Неверный. Семья, которой нет

Пролог

Мой муж перестал быть для меня загадкой ровно три года, два месяца и семнадцать дней назад. Не в тот день, когда я нашла в кармане его пиджака чужой шарфик – шелковый, цвета прокисшего вина. И не когда он, забывшись, назвал меня в постели «Лерой». И даже не когда я, включив режим «Найти iPhone» для забытого им планшета, увидела маячок в тихом центре, в двадцати минутах от нашего дома, в час, когда он должен был быть на деловой встрече в другом конце города.

Нет. Загадка испарилась раньше. Она растворилась в тысяче бытовых деталей: в том, как он перестал оставлять утреннюю чашку в раковине, а начал аккуратно мыть ее и ставить на сушку. В новом, непривычном парфюме – с нотками сандала вместо привычного бергамота. В его внезапном увлечении старым французским кино, которое он раньше терпеть не мог. Он создавал нового себя, тщательно, по кирпичику, а я, дура, видела лишь приятные метаморфозы: стал аккуратнее, утонченнее, культурнее. Я хвалила его. Говорила: «Как здорово, что ты открываешь в себе что-то новое в нашем возрасте, Андрей». Ему было тогда сорок семь. Мне – сорок пять.

Детей к тому времени уже не было дома. Аня заканчивала магистратуру в Праге, Игорь уже работал в Москве. Наша большая квартира, выстраданная, выбранная с таким трудом десять лет назад, вдруг стала эхом. В ней зазвучали тихие, посторонние звуки: скрип половицы на балконе (он там курил, думая, что я не знаю), монотонное жужжание холодильника, тиканье напольных часов, подаренных его покойной матерью. И в этом эхе наши голоса, наши «передай соль», «как прошел день?», «завтра надо вызвать сантехника», звучали странно гулко, как будто мы разыгрывали пьесу для пустого зала.

Я думала, это кризис пустого гнезда. Читала статьи, советовалась с подругой Юлькой, та, хохотушка, говорила: «Расслабься, Марин, теперь жизнь для себя начинается! Займись наконец йогой, съезди на море одна!» Я пыталась. Записалась на йогу. Поехала одна в Грузию. Фотографии с горных перевалов, с чашкой горячего вина в старом Тбилиси, я выкладывала в социальные сети, тщательно выбирая фильтры. Андрей ставил лайки. Иногда комментировал: «Красиво!» или «Завидую!». Из его командировок тоже приходили такие же гладкие, туристические фото. Мы стали виртуозными кураторами собственной, правильной жизни.

А потом был тот вечер. Дождливый октябрьский вечер вторника. Я копалась в его старом ноутбуке, который он отдал мне под хранение рецептов и фотографий, хотела найти снимки Игоря с выпускного. В папке «Рабочее» среди скучных таблиц и договоров я нашла файл с названием «Ideas.txt». Открыла.

Это не было любовное письмо. Это было страшнее. Это были обрывки мыслей, как бы набросанные для будущего текста. Возможно, для нее. Или просто для себя. Строчки, от которых кровь отхлынула от лица и застучала в висках.

«...она пахнет не домом, не привычкой. Она пахнет неизвестностью. И молодостью. Не возрастной, а какой-то внутренней, дикой...»

«...когда она говорит, я ловлю себя на том, что просто смотрю на движение ее губ. Не слышу слов. А раньше с Мариной я всегда ждал, когда она закончит свою мысль, чтобы вставить свою, более правильную, более логичную...»

«...боюсь этого тумана, этой всепоглощающей тишины между нами. Мы отстроили идеальную жизнь, как крепость. И теперь сидим в ней по разным башням, стреляя друг в друга взглядами поверх бойниц...»

«...с ней легко. Не потому, что она простая. А потому, что с ней я не должен быть тем, кем стал. Я могу быть тем, кем мог бы быть...»

«...ужасно. Чувствую себя ужасно. Но это единственное, что заставляет меня чувствовать что-то остро. Гвоздь в туфле собственной благополучной жизни...»

Я сидела перед синим мерцающим экраном, и мои руки лежали на клавиатуре, холодные и чужие. Я не плакала. Не кричала. Я просто дышала, очень внимательно, следя за тем, как воздух входит в легкие и выходит обратно. Это было все, на что я была способна. Мой мир, выстроенный за двадцать пять лет брака, не рухнул. Он просто испарился. Стал плоской декорацией, за которой зияла черная, беззвездная пустота.

