Неверный. Семья, которой нет

Это был не секс. Это было изгнание демонов. Излияние всей накопленной боли, злости, тоски в одном, долгом, мучительном и прекрасном акте. Мы двигались медленно, синхронно, как будто заново учась этому древнему танцу. Каждое движение было наполнено смыслом, каждое касание — историей.

Когда волна накрыла меня, это было не просто оргазм. Это было освобождение. Слепящая вспышка, в которой на миг растворились все обиды, весь план мести, все расчеты. Осталась только чистая, животная правда двух тел, нашедших друг друга в темноте после долгой разлуки. Он последовал за мной почти сразу, с глухим, сдавленным стоном, в котором прозвучало и облегчение, и новая боль.

Мы лежали, сплетенные, не в силах расцепиться, слушая, как наши сердца колотятся в унисон, постепенно замедляя свой бешеный ритм. Дождь за окном стих, превратившись в тихий шелест. Его дыхание было горячим у моего уха.

— Я… я не ожидал, — прошептал он.

— Я тоже, — честно призналась я.

Мы не заснули в объятиях. Через какое-то время мы осторожно расцепились, каждый откатившись на свою сторону кровати. Но теперь между нами не было пропасти. Было теплое, влажное пространство, насыщенное только что пережитым. Мы лежали на спине, глядя в потолок, и наши руки снова нашли друг друга под одеялом, сплетаясь пальцами.

Это не решило наших проблем. Не стерло прошлое. Не гарантировало счастливого будущего. Но это нарисовало новую, неизвестную ранее точку на карте наших отношений. Точку под названием «возможно». Возможно, не все потеряно. Возможно, из этого пепла можно вырастить не просто перемирие, а что-то новое. Хрупкое. Страшное. Но настоящее.

«Доброй ночи, Марин», — сказал он наконец, и в его голосе была непривычная мягкость.

«Спокойной ночи, Андрей», — ответила я.

И на этот раз эти слова значили нечто большее, чем просто ритуал. Они значили: «Я еще здесь». «И я тоже».

Глава 12. Предварительные итоги

Утро после. Я проснулась от того, что он лежал на боку и смотрел на меня. Не влюбленно, не страстно – изучающе. Как будто видел впервые. Свет раннего солнца падал из окна на его лицо, подчеркивая морщины у глаз, седину на висках. Он не был красавцем. Он был просто мужчиной. Моим мужчиной. Или тем, кто когда-то им был.

— Доброе утро, — прошептал он, не отводя взгляда.

— Доброе, — я прикрыла глаза, чувствуя странную неловкость. Ночная близость казалась сном наяву, ярким и нереальным. А сейчас были утро, дом, дочь за стеной и привычный груз обязанностей.

Он, словно прочитав мои мысли, осторожно протянул руку и тронул мои волосы, лежащие на подушке.

— Это… это было реально?

— Похоже на то, — я села на кровать, натягивая на себя халат. Тело ныло приятной, давно забытой усталостью. — Надо вставать. Аня просыпается.

Мы оделись в тишине, избегая друг друга взглядами, но не так, как раньше – от отвращения, а скорее от смущения. Как подростки после первой ночи. Абсурд в наши-то годы.

На кухне Аня уже сидела за столом, с кружкой чая. Она посмотрела на нас по очереди, и в ее глазах мелькнуло что-то понимающее, почти насмешливое.

— Привет, — сказала она. — Вы хорошо выглядите.

Мы с Андреем переглянулись, пойманы на месте преступления.

— Спасибо, — буркнул он, утыкаясь в холодильник. — Я… яйца буду. Кому еще?

Так начался день, который внешне ничем не отличался от предыдущих. Но внутри все перевернулось. Каждое случайное прикосновение у плиты, каждый встреченный взгляд наполнялись новым смыслом. Мы не говорили о ночи. Мы просто существовали в новом, еще не изученном поле, где гнев и равнодушия сменились хрупкой, обжигающей нежностью и такой же хрупкой надеждой.

