Вдова вампира и наследник ночи

- А если я варю не по рецепту? Если я ошибаюсь?

- Тогда вы это почувствуете, - ответил он. - Как почувствую я, если совру.

Я достала из-за пояса флакон с чистой спиртовой настойкой, смочила ею лезвие скальпеля и протерла свои пальцы. Потом его. Он не отстранился. Я полоснула по подушечке большого пальца - неглубоко, по старому аптекарскому обычаю. Капля упала в чашу. Я протянула руку.

Он взял мою руку, помедлил и тоже полоснул свой палец. Его кровь пахла железом и холодной полынью.

Нотариус Нора вошел, поставил на стол чернильницу и перо, развернул лист с золотым тиснением. Я подписала первой. Адриан - вторым.

- Присяга кровью, - сказал нотариус, - вступает с этого часа. Срок - до следующего полнолуния. Любая ложь между вами в этот срок будет чувствоваться как холод в костях. Способ отмены один - равная кровь, выпитая в присутствии свидетеля.

Он ушел. Мы остались. Я почувствовала, как что-то тонкое и невидимое обвилось вокруг запястья - не боль, а знание, что теперь есть человек, который знает обо мне больше, чем я сама хочу показывать.

Адриан убрал чашу, встал, одернул рукава.

- Ключ, - сказала я.

- Ключ ваш, - ответил он. - До полнолуния. Но я буду приходить.

- Зачем?

- Потому что теперь я обязан знать, что вы варите и для кого. По закону. И по присяге.

Он вышел. Я сидела над миской с остывшей кашей, прижимала ключ к груди и впервые за долгое время чувствовала, что в доме стало на одного человека больше. На одного, кто теперь знает, когда я вру.

- Доброго утра, - сказала я. - Книга запретная. Положи.

Кира улыбнулась мягко, как учат в дневных пансионах.

- Я просто смотрела рецепт успокоительного. У меня от вашего чая сердце замирает.

- Селена, - сказал он. - У нас разговор. О ключах.

- Я не прошу ключ, - ответил он. - Я прошу присягу.

- Я не подписывалась под вашими законами, - сказала я. - Я аптекарь.

- Кровь, - повторила я. - Моя?

- А если я откажусь?

Кира тихо встала и пошла к двери. У порога она остановилась и посмотрела на меня.

- Не бойтесь, - сказала она. - Это же просто чаша. Подумаешь.

- Выйдите, - сказала я.

- Зачем вам это? - спросила я. - Реальная причина.

Он сел напротив, и впервые я увидела, как у него дрогнули пальцы на краю чаши.

- А если я варю не по рецепту? Если я ошибаюсь?

- Тогда вы это почувствуете, - ответил он. - Как почувствую я, если совру.

Я достала из кармана флакон с чистой спиртовой настойкой, смочила ею лезвие скальпеля и протерла свои пальцы. Потом его. Он не отстранился. Я полоснула по подушечке большого пальца - неглубоко, по старому аптекарскому обычаю. Капля упала в чашу. Я протянула руку.

Адриан убрал чашу, встал, одернул рукава.

- Ключ, - сказала я.

- Ключ ваш, - ответил он. - До полнолуния. Но я буду приходить.

- Зачем?

В подсобке пахло сушеной ромашкой и кровью. Тридцать два флакона стояли на нижней полке, каждый с моей меткой - дата, имя, цвет. Самый старый был Йонаса Крейна, ночного инспектора. Самый новый - Киры, с утренней каплей, которую я сняла с края чаши, пока она не видела. Я привыкла собирать кровь гостей, как пчела собирает пыльцу - на всякий случай.

Скрипнула дверь. Я спрятала флакон с кровью Киры за спину. Тиса Вард, моя младшая сестра, вошла босиком, в ночной рубашке, с растрепанными волосами.

- Ты чего не спишь? - спросила она.