И в тот момент я поняла главное: я не хочу его терять. Не потому, что люблю. А потому что ненавижу эту пустоту. Потому что моя история, моя биография жены, матери, хозяйки этого дома, была вписана в него. Без него я становилась... никем. Женщиной сорока восьми лет с хорошей, но не головокружительной карьерой (я ведущий архитектор в небольшой, но уважаемой мастерской), с взрослыми детьми, у которых своя жизнь, с квартирой, в которой слишком много тишины.

Я закрыла файл. Выключила ноутбук. Пошла на кухню, заварила себе чай – ройбуш, который он не любит. И приняла решение. Молча, про себя, как принося обет.

Я не буду устраивать сцен. Не буду рыться в телефоне. Не буду следить. Я буду ждать. Я буду изучать. Я узнаю его заново. Этого нового Андрея, который боится тумана и ищет гвоздь в туфле. Я стану этим гвоздем. Но не в туфле. В его сердце. Или в том, что он теперь называет сердцем.

Это была не война за любовь. Это была война за территорию. За наше общее прошлое, которое он пытался предать. За наше будущее, которое он хотел украсть у меня и подарить какой-то... Лере. За мое собственное «я», которое он своим молчаливым предательством низвел до роли обслуги в крепости-музее.

Я посмотрела в темное окно, где отражалась моя фигура – еще стройная, волосы, окрашенные в дорогой каштан, чтобы скрыть седину, лицо, на котором горечь пока только намечалась легкой складкой у губ.

«Хорошо, Андрей, — прошептала я своему отражению. — Ты хочешь тайн? Хочешь текста, которого нет? Хочешь чувств, которые жгут? Я научусь. Я выучу этот язык. И я напишу наш роман сама. До последней точки. До последней, предсмертной строки. А ты даже не поймешь, когда перестанешь быть автором и станешь... просто персонажем. Моим персонажем».

И я улыбнулась. Впервые за долгие месяцы это была не социальная, привычная улыбка жены и матери. Это была улыбка охотницы. Сорокавосьмилетней, мудрой, отчаянной и смертельно опасной охотницы, которая только что вышла на тропу.

Дорогие читатели!

Благодарю вас за интерес к моей новой книге.

Роман основан на реальных событиях, но не лишен художественного вымысла автора.

«Неверный. Семья, которой нет» — это не про любовный треугольник. Это про то, что наступает «после».

После того, как обиженная женщина пытается найти в себе силы сохранить то, что столько лет строила и берегла. Пытается найти оправдание предателю, но вместе с тем строит план мести.

Я приглашаю вас пройти этот сложный путь вместе с моими героями. Обещаю, финал будет счастливым.

Если роман вас зацепил, то:

- добавьте книгу в библиотеку, чтобы не дать ей затеряться,

- подпишитесь на автора, чтобы точно не пропустить новинки,

- поставьте лайк и напишите комментарий – ваше мнение бесценно.

Именно ваша активность и отзывы помогают истории находить новых читателей.

Искренне ваша, Лара Читай!

Глава 1. Каталог отсутствий

Сегодня суббота. Он сказал, что поедет на дачу один – нужно поправить забор, подготовить участок к зиме. Раньше мы делали это вместе. Это был наш ритуал: термос с чаем, бутерброды, старая одежда, смех над криво забитым гвоздем. Теперь ему «нужно побыть одному, чтобы сосредоточиться».

Я не стала возражать. Кивнула, сказала: «Хорошо. Возьми мою красную куртку, там на участке холодно». Куртка – кричаще-алая, дутая. Он ее ненавидит. Я это знаю. Я наблюдала, как он сжал губы, но промолчал, отправляя ее в сумку. Маленькая победа. Капля яда в его уединение.

После его отъезда я не стала заниматься йогой или смотреть сериал. Я провела ревизию.

Я начала с его кабинета. Не с обыска – с изучения. Я прикоснулась к корешкам книг на его полке. Появились новые: что-то по современной поэзии, которую он раньше называл «графоманским стоном», книга по импрессионизму. Я открыла ее на первой странице. Никакой дарственной надписи. Просто куплено. Для нового себя. Или для того, чтобы блеснуть перед ней знанием?

В шкафу его одежда пахла не нашим стиральным порошком, а чем-то другим. Более резким, мужским. Он сменил средство для стирки. Сам. Тайком. Почему? Потому что она подарила ему пробник «того самого аромата, который так идет мужчинам»? Или потому, что наш, с оттенком лаванды, напоминал ему слишком сильно о доме, о быте, обо мне?