Через два дня позвонил Игорь. Его голос в трубке был деловым.

— Так, отчет за неделю. Аня, как анализы?

— В норме, — ответила она, включив громкую связь, как того требовал «устав» Игоря. — Чувствую себя лучше.

— Папа, по заказам?

— Есть договоренность на три журнальных столика. Начал работу.

— Мама, у тебя все в порядке?

Я посмотрела на Андрея, который, притворяясь, что читает газету, внимательно слушал.

— Да, Игорь. Все… стабильно.

— Отлично, — в его голосе послышалась нотка удовлетворения. — Тогда слушайте новость. Я договорился. Милан приезжает. Через неделю.

Тишина в кухне стала гулкой. Аня ахнула, схватившись за живот.

— Что? Как? Он же…

— Он закончил сессию досрочно. Говорит, не может там сидеть, когда ты здесь. Снимает комнату на месяц. Хочет быть рядом. И… сделать тебе предложение. Официально.

Андрей отложил газету. Его лицо стало непроницаемым.

— Он в курсе, в каких условиях ты живешь? — спросил он, глядя на Аню.

— В курсе, — сказал Игорь вместо нее. — Я ему все объяснил. Без прикрас. Он говорит, что это не меняет его решения. Что он хочет свою семью. И готов доказывать это делом.

— Надолго ли его хватит? — в голосе Андрея зазвучали старые, отцовские нотки скепсиса. — Двадцать три года, студент…

— Папа, — резко перебила Аня. — Тебе лучше не судить о долговечности чужих решений.

Удар пришелся точно в цель. Андрей вздрогнул, как от пощечины. Он кивнул, сдаваясь.

— Ты права. Извини. Когда прилетает?

— В пятницу, в шесть вечера, — ответил Игорь. — Я его встречу. Потом привезу сюда. Готовьтесь.

После звонка в кухне повисло тяжелое молчание. Аня первая его нарушила.

— Мам, пап… я не знаю, что сказать. Я рада. И боюсь. И… мне стыдно, что вы будете это видеть. Этот цирк.

— Никакого цирка, — сказала я, обнимая ее за плечи. — Это твоя жизнь. И мы будем рядом. Как бы ни было сложно.

Но сложно было. Приезд Милана, этого красивого, длинноволосого чешского парня с неуверенной улыбкой, вверг наш и без того шаткий мирок в новый виток хаоса. Он был мил, галантен, носил за Аней сумки, целовал ее в макушку, но в его глазах читалась паника дикого зверя, загнанного в клетку ответственности. Он нервничал в присутствии Андрея, который, несмотря на обещание не судить, не мог скрыть настороженности. Игорь же взял на себя роль переводчика и буфера между двумя мирами.

Мы устроили ужин в честь приезда. Неловкий, натянутый. Милан старался изо всех сил, рассказывал о Чехии, о своих планах найти работу здесь, удаленно. Андрей задавал короткие, конкретные вопросы о финансах, о жилье. Я видела, как Аня сжимает под столом руку Милана, и мне было ее жаль. И его тоже.

После ужина, когда Аня и Милан ушли гулять, а Игорь отбыл к себе, мы остались одни в кухне с грустью грязной посуды.

— Ничего не выйдет, — мрачно констатировал Андрей, наливая себе коньяк. — Он сбежит при первой же трудности.

— Может, и нет, — возразила я, моя тарелку. — Они молоды. У них есть шанс, который мы с тобой когда-то упустили.

— Какой? — он скептически поднял бровь.

— Шанс не молчать. Не копить. Шанс учиться на чужих ошибках. На наших.

Он задумался, вертя бокал в руках.

— Ты права. Надо дать им шанс. Но я не могу просто смотреть, как он ведет себя как мальчишка. Он должен понимать, что на кону.

— Он понимает. Иначе бы не приехал. Просто дай ему время стать мужчиной. Тебе ведь тоже дали время.