- Считаю, - ответила я. - Долг до полнолуния. Если наследник не подпишет мой контракт на поставку, я не выплачу тебе жалованье за две недели.

Тиса посмотрела на меня тем взглядом, которым смотрят на старшую сестру, когда хотят сказать что-то важное, но боятся.

- Селена, - сказала она. - Он был здесь, да? Ночью?

- Утром, - поправила я. - Разница есть.

- А Кира?

- И Кира.

Тиса села на табурет у стола и обхватила колени руками. Ей недавно исполнилось пятнадцать, и она уже видела слишком много для своих лет.

- Она его невеста, - сказала Тиса. - Я слышала в дневном квартале. Объявили на прошлой неделе.

- Я знаю.

- И что теперь?

- Теперь я варю зелья и выплачиваю долг. А он подписывает бумаги и не лезет в мою подсобку. Так мы оба выживаем.

Тиса посмотрела на мою руку - ту, которой я подписывала присягу. На большом пальце темнел порез.

- Селена, - сказала она, - это ведь не просто порез.

- Это просто порез, - ответила я. - Иди спать.

Она ушла. Я осталась одна среди флаконов и запаха трав, и впервые за много дней у меня не было сил считать. Не из-за усталости - из-за того, что я почувствовала, как дрожь прошла по запястью. Не моя. Чужая. Адриан где-то в доме соврал - может быть, нотариусу, может быть, себе. И я это знала.

Холод в костях оказался правдой. К завтрашнему утру мне нужно было решить, что с этим знанием делать. Спрятать или использовать. Забыть или записать.

Я выбрала записать. В книгу, которая лежала на верхней полке, под замком. Книга долгов, куда я вносила не только аптекарские счета, но и чужие тайны. Сегодня там появилась новая строка: "Адриан Нор. Ложь. Полнолуние. Присяга кровью."

За окном занимался рассвет, серый и холодный. Где-то в доме пахло кашей и чужими духами. А я сидела, прижимала ключ к груди и ждала, когда придет следующий, кто захочет войти.

Утро пришло запахом холодного железа и остывшей каши. Я сидела за столом в подсобке, перед книгой долгов, и впервые за долгое время мне не хотелось открывать дверь. На полке рядом стояли тридцать два флакона - моя тихая армия свидетелей, каждый с моей меткой, с датой, с цветом. Самый старый - Йонаса Крейна, ночного инспектора, который первым переступил порог аптеки после похорон. Самый новый - Киры Тен, с утренней каплей, которую я сняла с края чаши, пока она отвернулась.

Порез на большом пальце ныл. Холод в костях, обещанный нотариусом, не отпускал - тонкое, невидимое кольцо вокруг запястья, которое знало обо мне больше, чем я сама хотела показывать. Адриан где-то в доме соврал нотариусу. Или себе. И я это чувствовала.

Шаги в коридоре - тяжелые, уверенные, с тем особым ритмом, который я уже узнавала по голосам. Не стражник. Не Тиса. Адриан.

Я закрыла книгу на ключ, спрятала ключ под фартук и встала. Дверь открылась раньше, чем я успела ответить на стук.

Он вошел без приглашения. Я не удивилась. Он всегда входил без приглашения, это было его право наследника, его привычка, его способ показать, что я здесь временная. На нем была та же темная куртка, что утром, но без перчаток. Пальцы - тонкие, белые, с чернильным пятном на среднем - выглядели усталыми.

- Рано, - сказала я, не утруждая себя приветствием.

- У вас на столе долговая книга, - ответил он, глядя не на меня, а на мои руки. - Сумма за поставку просрочена на шесть дней. Если вы не заплатите до полудня, инспектор Крейн закроет аптеку до решения суда.

- Откуда вам известно про мою книгу?

- Я был в прихожей, когда вы с нотариусом обсуждали сроки. И я знаю, что вы задолжали Тисе Вард жалованье за две недели. И Брони за месяц.

