувство только одно — гадливость. Как будто таракана увидела.

— Я позвоню завтра, — говорит он, уже стоя в дверях.

— Не смей.

— Света...

— Не смей звонить. Не смей приезжать. Ты умер для меня. Сегодня ночью ты умер.

Дверь закрывается. Щелчок замка. Тишина.

Я стою в прихожей, смотрю на дверь и не могу пошевелиться. В голове пусто. В груди — черная дыра.

А потом я слышу плач из детской.

00:15 ночи.

Коля. Проснулся от криков. Сидит в кроватке, трет глаза, всхлипывает.

— Мама, я испугался. Вы с папой кричали.

Я беру его на руки. Он теплый, сонный, пахнет молоком и детским шампунем. Прижимается ко мне, обнимает за шею.

— Всё хорошо, сынок. Всё хорошо. Мама рядом.

— А где папа?

— Папа уехал по делам, — голос не слушается. — Срочно. На работу.

— Ночью?

— Ночью. Бывает.

Коля смотрит на меня недоверчиво, но сил спорить нет. Глазки слипаются. Через минуту он снова спит у меня на руках.

Я сижу в детской, прижимаю его к себе, и слезы наконец текут. Тихо, без всхлипов, просто ручьем по щекам. Катя спит в своей кроватке, разметавшись звездочкой. Коля сопит у меня на руках. А я сижу и плачу. Потому что жизнь кончилась. Потому что предали. Потому что непонятно, как жить дальше.

4:30 утра.

Я сижу на кухне. Кофе остыл уже три раза. Я смотрю в одну точку и перебираю в голове обрывки разговора. Три месяца. Она уехала. Я люблю тебя. Не называй её шлюхой.

Особенно последнее. Он защищал её. Мою соперницу. Он сказал мне, его жене, матери его детей: «Не называй её шлюхой».

Я усмехаюсь в темноте. Хорош. Просто хорош.

Звонит телефон. Ира. Я смотрю на экран и понимаю, что не могу сейчас говорить. Сбрасываю. Пишу сообщение: «Потом. Все потом».

Через минуту ответ: «Ты как?»

«Узнала. Он признался».

«Еду к тебе».

«Не надо. Дети спят. Я в порядке».

«Ты врешь».

«Знаю. Но справлюсь».

«Завтра позвоню. Если что — я рядом».

«Спасибо».

Я откладываю телефон. Смотрю в окно. За окном начинает светать. Серый, мутный рассвет. Как моя душа сейчас.

7:00 утра.

Просыпаются дети. Катя первая, бодрая, как огурчик. Коля заспанный, капризный.

— Мама, а папа где? — спрашивает Катя, заглядывая во все комнаты.

— Папа на работе, солнышко.

— В воскресенье?

— Сегодня суббота, — поправляет Коля. — Мама, сегодня суббота, папа выходной.

— Срочный заказ, — говорю я. — Пришлось уехать.

Дети переглядываются, но спорить не лезут. Катя просит блинов. Коля — мультики. Я жарю блины, включаю мультики, кормлю, одеваю. Рутина. Спасительная рутина, которая не дает провалиться в бездну.

В 10:00 звонок в домофон. Я смотрю на экран — Ира.

— Ты с ума сошла? Суббота, утро, я детей кормлю...

— Открывай, — командует она. — Я с пирожными.

Я открываю. Она влетает в квартиру, обнимает меня, потом отстраняет, смотрит в лицо.

— Ты как?

— Жива.

— Вижу, что жива. Рассказывай.

Я рассказываю. Дети играют в своей комнате, не слышат. Ира слушает, и с каждым моим словом лицо ее становится темнее тучи.

— Сволочь, — выдыхает она, когда я заканчиваю. — Какая же сволочь. И что теперь?

— Не знаю.

— Простишь?

— Нет.

— Выгонишь?

— Уже выгнала.

— Насовсем?

— Не знаю, Ир. Я ничего не знаю. Голова пустая.

— Это нормально. Шок. Потом пройдет, начнешь соображать.

— А если не пройдет?

— Пройдет. Ты сильная. Ты справишься.

Мы сидим на кухне, пьем чай с ее пирожными. Дети забегают, хватают по печенью, убегают. Жизнь продолжается. Странно, но продолжается.