Это было рискованное сравнение. Он посмотрел на меня поверх бокала.

— И как? Я становлюсь?

Я вытерла руки, подошла к нему. Взяла бокал из его рук и поставила на стол. Потом взяла его руки в свои. Они были шершавыми от работы, с новыми мозолями.

— Ты делаешь мебель. Ты не сбежал. Ты здесь. И ты держишь мою руку. Это уже что-то.

Он притянул меня к себе, обнял, уткнулся лицом в мое плечо. В этом объятии не было страсти. Была усталость и благодарность.

— Спасибо, — прошептал он. — За этот шанс. Даже если я его не заслуживаю.

На следующее утро нас ждал новый сюрприз. Аня и Милан, сияющие, объявили за завтраком, что они только что подали заявление в ЗАГС.

— Мы решили не ждать, — сказала Аня, сверкая обручальным кольцом на пальце. Милан, сидя рядом, кивал, сжимая ее руку. — Свадьба будет скромная. Только самые близкие. Через месяц.

Андрей замер с куском хлеба в руке. Потом медленно положил его на тарелку.

— Поздравляю, — сказал он, и в его голосе пробилась неподдельная, отеческая теплота. Он встал, обошел стол и обнял Аню, потом пожал руку Милану. — Береги ее. И… добро пожаловать в семью.

Это «добро пожаловать» было больше, чем формальность. Это было признание. Принятие нового игрока на наше и без того переполненное поле. Милан, казалось, расправил плечи.

И вот теперь, помимо наших внутренних разборок, ремонта в спальне и столярных проектов, у нас в повестке дня появилась свадьба. Маленькая, но все же. Нужно было искать платье, думать о меню, о гостях (Юлька, конечно, несколько коллег, пара друзей Милана из Праги). Эта суета, как ни странно, пошла нам на пользу. У нас появилась общая, позитивная цель. Мы стали больше общаться, смеяться. Даже Игорь, приезжая, втянулся в обсуждение, отпуская саркастичные, но уже не злые комментарии.

Как-то вечером, выбирая с Аней ткани для платья в интернете, она неожиданно спросила:

— Мам, а вы с папой… вы теперь… вместе?

Я посмотрела на экран, где были развернуты образцы кружева.

— Мы… в процессе, — ответила честно. — Не так, как раньше. По-другому.

— Это хорошо? — в ее глазах читалась надежда. Ей, наверное, так хотелось, чтобы у родителей был счастливый конец, чтобы ее собственная новая семья строилась на чем-то прочном и оптимистичном.

— Это… честно, — сказала я после паузы. — И, наверное, в нашем возрасте это лучше, чем «хорошо».

Она кивнула, будто поняла.

Тем временем наша собственная, непарадная жизнь тихо текла своим руслом. Ночью мы чаще спали в обнимку, не говоря об этом вслух. Утром он иногда целовал меня в шею, прежде чем встать. Мы ходили за продуктами вместе, выбирая сыр и фрукты, как когда-то. Это были крошечные, бытовые чудеса, которые затягивали раны лучше любых слов.

Однажды он принес из мастерской небольшой деревянный мобиль. Неуклюжие, вырезанные из фанеры фигурки: медвежонок, зайчик, птичка. Он повесил его над тем местом в гостиной, где обычно сидела Аня.

— Для внука, — смущенно пояснил он. — Чтобы привыкал. И чтобы Аня… чтобы ей было веселее.

Аня, увидев это, расплакалась. Но на этот раз – от счастья.

И вот настал день, когда Андрей наконец-то получил первый серьезный платеж за свои столы. Не огромные деньги, но первые честно заработанные им самим, без офисных игр и лжи. Он пришел домой, размахивая чеком, как школьник пятёркой.

— Получил! Хватит на хороший подарок Ане на свадьбу. И… — он посмотрел на меня, — я хочу купить тебе что-то. Что ты сама выберешь. Что угодно.