Я сжала челюсть. Это было моей ошибкой - говорить при нем о деньгах так, словно он не слышит. Но я не думала, что он слушает. Оказывается, он всегда слушал.

- Присяга, - сказал он тише, словно про себя. - Я чувствую ложь. Но не цифры. Цифры - это факт, а не ложь.

Он подошел к столу, посмотрел на тридцать два флакона. Я не шевельнулась. Это была моя подсобка, моя территория, мой воздух. Если он тронет хоть один пузырек, я забуду, что он наследник и ночной судья.

- Не трогайте, - сказала я.

- Я не собираюсь, - ответил он. - У вас здесь кровь всех, кто входил в дом Вард за тридцать лет. Включая мою.

Я не спрашивала, откуда ему известно про архив мужа. Я знала. Он был ночным судьей, и каждый нотариус Нора знал про запечатанный подвал. Знал и молчал.

- Зачем вы пришли? - спросила я. - Реальная причина, а не про долг.

Он помолчал. Потом сел на табурет напротив, и впервые я увидела, как у него дрогнули плечи. Не от усталости. От чего-то другого.

- Потому что из-за присяги я чувствую вас, - сказал он. - Прямо сейчас. Чувствую, что вы не спали. Что вы считаете деньги. Что вы злитесь. Что вы боитесь. Не моего присутствия - моего знания о вас.

- И что вы хотите взамен?

- Ничего. Я пришел сказать, что до полнолуния я не войду в вашу подсобку без стука. И не трону ваши флаконы. Это не уступка, это правило. По присяге.

Я смотрела на него. Холод в костях не отпускал, и где-то под ложечкой шевельнулось странное - не благодарность, не доверие, а узнавание. Он впервые за два дня говорил со мной как с человеком, а не как с временной распорядительницей чужого имущества.

- Присяга, - сказала я. - Вы сказали, что чувствуете ложь. Но не цифры. И не правду. Только ложь. Это удобное правило для наследника.

- Удобное, - согласился он. - Но не честное. Я это знаю. Вы это теперь знаете. И до полнолуния я не смогу вам соврать без того, чтобы вы не почувствовали.

- А я вам.

- Да.

Тишина повисла между нами, и я впервые за много дней не хотела, чтобы кто-то вошел и прервал ее. Потом опомнилась. Он наследник. Он судья. Он пришел не за этим. Не за тем, чтобы сидеть напротив меня в моей подсобке и говорить правду.

- Если вы закончили, - сказала я, - у меня утренний заказ. Противоядие от сонного яда. Человек умирает.

Он встал, одернул рукава. У двери остановился.

- Селена, - сказал он. - Это ведь не просто порез.

Я не ответила. Он вышел. Запах холодной полыни и железа остался в подсобке, смешался с ромашкой, и я впервые поняла, что чувствую его кровь. Свою - тоже. Потому что теперь мы оба знаем, когда врем.

Я достала с верхней полки чистый флакон и поставила его рядом с теми тридцатью двумя, что стояли в ряд. Пробка застряла, пальцы скользнули, и порез на большом пальце снова открылся. Капля упала на столешницу - густая, темная, пахнущая железом и ромашкой. Моя кровь. В моей подсобке, на моем столе, против моей воли - уже улика.

Я слизнула порез и пошла к котлу. Противоядие от сонного яда ждать не могло - Лена Сойк прислала мальчишку с запиской в шесть утра, и мальчишка был белый, как бумага, на которой писал. Мужчина, которого она прятала на чердаке, не просыпался уже третьи сутки. Яд редкий, дневной, в ночном квартале его не достать, а я его варила дважды и знала рецептуру наизусть.

Котел был медный, старый, с выщербиной на боку, которую я так и не заделала. Полынь, корень петрушки, толченая кора ясеня, три капли уксуса из дневной лавки. Я мешала медленно, считая вдохи. На семнадцатом вдохе дверь открылась снова.