Я спустилась в гараж. Его машина была на даче, но я стояла посреди запаха бензина, старой резины и пыли и смотрела на пустое место. Здесь, на стене, всегда висел ключ от газового баллона для мангала. Ключа не было. Он взял его с собой. На дачу, где газовый баллон давно пуст. Значит, он взял его по привычке. Или... чтобы отдать кому-то? Может, у них есть свое место? Садовый домик? Бывшая лесная сторожка? Мой мозг, острый от боли, начал строить догадки, одна нелепее другой.

Вернувшись в дом, я села в нашей гостиной, на его любимом кресле у камина (камин фальшивый, электрический, но он любит смотреть на имитацию пламени). И составила в уме каталог.

Каталог отсутствий Андрея Петровича Сомова, моей законной половины, в возрасте пятидесяти лет:

1.Отсутствие взгляда. Его глаза скользят по мне, как по знакомой мебели. Они фиксируют присутствие, но не видят сути. Когда-то он мог смотреть на меня минутами, и мне было жарко от этого взгляда.

2. Отсутствие смеха. Не того, вежливого, в ответ на мою шутку. А того, заразительного, когда он хохотал до слез, схватившись за живот, и я смеялась просто от вида его смеха.

3. Отсутствие спонтанности. Все запланировано. Секс – в субботу вечером (если нет усталости). Поход в ресторан – к дню рождения или годовщине. Поездка – только по брони. Его жизнь превратилась в бизнес-план, а я из соучредителя превратилась в рядового сотрудника.

4. Отсутствие раздражения. Он больше не злится на меня. Не спорит. Он уступает. Соглашается. Уходит в другую комнату. Его безразличие – самая страшная форма предательства.

5. Присутствие чужого запаха. Не всегда. Иногда, едва уловимо, в воротнике рубашки, на подушке с его стороны. Дорогой, холодный, чуждый парфюм. Сандал и черный перец. Запах другой женщины.

Я сидела в его кресле, вдыхая этот новый, чужой запах, доносившийся с вешалки в прихожей, и понимала, что моя задача – не вернуть старые отсутствия. Их не воскресить. Моя задача – создать новые присутствия. Настолько яркие, неудобные, острые, чтобы они вытеснили из его мира эту тихую, удобную Леру с ее сандаловым ароматом.

Первым делом нужно было узнать врага. Увидеть ее. Понять, с чем я борюсь.

Я взяла его старый планшет, который он оставил. Зашла в облачное хранилище. Пароль он не менял – это был день рождения Игоря. Я нашла папку «Курсы французского». Он ведь начал учить язык полгода назад? «Для работы, для перспектив», — сказал тогда. В папке были скучные учебные PDF. И одна фотография, случайно попавшая туда, судя по названию файла «IMG_4578.jpg».

Я открыла ее.

Это было групповое фото. Небольшая компания в уютном кафе. Андрей, еще двое мужчин его возраста, и три женщины. Молодые. Лет по тридцать-тридцать пять. Все улыбаются в камеру, на столе бокалы с вином. Мои глаза сразу нашли ее. Я узнала ее безошибочно, интуитивно, как зверь. У нее были длинные, пепельные волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Большие серые глаза, широко расставленные, как у сиамской кошки. Улыбка не в камеру, а чуть в сторону, загадочная. На ней был простой свитер крупной вязки, но сидел он на ней так, что обрисовывал хрупкие плечи и небольшую, упругую грудь. На ее тонкой запястье – множество тонких браслетиков, один, кажется, со славянским оберегом. Рука лежала на столе рядом с бокалом Андрея. Почти касаясь.

Она была не красавицей. Но в ней была эта... внутренняя легкость. Та самая «молодость, не возрастная, а дикая», о которой он писал. Она смотрела на мир, и мир, казалось, был для нее игрой, увлекательным квестом. В отличие от меня, для которой мир был проектом, который нужно было грамотно реализовать.

Ее звали, скорее всего, Валерия. Лера. Моя Лера.

Я увеличила фотографию, вглядываясь в ее глаза. В линию губ. В неприметную серебряную сережку-гвоздик в ее мочке уха. Я изучала ее, как шпион изучает цель. Во мне не было ненависти к ней. Пока. Было холодное, леденящее любопытство. Что она дает ему? Что находит в нем она? Пятидесятилетнего, начинающего седеть у висков, с намечающимся животиком, мужчину с грузом прошлого и ипотеки?