Я смотрела на его сияющее, гордое лицо и понимала: ему важно не купить, а дать. Вернуть хоть толику того, что отнял. Не материального. А чувства защищенности, того, что он может быть опорой.

— Давай купим новое постельное белье, — сказала я просто. — То старое… с памятью. Давай заменим.

Он понял. Кивнул, и в его глазах блеснула благодарность.

— Да. Хорошая идея.

Вечером мы лежали на новом, хрустящем белье, пахнущем свежестью и чем-то новым. Стена с графикой смотрела на нас. Мобиль тихо позванивал от сквозняка.

— Марин, — сказал он в темноте. — Я подал документы. На регистрацию ИП. Маленькая мастерская. «Сомов и сын». Если Игорь не против.

Я перевернулась к нему, удивленная.

— Сын? Ты с Игорем говорил?

— Нет. Но… я надеюсь. Со временем. Это же не про сейчас. Это про будущее. Наше… возможное будущее.

Он говорил не о бизнесе. Он говорил о нас. О том, что впервые за долгое время позволяет себе заглядывать вперед дальше, чем на неделю.

— «Сомов и сын», — повторила я. — Звучит солидно.

— И честно, — добавил он. — На этот раз – честно.

Он обнял меня, и я прижалась к его груди, слушая стук его сердца. Оно билось ровно, уверенно. Как у человека, который нашел твердую почву под ногами. Пусть и на краю пропасти, но свою.

Мы еще не «все исправили». Лера, как призрак, иногда маячила в углу моей памяти. Страх, что он сорвется снова, сидел где-то глубоко. Неприятные разговоры с Игорем еще предстояли. Свадьба Ани обещала быть эмоциональной бурей. А там еще и роды, и внук, и миллион новых забот.

Но в этот момент, в тишине нашей обновленной спальни, под легкий звон фанерных зверей, завещанных будущему внуку, я чувствовала не боль и не тревогу. Я чувствовала усталость долгого пути и странное, осторожное предвкушение. Предвкушение не конца истории, а ее нового витка. Витка, в котором мы были уже не врагами и не соседями. А двумя людьми, которые, пройдя через ад предательства и ненависти, нашли в себе силы не разбежаться, а осторожно, с опаской, начать строить мост через ту самую пропасть. Не для того чтобы вернуть потерянный рай. А чтобы просто иметь возможность иногда переходить на другую сторону и брать друг друга за руку.

Глава 13. Бумажные птицы

Предсвадебная неделя превратила дом в мастерскую хаоса. Юлька, назначенная главным по декорациям, снова ворвалась в нашу жизнь, на этот раз с рулонами крафтовой бумаги, мотками бечевки и решительным блеском в глазах.

— Все, сидеть сложа руки не будем! — объявила она, раскатывая бумагу на кухонном столе. — Экономия бюджета, красота и душевность — наши три кита. Аня, садись, будешь вырезать птиц. Милан, тебе — гирлянды. Андрей, ты с деревом дружишь, сделай-ка нам рамку для фотозоны. Марин, ты за едой и общим настроением.

Мы переглянулись, покорные ее энергии. Даже Игорь, заскочивший на час, получил задание: «Найти в интернете недорогого, но душевного музыканта. Не диджея. Саксофониста или что-то в этом духе».

— Юль, мы же договорились на камерную свадьбу, — попыталась возразить я, наблюдая, как Милан с серьезным видом начинает сминать бумагу.

— Камерную — не значит унылую! — отрезала Юлька. — Десять гостей — это идеально. Можно каждому внимание уделить. А атмосфера должна быть волшебной. Чтобы внук потом по фото видел, как его родители любили друг друга.

Аня улыбнулась, проводя ножницами по бумаге. Из-под них выпорхнула неуклюжая, но милая птичка. Милан поймал ее в воздухе, поцеловал и прилепил скотчем к шкафу. Этот простой, нежный жест заставил меня смахнуть внезапную слезу. Андрей, стоявший рядом с доской для рамки, посмотрел на меня и тихо улыбнулся.