- Я же сказала - не сейчас, - бросила я, не оборачиваясь.

- Это не Адриан, - ответил голос Тиса. - Это я. И я не одна.

Тиса вошла, за ней - Йонас Крейн, ночной инспектор, в форме и с печатью на груди. Вид у него был не служебный. Вид был такой, с каким приходят, когда нужно забрать что-то ценное.

- Селена Вард, - сказал он официально, - у меня предписание нотариуса Нора осмотреть подсобку аптекаря и опись имущества в связи с долгом перед родом.

- Долг, - повторила я. - Какой долг? У меня нет долга перед родом. У меня долг перед поставщиком.

- Речь о жалованье Тисе Вард и Брони, - сказал он. - Шесть дней просрочки. По уставу ночного квартала, при невыплате жалованья подмастерьям аптека переходит под опись короны ночи. До решения суда.

Я мешала зелье. Руки не дрожали, потому что дрожать было нельзя. Котел на огне, противоядие на семнадцатом вдохе, человек на чердаке у Лены умирает, а инспектор стоит у моего стола и смотрит на мои флаконы.

- У меня двадцать минут, - сказала я. - Зелье сварится. Я пойду с вами к нотариусу и заплачу. Шесть дней - это сколько?

- Шестнадцать серебряных, - сказал Йонас.

- У меня в кассе четырнадцать, - сказала я. - Остальное - после утреннего заказа.

- Селена, - сказал он тише, и я услышала, как он опустил формальный голос. - У меня жена просит. Не лезть. Но я не могу не прийти, потому что предписание подписано Мареком Долем, а Марек Доль - казначей рода.

Я кивнула. Сняла котел с огня, процедила зелье в склянку через полотняную тряпицу. Сорок одна капля. Противоядие было готово. Я запечатала горлышко воском, поставила метку - число, час, имя Лены на полоске бумаги - и протянула склянку Тисе.

- Отнеси на чердак, - сказала я. - Там мужчина. Три капли под язык, через четверть часа еще три. Если очнется - пусть пьет воду. Если нет - беги обратно.

Тиса взяла склянку и вышла, не оглядываясь. Брони, который сидел в углу и молча сортировал сушеную кору, поднялся и пошел за ней. Я осталась с Йонасом и четырнадцатью серебряными в кассе.

- Идем, - сказала я.

Нотариус Нор, пожилой вампир с красными от бессонницы глазами, сидел в прихожей за маленьким столом. На столе лежала моя долговая книга - открытая, на странице, где я вчера вписала новую строку про Адриана. Я похолодела.

- Это не долг, - быстро сказала я. - Это памятка.

- Памятка, - повторил нотариус и перевернул страницу. Там, под строкой про Адриана, лежал чистый лист, а на нем - отпечаток пальца. Не моего. Адрианова.

- Кровь попала на страницу случайно, - сказала я.

- Случайно, - согласился нотариус. - Как и то, что вы открыли подсобку ночью, и никто этого не видел. И то, что вы варите противоядия по заказу людей, которые прячутся от ночного квартала.

- Я варю противоядия всем, кто приходит.

- Именно, - сказал нотариус. - Поэтому Марек Доль подал жалобу в корону ночи. Не на долг. На то, что вы используете аптеку для укрывательства. Подмастерье Тису вы уже послали к Лене Сойк. Это видели.

Я поняла. Кто-то следил за Тиса от самой двери. Кто-то из людей Марека. И теперь у Марека было два рычага: долг, который я не могла заплатить, и жалоба, по которой аптеку могли закрыть до суда. Я положила четырнадцать серебряных на стол.

- Остальные два я принесу к вечеру.

- К вечеру, - повторил нотариус. - Но предписание об описи уже подписано. Йонас, начинайте.

