Вдова вампира и наследник ночи

Александр Витальиев

Вдова вампира и наследник ночи

Глава 1. Письмо на столе

К полуночи аптека пахла сушеной мятой, камнем и чужим дыханием.

Я стояла за стойкой и считала флаконы. Тридцать два пузырька сонного настоя, девять склянок противоядия от дневной лихорадки, четыре пустых места в ряду, которые я отмечала ногтем на столешнице. Каждая пустая ячейка означала долг. Подмастерье Брони уже спал в подсобке, свернувшись на узкой лавке, как кот у теплой печки. Тиса Вард стирала кровь с занавески в задней комнате, и я слышала, как вода в тазу звучит слишком громко.

Под стойкой лежала книга записей. Цифры в ней не сходились: долг мужа перед нотариусом Нора был на восемь золотых тяжелее, чем все, что осталось в наследстве. Без нового контракта с судом я не выплачу жалованье Тисе до первого заказа, а Брони обязан будет уйти к другому мастеру.

В дверь постучали. Не в парадную, а в служебную. Три коротких удара, пауза, еще один. Так стучал только один человек в этом квартале.

Я не двинулась с места.

Дверь открылась сама. На пороге стоял Адриан Нор в мантии ночного судьи, и мокрый снег лежал у него на плечах, как чужой мех. В руке он держал запечатанное письмо. Печать на сургуче была моей, точнее, мужа, которую я уже год не видела ни на одном конверте.

- Запри лавку, - сказал он. - Это касается подвала.

- Подвал запечатан, - ответила я. Голос у меня всегда становился ниже, когда я злилась по-настоящему. - Печать покойного. Без меня она обращается в прах, и ты это знаешь.

Он положил письмо на стойку, рядом с моими флаконами.

- Корона ночи требует открыть архив крови. Дело о гибели моего брата не закрыто. Без твоей подписи я не войду в подвал один.

Я посмотрела на письмо, потом на его руки. На правой перчатке, у самой костяшки, темнело пятно.

- Ты пришел ко мне как судья или как его брат?

- Как наследник. И как тот, кто не хочет, чтобы род Нор развалили из-за фальшивого завещания.

Я вытерла руки о фартук. На ткани остался зеленый след от противоядия. Протянула руку над стойкой, развернула письмо, прочитала первую строчку. Подпись внизу была подделана так грубо, что я узнала руку нотариуса Нора, но не его почерк.

- Это не его рука.

- Я знаю.

- Тогда зачем ты принес мне фальшивку?

- Потому что настоящее письмо у дяди. И он собирается войти в подвал первым.

Тиса вышла из задней комнаты, вытирая руки. Посмотрела на него, на меня, отступила к стене. Я видела, как она сжала край занавески.

- Что ты предлагаешь? - спросила я.

- Сделку. Я варю первый флакон для суда на твоей стойке, под твоим контролем. Ты открываешь мне подвал, но остаешься в комнате как хозяйка. В обмен я пью твою кровь из чаши свидетеля.

Чаша свидетеля. Я знала, что это значит: после его глотка он услышит мою ложь, мой страх, мою вину за смерть мужа. И я услышу его. Связь продержится не меньше недели.

- Ты просишь меня впустить в мой дом человека, который считает меня убийцей его брата, и пить мою кровь из его чаши?

- Я не считаю тебя убийцей. Я считаю, что ты знаешь больше, чем говоришь.

Это было слишком близко к правде. У меня свело челюсть.

Я посмотрела на Тиса, на спящего Брони, на пустые ячейки в ряду флаконов. Потом на письмо с чужой печатью, и на пятно у него на перчатке.

- Сядь, - сказала я. - И сними перчатку. Я хочу видеть, чья это кровь.

Он сел. Снял перчатку. Кожа на костяшке была содрана, и под ней проступал старый, уже почти заживший укус. Не его укус.

- Лена Сойк, - сказала я. - Она приходила ко мне вчера за противоядием, и у нее кровоточили десны. Ты был у нее.

Адриан не отвел глаз.

- Она давала показания по делу, - сказал он. - Я не имею права обсуждать свидетелей.

- Тогда мы не обсудим ничего. Сделка будет такой. Ты варишь флакон под моим контролем, я открываю подвал. Но сначала ты пьешь мою кровь из чаши свидетеля здесь, при Тисе. И клянешься, что без меня не войдешь в подвал.

Он кивнул.

Я достала чашу из-под стойки. Тяжелую, медную, с выбитым именем рода Вард на боку. Протянула ему серебряный нож для печатей. Он взял нож, посмотрел на меня, и я впервые увидела в его глазах что-то кроме холода. Там стояла усталость, которую я слишком хорошо знала.

- Ты боишься, - сказал он. - Не меня. Того, что я услышу.

- Вари, - ответила я. - И не читай мне мою кровь, пока я сама не разрешу.

Я закатала рукав выше локтя и перевязала запястье чистой лентой. Тиса Вард стояла у стены и сжимала край занавески так, что белели костяшки. Брони заворочался в подсобке, но не проснулся.