За вечер мы, под руководством Юльки, создали целую стаю бумажных птиц и гирлянду из разноцветных флажков. Работали молча, но в воздухе витало что-то теплое, объединяющее. Даже Андрей и Милан, избегавшие до этого прямого общения, теперь обсуждали угол среза для рамки.

— Вот видишь, — шепнула мне Юлька, помогая нанизывать птичек на леску. — Ручной труд лечит. Им всем это нужно. И тебе тоже.

Она была права. В этом простом, почти детском творчестве была своя терапия. Мы не думали о прошлом, не гадали о будущем. Мы просто делали птиц. Для праздника нашей дочери.

На следующий день мы поехали с Аней выбирать платье. Не в бутики, а в ателье к портнихе, которую знала Юлька. Пожилая женщина с булавками в зубах, Анна Сергеевна, оглядела Аню взглядом профессионала.

— Фигура интересная. Животик еще маленький, можно обыграть. Что хотите?

— Что-то простое, — сказала Аня. — Не пышное. Чуть выше колена. Чтобы не париться.

— И чтобы дышало, — добавила я. — Ей должно быть комфортно.

— Комфорт — прежде всего, — кивнула Анна Сергеевна и принялась листать каталоги.

Пока Аня примеряла разные варианты, я сидела на стуле в примерочной и ловила ее отражение в зеркале. Она была так похожа на меня в ее возрасте. Та же линия подбородка, тот же взгляд, когда она сосредоточена. Но в ее глазах не было той уверенности, что была у меня. Был страх и огромная, всепоглощающая надежда.

— Мам, а как ты себя чувствовала перед своей свадьбой? — спросила она вдруг, вертясь перед зеркалом в платье-футляре из светлого шифона.

— Я была уверена, что знаю все, — честно ответила я. — Что любовь — это навсегда, что мы построим идеальную жизнь. И что главное — правильно все спланировать.

— И? — Аня остановилась, глядя на мое отражение.

— И я ошиблась. Насчет всего. Любовь — это не навсегда раз и навсегда данное чувство. Это работа. Иногда тяжелая, грязная, как та шпаклевка, которую мы с папой в стене замазывали. Идеальной жизни не бывает. А планы… планы имеют свойство лететь к черту, сталкиваясь с реальностью.

Аня сняла платье, села рядом со мной на пуфик.

— И как… как вы тогда? После всего? Как вы сейчас… вот так? — она сделала неловкий жест, означавший наше хрупкое перемирие, ночные разговоры, совместное изготовление птиц.

— Мы сдались, — сказала я, улыбаясь горько. — Сдались факту, что мы уже не те люди, которые поженились двадцать пять лет назад. И что назад пути нет. И тогда у нас появился выбор: или разойтись, сметая с пути все, что было хорошего. Или… попробовать познакомиться заново. С этими новыми, побитыми жизнью людьми, в которых мы превратились.

— И вы выбрали второе.

— Пока что да. Но это не романтично, Анечка. Это больно. Это как ходить по битому стеклу. Каждый шаг — риск. Каждое слово нужно выверять, чтобы не задеть старую рану. Но… иногда, очень редко, среди этих осколков попадается что-то целое. Кусочек старого смеха. Воспоминание о том, как он держал тебя на руках, когда ты родилась. Запах его кожи после работы с деревом. И эти кусочки… они того стоят.

Аня молчала, обдумывая.

— А я… я не хочу ходить по стеклу. Я хочу… ковровую дорожку.

— Никто не хочет, детка. Но жизнь редко стелет ковровые дорожки. Чаще она разбрасывает стекло. И твой выбор — не в том, чтобы его избежать. А в том, в каких тапочках и с кем ты по нему пойдешь. И захочешь ли ты иногда останавливаться, чтобы перевязать порезы тому, кто идет рядом.