Ответ пришел сам собой, когда я перевела взгляд на лицо моего мужа. Он смотрел не в камеру. Он смотрел на нее. И выражение его лица... Боже, я не видела этого выражения лет двадцать. Это была смесь обожания, интереса и робости. Он ловил каждое ее слово, каждое движение. Он был зачарован. Как мальчишка.

И в этот момент мое сердце, которое, я думала, уже окаменело, сжалось от такой острой, физической боли, что я вскрикнула. Тихо, по-звериному. Это был звук раненого животного.

Он смотрел на другую женщину так, как когда-то смотрел на меня. В ту нашу первую поездку в Крым, когда мы ночью сбежали из душного общежития и пошли купаться нагишом при луне. Он тогда смотрел на мое мокрое тело, на мое смеющееся лицо, и в его глазах горел такой же восторг открытия.

А теперь этот восторг достался ей. Валерии. Лере с пепельными волосами и браслетами на тонкой руке.

Слезы наконец хлынули. Горячие, бессильные, горькие. Я рыдала, сидя в его кресле, обняв его подушку, которая пахла им и чужим сандалом. Я оплакивала не его. Не нашу любовь. Я оплакивала себя. Ту девчонку Марину, которая верила, что этот взгляд – навсегда. Что она – единственная и неповторимая. Глупая, наивная девчонка.

Когда слезы кончились, я умылась ледяной водой. Посмотрела в зеркало. Красные, опухшие глаза, нос воспаленный. Я – развалина. А она там, на фотографии, – таинственная фея.

«Нет, — сказала я своему отражению, голос мой был хриплым, но твердым. — Так не пойдет».

Я вернулась к планшету. Сохранила фотографию в свой зашифрованный архив. Потом методом исключения, через социальные сети его коллег с того фото, нашла ее. Валерия (Лера) Морозова. Тридцать два года. Фрилансер, иллюстратор детских книг. Вела блог о «медленной жизни» и осознанности. Фотографии чашек кофе, акварельных красок, уютных пледов, прогулок по осеннему лесу. Никаких селфи с мужчинами. Никаких следов Андрея. Умная девочка. Осторожная.

Или он для нее тоже не настолько важен, чтобы выставлять его напоказ?

Эта мысль обожгла меня новой, странной надеждой. А что, если для нее это просто... увлечение? Интрижка с состоявшимся мужчиной, чтобы потешить самолюбие? А для него – последний крик души, попытка ухватиться за ускользающую молодость?

Тогда у меня есть шанс. Но действовать нужно не как обиженная жена. Нужно действовать как... как она. Только лучше. Глубже. Страшнее.

Я открыла блокнот на своем ноутбуке. И начала писать. Свой план. Роман в реальном времени. Где я и автор, и главная героиня, и режиссер.

План операции «Тень» (рабочее название).

Цель: не разоблачение, не скандал. Цель – поэтапное, полное уничтожение его иллюзии. Возвращение территории. Но на новых условиях. Моих.

Этап 1: Преображение. Не внешнее (хотя и оно нужно), а внутреннее. Я должна перестать быть Мариной Сомовой, надежной, предсказуемой женой. Я должна стать Загадкой. Женщиной, у которой есть своя жизнь, свои тайны. Нужно создать свои «отсутствия».

Этап 2: Изучение. Узнать все о ней. Ее слабости, ее страхи, ее прошлое. Не для того, чтобы шантажировать. Для того, чтобы понять, с чем бороться, и, возможно... использовать.

Этап 3: Внедрение. Постепенно, капля за каплей, вписать в его сознание сомнения в ней. Не через истерики, а через тонкие намеки, случайные фразы, легкую, почти невидимую трещину в его идеале.

Этап 4: Контроль. Взять управление нашей «скучной» жизнью в свои руки так, чтобы он в ней потерялся, а потом с удивлением обнаружил, что ищет в ней опору.

Этап 5: Финал. Он должен сделать выбор. Но не между мной и ею. А между призраком, который манил его, и реальностью, которую он боится потерять. И выбрать меня. Добровольно. Осознанно. Или... что ж, в каждом романе должен быть трагичный финал. Если не для него, то для его иллюзий.

Я сохранила файл под паролем. Встала. Подошла к окну. Начинало смеркаться. Он скоро вернется с дачи, усталый, пропахший дымом и осенней сыростью. Он попытается меня поцеловать в щеку. Спросит, как мои дела. Расскажет про забор.