- Подойди ближе, - сказала я. - Я не буду кричать через всю лавку.

Он подошел. Встал за стойкой, как хозяин, а не как гость, и это меня задело сильнее, чем следовало. Я толкнула к нему медную чашу.

- Поднеси к моему запястью. Один глоток. До дна.

Он взял чашу левой рукой, правой придержал мою ладонь. Пальцы у него были холодные, и я почувствовала, как он это знает, поэтому не сжимает сильнее, чем нужно.

- Смотри только в медь. Не на меня.

Лезвие прошло по коже неглубоко. Кровь потекла тонкой струйкой, темная от моих трав и плохого сна. Чаша звякнула, когда первая капля ударила в дно.

- Клянусь именем рода, - сказал он, - что без тебя не войду в подвал дома Вард и не вскрою печать твоего мужа. Что первое имя из архива услышу только в твоем присутствии. И что равную кровь верну до рассвета.

Он выпил одним долгим глотком, не отрываясь, и я видела, как двигаются мышцы у него на горле. Потом поставил чашу на стойку. Глаза у него потемнели. Связь легла: теперь он слышит мою ложь, а я - его, пока он не отдаст равную кровь.

- Теперь флакон, - сказала я и сама удивилась, что голос у меня ровный.

Я достала чистый пузырек, положила ступку, пестик, мешочек с сушеным корнем сонной травы. Это было мое лучшее противоядие от ночного яда.

- Тиса, - позвала я, не оборачиваясь. - Сядь у двери. Если он сделает что-то не так, не вмешивайся. Просто смотри.

Тиса пересела на табурет у служебного выхода. Я увидела в ее глазах то, что мне было нужно: упрямство.

- Сначала корень, - велела я. - Три меры. Не больше и не меньше. Воду из кувшина, не из бочки.

Он взял пестик. Я заметила, как неловко он держит его в правой руке.

- Тише. Ты не ступку держишь, а лекарство делаешь.

Он замер, посмотрел на меня. В этом взгляде было что-то новое: он смотрел на мои руки, на запястье с порезанной кожей, и я не могла понять, что именно он там ищет.

- Дальше вода. Медленно. Капля за каплей.

Он наклонил кувшин, и в ступку потекла тонкая струйка. Запах сонной травы ударил в воздух.

- Этого хватит.

Он остановил кувшин. Перемешал, как я показала, и настой стал темно-зеленым. Я протянула ему пустую склянку.

- Перелей. Осторожно. Пробка слева.

Он перелил. Ни одной капли мимо. Пробку закрыл ровно, и я услышала сухой щелчок стекла.

В тот же миг в подвале что-то отозвалось. Негромко, как будто звякнула бутылка на дальней полке. Я почувствовала это пятками, через половицы.

- Готово, - сказала я. - Теперь вниз.

Я сняла ключ с шеи, положила на стойку. Медный, теплый от моей кожи, с насечкой, которую знала только я и мой покойный муж.

- Бери, - сказала я. - Без меня не войдешь. Условие.

Он взял ключ. Пальцы у него дрогнули. У вампира, поняла я, есть страх, который он не может спрятать даже голосом.

- Идем, - сказала я Тисе. - Останешься здесь. Брони не будить. Если вернусь до рассвета, закроешь лавку.

Тиса кивнула. Я перекинула фартук через руку, подхватила фонарь и пошла к двери в подвал.

Адриан Нор шел на полшага позади. У лестницы я остановилась, достала из кармана вторую ленту, перевязала запястье поверх пореза.

- С этого момента ты слышишь меня, а я слышу тебя. Если соврешь, я узнаю.

Его дыхание сбилось на полсекунды. Значит, связь уже работала.

Я толкнула дверь и шагнула в темноту первой.

Лестница пахла камнем и старой медью. Мне было четыре, когда отец впервые привел меня в подвал этого дома, и с тех пор каждая третья ступенька скрипела одинаково. Сейчас они молчали под моими ногами.

Я спустилась первой. Фонарь бросал рваный свет на стены, и тени от склянок в стеллажах сливались в одну полосу. Адриан Нор шел за мной, и я слышала его дыхание ровно над моим плечом.

- Не наступай на четвертую, - сказала я. - Там сгнила половица, провалишься в старый сток.

Он переступил.

В подвале пахло сухой кровью, запечатанной в воске.

- Стой здесь, - велела я и поставила фонарь на край стола. - Не трогай ничего, пока я не скажу.

Он остановился. Смотрел, как я обхожу стеллаж, как снимаю с верхней полки пыльную тряпку, как достаю связку ключей, которую муж носил на поясе до самой смерти. Я специально делала все медленно.

- Здесь тридцать две склянки. По одной на каждого, кто входил в этот дом за тридцать лет. Чтобы прочесть имя, нужно правильно сваренное противоядие. Неверное - и имя сгорает навсегда.