Дверь в примерочную приоткрылась, и в проеме показалась Анна Сергеевна с другим платьем.

— Ну что, надумали? А то у меня клиентка в четыре.

Аня взглянула на меня, потом на платье в руках портнихи. Оно было простым, из мягкого кружева, с легкой, струящейся юбкой.

— Давайте это, — решительно сказала она. — И… можно чуть расклешить от талии? Чтобы животику не тесно было.

— Умница, — одобрительно кивнула Анна Сергеевна. — Будет тебе и красиво, и комфортно.

Вечером того же дня мы устроили «совет» по меню. За столом собрались я, Андрей, Аня, Милан и, по видеосвязи, Игорь. Юлька настояла на своем присутствии, мотивируя это «непререкаемым авторитетом в вопросах фуршета».

— Итак, — начала я, открывая блокнот. — Гости — десять человек. Плюс мы. Алкоголь?

— Только шампанское и белое вино, — сразу сказала Аня. — Я же не буду пить. И чтобы никто не напивался.

— Согласен, — поддержал Милан. — Я тоже не буду много. Хочу все помнить.

— Сентименталы, — фыркнул Игорь с экрана ноутбука. — Ладно. Шампанское и два сорта белого вина я беру на себя. Знаю хорошего поставщика.

— Закуски? — спросил Андрей, и в его голосе я услышала нотки той самой, давней организованности, с которой он вел рабочие проекты. Мне это было даже приятно.

— Легкие, — сказала Юлька. — Канапе, тарталетки, мини-пирожки. Ничего тяжелого и жирного. Я дам рецепты, Марин, не бойся.

— А торт? — спросила Аня. — Маленький, но красивый.

— Торт будет, — заверил Андрей. — Я договорился с кондитером из мастерской. Девушка делает потрясающие капкейки и маленькие торты. Она сделает что-то эдакое. С птичками, раз уж мы их налепили.

Мы распределили обязанности. Я и Юлька — еда. Андрей и Милан — напитки и оформление (Милан, к всеобщему удивлению, оказался не лишен эстетического вкуса). Игорь — музыка и общая координация. Аня — главный консультант и лицо, принимающее окончательные решения.

Когда обсуждение подошло к концу и видеосвязь с Игорем прервалась, в кухне воцарилась усталая, но удовлетворенная тишина.

— Знаете, — сказал Милан на своем ломаном, но старательном русском. — У меня… нет такой семьи. Родители далеко, и они… не очень. А здесь… — он обвел взглядом нас всех, — здесь как будто все, даже когда ругаются или молчат… все равно вместе. Это красиво.

Андрей посмотрел на него, и в его взгляде не осталось и тени скепсиса.

— Семья — это не отсутствие проблем, Милан. Это наличие людей, которые остаются, когда проблемы приходят. Добро пожаловать в наш клуб.

Это была высшая форма признания. Милан покраснел и потупил взгляд. Аня сияла.

Позже, когда мы с Андреем мыли посуду, он сказал:

— Ты была права. Насчет шанса. Он… он старается. И он любит ее. По-настоящему. Это видно.

— Да, — согласилась я. — А ты знаешь, о чем я с ней говорила сегодня?

— О чем?

— О битом стекле. И о тапочках.

Он на мгновение замер, потом медленно кивнул.

— Хорошая метафора. У нас, получается, тапочки дырявые. Но мы их не скидываем.

— Пока не скидываем, — поправила я.

Он вытер руки, повернулся ко мне, облокотившись о стойку.

— Марин, насчет свадьбы… Я хочу сказать речь. За них. Но я не знаю, смогу ли. Боюсь, что начну говорить и… вспомню все. И им будет неловко.

— Скажи то, что чувствуешь сейчас, — посоветовала я. — Не о прошлом. О настоящем. О том, что видишь. И о надежде. Этого будет достаточно.