Йонас вошел в подсобку, и я пошла за ним. Он снимал с полок банки, записывал названия, и я смотрела, как мимо него проходят мои травы, мои порошки, мой воздух. На тридцать второй банке он остановился.

- Это чья кровь? - спросил он.

- Моя, - сказала я. - И всех, кто входил в дом за тридцать лет.

- Это нужно показать суду, - сказал Йонас.

- Суду, - повторила я. - Или Мареку Долю?

Йонас не ответил. Он закрыл банку и поставил обратно. Я выдохнула. В коридоре послышались шаги - тяжелые, уверенные, и я поняла, что вернулся Адриан. Он вошел в подсобку, посмотрел на Йонаса, на банки, на меня.

- Что здесь происходит? - спросил он.

- Опись, - сказал Йонас. - Предписание нотариуса.

- По жалобе Марека Доля? - спросил Адриан.

- Да, - сказал Йонас.

Адриан подошел к столу, взял мою долговую книгу и перевернул на страницу с памяткой про себя. Он посмотрел на отпечаток своего пальца, посмотрел на меня, и я впервые увидела, как он улыбнулся. Не насмешливо. Почти виновато.

- Присяга, - сказал он. - Мы оба теперь должны хранить эту страницу.

- Никто не должен хранить, - сказал Йонас. - Эта страница - доказательство.

- Доказательство чего? - спросил Адриан. - Что я оставил кровь в доме сестры моего брата? Это не преступление. Это кровная связь.

Я смотрела на него и не могла понять, почему он это говорит. Почему он закрывает меня перед нотариусом. Почему он назвал меня сестрой.

- Опись отменяется, - сказал Адриан. - Я, как наследник рода, беру долг аптеки на себя. Шестнадцать серебряных, плюс пеня. Плачу сейчас.

Он положил на стол кошелек. Я слышала, как звякнуло серебро. Йонас взял кошелек, пересчитал, кивнул. Нотариус в прихожей записал что-то в реестр.

- Вы должны понимать, что это не конец, - сказал Йонас мне на пороге. - Жалоба остается. Суд будет.

- Суд будет, - повторила я.

Адриан остался в подсобке. Я закрыла дверь, повернула ключ. Пальцы у меня дрожали, и я впервые за два дня не могла их унять.

- Зачем? - спросила я.

- Потому что до полнолуния я не могу вам соврать, - сказал он. - И потому что у Марека есть свой интерес. Он хочет, чтобы вы закрылись до того, как откроется архив крови. Я это знаю. Теперь и вы знаете.

- А вы? - спросила я. - Что вы хотите от архива?

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не наследник. Не судья. Усталый мужчина, который пришел к костру и не знает, можно ли ему греться.

- Я хочу знать, кто убил моего брата, - сказал он. - И я хочу, чтобы это знание не убило вас.

Он вышел. Я стояла у стола, сжимала ключ от подсобки и чувствовала его кровь в своих костях. Свою - тоже. Потому что теперь мы оба знали, что между нами не может быть ни лжи, ни молчания. Только правда, которая жжет.

За стеной хлопнула дверь. Я пошла к двери - отпирать. Это могла быть Тиса. Это мог быть кто угодно.

Глава 3. Печать на ладони

Книга долгов лежала на стойке раскрытой, и я водила по странице пальцем, считая серебро. Шестнадцать должны мы, из них четырнадцать в кассе. Два серебряных до первого заказа, иначе Брони уйдет к другому мастеру, а Тиса вернется в дневной квартал к родичам, которые давно присмотрели ей жениха. Я перевернула страницу. Адриан Нор, ночной судья и наследник рода, поставил вчера отпечаток пальца рядом с моей памяткой. Под памяткой я подвела черту и написала: «Отказано в сверхурочных услугах без оплаты по реестру». Чернила еще блестели.