И я сыграю свою роль. Роль ничего не подозревающей, немного уставшей, доброй жены. Я спрошу, не замерз ли он в этой красной куртке. Предложу ему горячую ванну. На ужин будет его любимая запеченная картошка с розмарином. Дом будет пахнуть уютом и безопасностью. Его крепость.

А внутри меня уже будет зреть новая, холодная и ясная реальность. Реальность охотницы.

Война началась. И первое правило войны – враг не должен знать, что военные действия уже ведутся.

Я услышала звук его ключа в замке. Глубоко вдохнула. Расправила плечи. На лице появилась мягкая, теплая улыбка – результат двадцатипятилетних тренировок.

«Андрей, ты? Как дела на даче?» — мой голос прозвучал ровно, заботливо.

Игра началась.

***

Звук его ключа в замке — отточенный, привычный щелчок, который двадцать пять лет означал возвращение. Возвращение домой. Теперь этот звук — сигнал к началу спектакля. Я делаю последний вдох у окна, выдыхая вместе с воздухом остатки той Марины, что только что рыдала в его кресле. Я надеваю ее, как хорошо сшитый, немного поношенный халат. Он удобен. Он не вызывает подозрений.

— Андрей, ты? Как дела на даче? — голос льется из кухни, обволакивающе-теплый, как только что налитый чай.

Слышу его тяжелые шаги в прихожей. Стук ботинок о пол. Вздох — усталый, глубокий, мужской.

— Да нормально, — доносится его голос, приглушенный расстоянием. — Забор починил. Но, кажется, дождь соберется, так и не успел все дров убрать под навес.

Он появляется в дверном проеме кухни. Лицо, раскрасневшееся от холода, на щеке — маленькая царапина, вероятно, от ветки. Волосы, посеребренные у висков, взъерошены. В его руках — моя алая куртка, смятая, безжизненная тушка какого-то яркого попугая. Он бросает ее на стул с таким видом, будто снимает с себя что-то неприятное.

— Греться иди, — говорю я, не подходя близко, помешивая ложкой в кастрюле с картошкой. Запах розмарина и чеснока висит в воздухе плотно, как занавес. — Ванна горячая набрана. Или душ.

Он смотрит на меня. Его взгляд скользит по моей фигуре в простых домашних легинсах и длинной свит-кофте, задерживается на лице на долю секунды. Я не смотрю ему прямо в глаза — это сейчас опасно, он может что-то прочитать, какой-то холодный осколок, плавающий в глубине. Я сосредоточена на картошке.

— Спасибо, — говорит он, и в его голосе звучит искреннее облегчение. Облегчение от того, что дома тихо, пахнет едой, и жена не задает лишних вопросов. Облегчение, что его тайный мир остался за порогом, в городе, с его сандаловым ароматом. — Прямо замерз. Куртка, кстати, твоя… слабо греет.

— Говорила же, свою бери, — откликаюсь я с легкой, почти шутливой укоризной. — Мужчина в красном — это стильно, но непрактично.

Он хмыкает — короткий, сухой звук. Не смех. Уже нет. Идет наверх, в нашу — в его — спальню. Я слушаю, как стучат его ступни по ступеням. Знаю каждую скрипучую. Седьмая ступенька слева. Он всегда наступает на нее с особым усилием.

Я отставляю кастрюлю, подхожу к стулу, где лежит куртка. Беру ее. Ткань холодная, чуть влажная от осенней сырости. Я подношу ее к лицу, глубоко вдыхаю. Запах костра, влажной земли, мужского пота. И… ничего больше. Ничего чужого. Сегодня он был один. Или был очень осторожен.

Это не приносит облегчения. Это лишь подтверждает его расчетливость.

Через двадцать минут он спускается, в мягких домашних брюках и старой футболке, выцветшей от многочисленных стирок. Его волосы влажные. Он пахнет нашим гелем для душа, тем самым, с морской солью. Пахнет домом. Ложь обволакивает его, как пар.

Мы ужинаем. Разговор течет по знакомым, вымытым руслам.

— Игорь звонил, — говорю я, отламывая кусочек хлеба. — Говорит, проект сдают, сутки не спал. Послала ему денег на доставку здоровой еды.

— Молодец, — кивает он, механически пережевывая. — А Аня?

— Аня сдала очередной экзамен. Выложила фото с одногруппниками в каком-то баре. Выглядит счастливой.

— Это главное, — говорит он, и в его глазах на миг вспыхивает что-то настоящее, отеческое. Это искренне. Дети — это последняя общая территория, где мы по-прежнему союзники.