13:00 дня.

Ира уехала. Обещала вечером позвонить. Я сижу с детьми, читаю книжки, играю в лего. Внешне — спокойная мать. Внутри — выжженная пустыня.

В 14:00 звонок. Саша. Я смотрю на экран, чувствую, как внутри все переворачивается. Сбрасываю.

Через минуту сообщение: «Света, пожалуйста, возьми трубку. Нам надо поговорить».

Я не отвечаю.

Еще сообщение: «Я у мамы. Ночевал там. Скажи хоть, что с детьми все хорошо».

Я пишу: «С детьми все хорошо. Не пиши мне больше».

Он: «Света, пожалуйста...»

Я блокирую номер.

Просто нажимаю кнопку, и его больше нет в моем телефоне. Как будто и не было никогда.

Странное чувство. Пустота и облегчение одновременно.

19:00 вечера.

Дети накормлены, помыты, уложены. Я сижу одна на кухне, смотрю в стену. Звонит мама.

— Света, как ты?

— Нормально, мам.

— Не ври. Я с Ирой говорила. Она все рассказала.

— Мам, не надо...

— Слушай меня, дочка. Ты сильная. Ты справишься. Я рядом. Всегда. Поняла?

— Поняла, мам.

— Если что — собирай детей и приезжай. Места всем хватит.

— Спасибо, мама.

— И не смей его прощать, слышишь? Не смей! Он не стоит твоей слезы.

— Не прощу.

— Вот и умница. Ложись спать. Завтра новый день.

Я ложусь в пустую кровать. Впервые за пять лет одна. Холодно. Непривычно. Страшно.

Но где-то глубоко внутри теплится маленький огонек. Огонек свободы.

Я засыпаю под утро. И впервые за долгое время мне снится не он. Мне снится море. И я одна на берегу. И солнце.

Глава 11. Осада

Воскресенье. 8:30 утра.

Просыпаюсь от того, что кто-то долбит в дверь. Настойчиво, громко, без остановки. Сердце подпрыгивает к горлу. Смотрю на часы — половина девятого утра, воскресенье. Дети спят.

Я накидываю халат, иду в прихожую. Смотрю в глазок — Саша. С цветами. С огромным букетом роз, от которого видно только его голову сверху.

— Открой, Света, — говорит он негромко, но в тишине подъезда слышно каждое слово. — Нам надо поговорить.

Я молчу. Стою за дверью, прижавшись лбом к холодному дереву.

— Я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста. Я не уйду, пока не поговорим.

— Уходи, — говорю я тихо.

— Что? Не слышу.

— УХОДИ! — кричу я громче.

— Не уйду. Света, я всю ночь не спал. Я понял все свои ошибки. Дай мне шанс все исправить.

Из детской доносится голос Кати:

— Мама, кто там?

— Никого, солнышко. Спи дальше.

— А почему кричат?

— Телевизор, Катя. Спи.

Саша продолжает долбить. Теперь уже не кулаком, а, кажется, букетом.

— Света, открой! Я буду стоять здесь весь день! Я буду стоять здесь неделю! Я не уйду!

Я открываю дверь. Резко, так что он едва не падает внутрь.

— Ты с ума сошел? Дети спят! Соседи вызовут полицию!

Он смотрит на меня. Глаза красные, небритый, осунувшийся. За ночь постарел лет на десять.

— Света... — тянет руки с букетом.

— Цветы можешь сразу выкинуть. Я не приму.

— Света, умоляю, дай мне пять минут. Просто пять минут.

— Дети проснутся. Уходи.

— Тогда выйди на лестницу. Поговори со мной. Пожалуйста.

Я смотрю на него. Потом оборачиваюсь на дверь детской — тихо. Выхожу на лестничную клетку, прикрываю дверь за собой.

— Говори быстро. У меня дети.

Он ставит цветы на пол, смотрит на меня затравленно.

— Я дурак, Света. Я идиот. Я потерял голову. Но я люблю тебя. Только тебя. Она ничего не значила.

— Три месяца, Саша. Три месяца она ничего не значила, а ты трахал её и дарил подарки.