В подсобке пахло сушеной мятой и скипидаром. Я подвинула к себе жестяную коробку из-под трав, достала пергамент и начала выписывать долг по графе «подвал». Котлы, тридцать две склянки с кровью, две треснувшие полки, медный замок, который я чинила сама. Против графы «заработная плата» я поставила ноль — Брони получил расчет вчера. Против «Тиса» тоже ноль, но мелко приписала: «кормить за счет аптеки до конца месяца». Если дядя мужа доберется до денег раньше суда, младшая сестра останется без жалованья и без крыши.

В дверь постучали — два коротких удара, не его. Так стучит поставщик из ночного квартала, когда привозит корни и уголь.

— Открыто, — сказала я, не поднимая головы.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Марек Доль, управляющий и казначей рода, в чистой темной куртке и с кожаной папкой под мышкой. За ним — Йонас Крейн, ночной инспектор, с казенной печатью на груди.

— Селена Вард, — начал Доль голосом, каким зачитывают опись имущества, — корона ночи требует от вас отчет по хранению запрещенных составов. Вот предписание.

Он положил на стойку лист с гербовой сургучом. Я не взяла его, посмотрела на Йонаса. Тот чуть качнул головой — не в его пользу эта бумага, но и против не пойдет.

— Какие составы? — спросила я ровно. — У меня аптека, а не лавка отравителя.

— Архив крови, — ответил Доль. — Тридцать две склянки без лицензии ночного хранения. По реестру короны вы обязаны либо передать их в коронную лабораторию, либо вскрыть при свидетелях и уничтожить содержимое.

Я медленно закрыла книгу долгов. Под пальцами остался мокрый след от чернил — я задела ими строку. Сердце стукнуло тяжело и глухо, как кулак в подушку.

— Передать или уничтожить, — повторила я. — А третьего варианта реестр не предусматривает?

— Не для вдовы без наследника, — сказал Доль. — Вы временная хранительница, Селена Вард. Право подписи у вас только на лекарства. Архив — имущество рода.

Йонас кашлянул.

— Печать мужа, — сказала я, и собственный голос мне не понравился: слишком тихий, слишком ровный. — Архив запечатан печатью покойного Варда. Без наследника и вдовы одновременно я не имею права его трогать. И вы не имеете.

Доль разжал губы в улыбке, какой улыбаются чужому ребенку.

— Печать, Селена Вард, можно вскрыть решением суда. Корона ночи такое решение вынесет сегодня после заката. Если вы откроете архив сами и передадите его содержимое, суд ограничится штрафом. Если нет — описью дома и арестом подмастерьев.

В подсобке стало очень тихо. Где-то в глубине аптеки Брони ронял склянки — он всегда ронял, когда нервничал. За стеной скрипнула половица: Тиса подслушивала, конечно.

Я положила ладонь на книгу долгов. Под ладонью была строка про Адриана Нора. Он ночной судья. Если он сейчас войдет, он либо поддержит Доля, либо сломает ему шею бумагой. Я не знала, чего хотела больше.

— У вас час, — сказал Доль, складывая руки на папке. — После заката придут приставы. Я бы на вашем месте сварил что-нибудь простое, чтобы склянки заговорили. Вы ведь это умеете.

Йонас посмотрел мне в глаза и едва заметно кивнул на дверь в подсобку. Он хотел сказать: уходи, пока есть время. Я не ушла.

— Передайте суду, — сказала я, — что вдова Вард будет ждать гостей с чашей свидетеля. И без подписи наследника в подвал не войдет ни один пристав. Это не моя прихоть. Это закон.

Доль прищурился.

— Адриан Нор, — я впервые произнесла его имя вслух при постороннем и почувствовала, как кольнуло в виске, там, где от присяги остался холод, — ночной судья и наследник рода. Я предлагаю ему войти в подвал вместе со мной сегодня после заката. Если он откажется — это его право. Но без него вы не получите ни одной склянки.

Доль побледнел. Он не ожидал, что я знаю процедуру. Я сама не ожидала, что выучу ее за одну ночь, когда варила для Адриана первый флакон.