Молчание. Звук вилок о тарелки.

— А у тебя как на работе? — спрашиваю я, как спрашиваю всегда. Часть ритуала.

— Да как обычно, — он пожимает плечами. — Контракт с той немецкой фирмой подписали наконец. В среду, возможно, придется задержаться, презентацию для них готовить.

«В среду». Я аккуратно кладу вилку. Раньше бы я просто кивнула. Сказала бы: «Хорошо, только не забывай поесть». Но сейчас — нет. Сейчас я смотрю на него. Спокойно. С легким, едва уловимым интересом.

— Презентация? А разве этим Сергей занимается? — мой голос звучит ровно, без вызова. Просто уточняю. Сергей — его заместитель.

Он слегка замирает. Не замирает совсем, но я лову микроскопическую паузу, прежде чем он отправит в рот кусок картофеля.

— Сергей на больничном с этим гриппом, — говорит он, не глядя на меня. — Придется самому. Ничего страшного.

Ложь. Или полуправда. Сергей действительно мог заболеть. Но я проверю. Обязательно. Не сегодня. Не завтра. Но проверю.

— Понятно, — киваю я, как будто удовлетворившись ответом. — Тогда, может, мне тебе что-то помочь? Старые чертежи найти, если нужно? Ты же помнишь, я умею неплохо структурировать информацию.

Он поднимает на меня глаза. В них — легкое, почти незаметное удивление. Я давно не предлагала помощь в его работе. Давно не интересовалась так глубоко.

— Спасибо, Марин, — говорит он, и его голос смягчается на грани искренности. — Если что — скажу. Но вроде справлюсь.

Он называет меня «Марин». Не «Мариша», не «дорогая». «Марин» — коротко, почти по-деловому. Так он обращался ко мне в самые трудные годы, когда строили карьеру, растили детей, когда мы были партнерами в проекте под названием «жизнь». Это обращение из прошлого. Оно режет сейчас, как лезвие. Потому что в нем нет нежности. Есть лишь признание функциональности.

Я улыбаюсь ему. Тепло.

— Конечно. Я всегда на подхвате.

Ужин заканчивается. Он помогает убрать со стола — новая привычка, появившаяся вместе с сандаловым парфюмом. Раньше он просто вставал и шел к телевизору. Теперь он моет тарелки. Делает это тщательно, сосредоточенно. Как будто отмывает что-то с себя.

Я иду в кабинет — не его, а мой маленький, совмещенный с гардеробной. Сажусь за ноутбук. У меня нет плана на вечер. Но я открываю браузер. Не социальные сети. Я открываю сайт той самой языковой школы, где на групповом фото была она. «Le Cercle Français». Преподаватели — носители, группы небольшие, стоимость занятий неприлично высокая. Андрей сказал, что компания оплачивает курсы для топ-менеджеров. Возможно. Но я знаю бухгалтерию его фирмы. Таких расходов в протоколах я не видела.

Я просматриваю расписание. Вечерние группы. Вторник, четверг. Восемь часов. И… среда. Два раза в неделю? Или группа в среду — другого уровня?

Мое сердце начинает биться чуть чаще. Среда. «Презентация». «Задержусь».

Я не могу позвонить в школу и спросить. Это будет след. Но я могу…

Идея приходит мгновенно, острая и блестящая, как лезвие бритвы.

На сайте есть форма записи на пробное занятие. Я заполняю ее. От лица несуществующей Ольги Мироновой. Указываю номер телефона — купленная на днях SIM-карта для «плана операции». Пишу в комментарии: «Очень хотела бы попасть в группу к преподавателю Анне (видела восторженные отзывы!). Занимаюсь для себя. Интересуют вечерние группы, кроме среды — в этот день у меня фитнес». И отправляю.

Через час, когда Андрей смотрит футбол в гостиной, на новый телефон приходит SMS. Вежливый, шаблонный ответ от администратора: «Ольга, здравствуйте! Рады вашему интересу. Группа занимается по вторникам и четвергам в 20:00 с преподавателем Анной. Приглашаем вас на пробное занятие во вторник в 20:00!»

Я читаю сообщение, и пальцы холодеют. У Андрея продвинутый уровень. Андрей начал с нуля полгода назад. Он гений? Или… он ходит не в свою группу? Или он вообще не ходит на курсы, а это лишь прикрытие?

Но на фото он был там. В кафе с группой. С ней.

Значит, он ходит. Но, возможно, не учится. А просто… присутствует. Рядом с ней.