Он взял мою мокрую руку, поднес к губам, поцеловал в костяшки пальцев.

— Спасибо. За все. За то, что даешь мне шанс сказать эту речь. За то, что вообще еще здесь.

Мы стояли на кухне, среди запаха моющего средства и свежего дерева от рамки, прислоненной к стене, и в этот момент я поняла, что наша война закончилась. Не победой. Не поражением. Она просто выдохлась, уступив место чему-то более сложному и более реальному. Месту, где есть место и бумажным птицам для дочери, и неумелым табуреткам, и ночным разговорам в темноте, и тихому страху, что все может рухнуть снова.

Но пока что мы были здесь. Вместе. И завтра нам предстояло вешать гирлянды и репетировать танец молодых. И это, как ни странно, было самым важным делом на свете. Важнее всех старых обид и всех будущих неопределенностей.

Глава 14. Отзвук

За два дня до свадьбы в доме воцарилась предпраздничная лихорадка. Юлька командовала расстановкой мебели в гостиной, чтобы освободить место для «зоны танцев». Игорь привез колонки и тестировал плейлист, составленный из нежных джазовых композиций и пары трогательных чешских песен, которые прислал Милан. Аня и Милан репетировали свой первый танец под смех и подсказки Юльки. Андрей с сосредоточенным видом собирал деревянную арку для фотозоны, сверяясь с чертежом на планшете.

Я стояла на кухне, разрезала ломтики лосося для канапе и чувствовала себя странно отстраненной от всей этой суеты. Как будто наблюдала за чужим праздником. Внезапно тихий смех Ани, такой похожий на ее детский смех, пронзил меня острой, сладкой болью. Вот оно. Ее счастье. Хрупкое, незрелое, но настоящее. А я стояла тут с ножом в руке, с душой, из которой, казалось, вынули все соки за последние полгода.

И тут я услышала. Из гостиной, поверх джазовой мелодии, полилась другая музыка. Тихая, акустическая, гитарная. Женский голос, нежный и глуховатый, пел на французском. Я замерла. Это была та самая песня. Тот самый альбом, который он слушал в тот вечер, когда я застала его в гостиной с ноутбуком. Альбом, о котором писала Лера.

Нож выскользнул у меня из пальцев и с глухим стуком упал на разделочную доску. Я не двигалась, слушая, как знакомые, ненавистные ноты заполняют дом. Как они вплетаются в смех моей дочери, в стук молотка, в голос Юльки.

Я вышла из кухни. В дверном проеме гостиной я увидела его. Андрей стоял на коленях перед собранной наполовину аркой, но он не работал. Он замер, уставившись в пространство, и на его лице было то самое выражение, которое я видела на фото в кафе — смесь отрешенности и какой-то внутренней муки. Он не видел меня. Он был там. С ней. В том кафе, с бокалом вина, под эту музыку.

Игорь, заметив мою бледность, потянулся к ноутбуку.

— Па, что за депрессивщину ты нашел? Не пойдет. Выключи.

Он щелкнул мышкой, и музыка оборвалась. Наступила резкая тишина, в которой прозвучал только голос Ани:

— Что это было? Красиво, но грустно.

Андрей вздрогнул, как будто его резко разбудили. Его взгляд нашел меня в дверях. И я увидела в его глазах ужас. Ужас человека, пойманного на месте преступления.

— Это… это случайно, — пробормотал он, вставая. — Плейлист… он сам переключился.

— Да ладно, — фыркнул Игорь, не подозревая о буре, которую вызвал. — Алгоритмы те еще сволочи. Ставь лучше то, что я скинул.

Андрей кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его глаза не отрывались от меня. Я развернулась и ушла обратно на кухню. Руки дрожали. Я схватилась за край раковины, чтобы не упасть.

Через минуту он вошел. Дверь за ним тихо закрылась.

— Марин… — начал он.

— Не надо, — перебила я, не оборачиваясь. — Не надо объяснений. Я все поняла.