— Вы делаете ошибку, Селена Вард.

— Я делаю свою работу, — ответила я и закрыла книгу долгов обеими руками. — А вы передайте короне ночи: час — слишком мало. Мне нужен вечер.

Я не ушла сразу. Сначала сняла фартук с зеленым следом, повесила на гвоздь у двери, потом достала из-под прилавка ключ от подсобки — мой, медный, с личной насечкой — и надела на шею поверх шнурка с пустой ладанкой. Холодный металл привычно лег между ключиц. Тиса выскользнула из-за стены и встала у стеллажа, делая вид, что перебирает сухие травы. У нее дрожали пальцы, и она роняла мяту на пол, но я не стала делать ей замечание. Пусть роняет. Главное, чтобы не плакала при чужих.

— Брони, — позвала я, — закрой ставни на первом этаже. Никого не впускай без моего слова.

Брони появился из-за стеллажа с глиняной миской в руках. Он был бледнее обычного, но глаза горели тем мальчишеским упрямством, каким горят глаза у подмастерьев, когда им впервые доверяют настоящее дело.

— Мастер, — сказал он, — у нас остался корень кровохлебки. Полфунта. Хватит на один флакон.

— Хватит, — ответила я. — Поставь чайник. Мне нужен будет кипяток через четверть часа.

Тиса кашлянула.

— Я слышала, — сказала она тихо. — Они сказали «передать или уничтожить». Они не сказали «вскрыть при вдове и наследнике».

— Они не сказали, потому что думали, что я не знаю, — ответила я. — А я знаю.

Я поднялась в кухню через черный ход. Кухня была маленькая, с низким потолком и тяжелой плитой, которую муж чинил каждую зиму, а я так и не научилась. На столе лежал недоеденный хлеб и пустая чашка из-под его утреннего отвара. Я поставила чашку в раковину, протерла стол и положила перед собой долговую книгу.

Шестнадцать должны мы, из них четырнадцать в кассе. Это было вчера. Сегодня утром Адриан Нор, ночной судья и наследник рода, оплатил шестнадцать серебряных из собственного кармана, отменил предписание об описи и назвал меня сестрой брата перед Йонасом Крейном и нотариусом. Этого я не знала, когда писала строку «отказано в сверхурочных услугах». Я зачеркнула строку, но оставила пометку карандашом: «оплачено Нором, подтверждено нотариусом, ждать расписку». Расписки пока не было. Нотариус обещал прислать с вечерним курьером.

Я должна была работать. Не вспоминать его лицо, когда он смотрел, как я зашиваю Тисе порез, и не вспоминать, как от него пахло чужими духами — Кира Тен стояла рядом утром, слишком близко, с книгой мужа в руках. Я отобрала книгу. Я выставила ее. Я сделала свою работу.

В дверь постучали. Два коротких удара, как у нотариуса. Я встала, одернула передник.

— Открыто.

На пороге стоял нотариус Нор, сухой старик в темном сюртуке, с кожаной папкой и связкой ключей на поясе. За ним — мальчик лет двенадцати в серой куртке, слишком большой для его плеч. Ольгер Нор, племянник погибшего мужа, оставленный на пороге аптеки с запиской, в которой было сказано, что без согласия вдовы его нельзя вернуть в дом рода. Я знала его в лицо, но не знала по имени, пока Тиса не прочла записку вслух.

— Селена Вард, — сказал нотариус. — Корона ночи прислала курьера с предписанием. Я обязан вручить при свидетеле.

Он положил на стол бумагу. Я не взяла ее, прочла через его плечо. Тот же гербовый сургуч, та же подпись управляющего казначейством. Под предписанием стояла вторая подпись, мелкая и аккуратная: «Марек Доль, по доверенности рода Нор». А ниже, третьей строкой, другими чернилами, торопливо: «Кира Тен, свидетель».