— Я знаю. Это безумие какое-то. Я сам не понимаю, как это случилось. Замкнуло. Кризис среднего возраста, наверное. Но это не оправдание.

— Не оправдание, — соглашаюсь я.

— Я порвал с ней. Совсем. Она уехала. Я готов на все, чтобы вернуть тебя. На терапию пойду, к психологу, к бабкам, к кому скажешь. Только не выгоняй меня.

Я смотрю на него. Красивые глаза, красивые слова. Только внутри теперь пусто.

— Ты её защищал, — говорю я тихо. — Когда я назвала её шлюхой, ты сказал «не называй её так».

Он бледнеет.

— Это... это просто привычка. Я не хотел...

— Ты защищал её. Передо мной. Перед своей женой. Ты выбрал её в ту секунду.

— Нет! Света, нет! Я просто...

— Ты просто показал, кто тебе на самом деле дороже. Не надо больше слов.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Он хватает меня за руку.

— Не трогай!

— Света, прошу...

— Руку убрал.

Он убирает. Стоит, смотрит, как побитая собака.

— Я приду завтра, — говорит он. — И послезавтра. Я буду приходить каждый день, пока ты не простишь.

— Не трать время.

Я захожу в квартиру, закрываю дверь, закрываю замок, закрываю цепочку. Прислоняюсь спиной к двери, закрываю глаза.

Из детской выходит Коля.

— Мама, кто приходил?

— Никто, сынок. Почтальон ошибся.

— А почему ты плачешь?

— Не плачу, Коля. Это просто усталость.

Он подходит, обнимает меня за ноги.

— Я тебя люблю, мама. Ты самая лучшая.

Я глажу его по голове и молюсь, чтобы он никогда не узнал, каким бывает его «самый лучший» папа.

13:00 дня.

День тянется бесконечно. Дети требуют внимания, игры, еды. Я функционирую на автомате. Варю суп, режу салат, мою посуду, собираю разбросанные игрушки.

Саша звонит с разных номеров. Я сбрасываю. Он пишет сообщения в мессенджеры — я блокирую. Он присылает цветы курьером — я не открываю дверь, курьер оставляет букет у порога. К вечеру на лестничной клетке собирается целая оранжерея.

Соседка тетя Зоя из 42-й выглядывает, смотрит на цветы, на меня.

— Светочка, у вас что-то случилось? Я слышала крики ночью.

— Все хорошо, теть Зоя. Извините за шум.

— А цветы чьи?

— Муж балуется, — улыбаюсь я через силу.

— А чего на лестнице стоят? Заноси в дом, завянут.

— Занесу, — киваю я. — Спасибо.

Тетя Зоя уходит, качая головой. Я закрываю дверь и думаю, сколько еще придется врать. Соседям, детям, маме, себе.

16:30 дня.

Собираю детей гулять. Надо выходить, проветриться. Одеваю Катю, Колю, сама натягиваю куртку. Выходим во двор.

Саша сидит на лавочке у подъезда.

Я замираю. Дети видят его раньше, чем я успеваю среагировать.

— ПАПА! — визжат оба и бегут к нему.

Он подхватывает их, кружит, целует. Смотрит на меня поверх детских голов. Взгляд умоляющий.

— Папа, ты почему не ночевал дома? — спрашивает Катя.

— Папа работал, зайка. Срочные дела.

— А мама сказала, ты на работе, — Коля хмурится. — А сегодня воскресенье. Разве в воскресенье работают?

— Бывает, сынок. Когда очень надо.

Я стою в стороне, смотрю на эту картину. Красивая семья воссоединяется после разлуки. Только никто не знает, что разлука эта — навсегда.

— Папа, пойдем с нами гулять! — Катя тянет его за руку. — Мы в парк идем!

Саша смотрит на меня.

— Можно? Пожалуйста.

Дети смотрят на меня. Четыре глаза, полные надежды.

— Пусть идет, — говорю я сквозь зубы.

Мы идем в парк. Он с детьми впереди, я сзади. Смотрю на его спину, на то, как он держит Колю за руку, как подсаживает Катю на качели. Хороший отец. Черт бы его побрал.

— Свет, — он подходит, когда дети убегают к каруселям. — Спасибо, что разрешила.

— Я не тебе разрешила. Им.