Он понял. Я увидела, как он чуть прищурился и перевел взгляд на нижнюю полку.

- Что сейчас?

Я достала из-под стола чистую ступку, высыпала в нее остатки корня сонной травы. Подошла к стеллажу, выбрала склянку с желтой печатью и сняла ее обеими руками. Внутри плескалась темная капля.

- Страница первая. Ночной стражник. Он дежурил у наших дверей в ночь, когда мужа нашли мертвым.

Поставила склянку на стол.

- Если мы сварим противоядие правильно, она отзовется именем того, кто принес яд в дом. Если ошибемся - имя сгорит.

Я слышала, как он сглотнул. Его страх доходил до меня короткими волнами.

- Я буду мерить. Ты сыпешь. Ни больше, ни меньше.

Он встал рядом, и его плечо оказалось почти у моего. Я переложила ступку подальше вправо.

- Корень. Полторы меры.

Он взял ложку, зачерпнул.

- Хватит. Теперь вода.

Вода в кувшине была холодная, родниковая, я сама набирала утром. Я поднесла кувшин к ступке, наклонила. Капля за каплей.

Он стоял слишком близко. Я чувствовала тепло его руки возле своей, хотя он меня не касался. От него пахло мокрой шерстью, чужим дневным парфюмом и металлом - я опознала запах собственной крови на его губах.

- Еще каплю.

Он наклонил кувшин, и капля упала ровно в центр. Я перемешала, поднесла ступку к склянке. Темно-зеленая жидкость потекла по стеклу, и воск на печати пошел трещинами.

Я отступила на шаг.

Внутри склянки вспыхнул короткий синий огонь, и я услышала имя. Не ушами, а затылком.

- Кто? - спросил Адриан.

Я посмотрела на него. Его лицо было белым.

- Йонас Крейн. Ночной инспектор городской стражи. Он был здесь в ту ночь и вошел в дом раньше, чем его позвали.

Значит, мой муж выпил зелье из чужих рук не случайно. Значит, стражник, которого я считала союзником, оказался первым звеном.

Адриан сделал шаг ко мне и остановился. Его рука дернулась, словно он хотел коснуться моего плеча, но не решился.

- Это первый, - сказала я. - Не последний.

Я отступила от стола. Ноги вдруг стали чужими. Первый глоток из архива забрал у меня один спокойный вдох, и теперь сердце колотилось у самого горла.

- Не подходи, - сказала я.

Он и не подходил. Его страх доходил до меня как низкий гул. Его страх за меня, поняла я через секунду.

Я подошла к стеллажу и сняла с верхней полки жестяную коробку из-под сухих трав. Внутри лежал чистый лист пергамента, перо, чернильница.

- Диктуй. Что Йонас Крейн делал в доме в ту ночь, с кем говорил, во сколько ушел. Все. Если соврешь, я узнаю по чернилам. Он у меня этим пером не пишет.

Адриан сделал шаг вперед. Я видела, как его тень на полу подошла ближе, остановилась, снова отступила.

- Крейн был на дежурстве с восьми, - сказал он наконец. Голос был сухой. - Ушел в четыре утра, за час до того, как твоего мужа нашли в кабинете. По его рапорту, в дом входил только он.

Я записала. Рука не дрожала, хотя пальцы были холодные.

- Входил один. А ты уверен, что он не приводил кого-то с собой?

Я подняла голову и встретилась с ним взглядом.

- Уверен, - сказал он.

Связь подтвердила его слова раньше, чем он их договорил. Правда, чистая, без примеси.

- Значит, есть второй. Тот, кого он не вписал в рапорт. Тот, кого он провел мимо двери под собственной печатью.

Я поставила перо и впервые за долгое время посмотрела на него прямо. У него на скуле была тонкая царапина, уже подсохшая. Я не стала спрашивать, откуда.

- Условие. Я варю и открываю имена. Ты платишь за каждое противоядие, которое мне для этого нужно. Травы редкие, вода из ночного колодца, воск, уголь. Список я дам. Завтра утром Брони понесет реестр в нотариальную контору, там его зарегистрируют как часть расходов следствия. Это будет первая бумага, которую ты подпишешь в моем доме как должник, а не как судья.

Ему это не нравилось. Ему нужно было право входить сюда бесплатно, по ритуалу, по крови. А я только что поставила ему счет.

- Второе условие. Я буду варить одна. Ты стоишь рядом, смотришь, не касаешься. Если связь позволяет тебе чувствовать мою усталость, тем лучше. Значит, ты сам увидишь, когда мне нужно остановиться.

Я подошла к нему на шаг, потому что иначе он бы не услышал.

- Третье условие. Если в архиве всплывет твое имя, ты не приказываешь мне замолчать. Ты даешь мне варить дальше. И если окажется, что в ту ночь в доме был ты, я узнаю это из склянки, а не из твоих уверток. Договорились?

Он молчал ровно три удара сердца. Я считала.

- Договорились, - сказал он наконец.

Я отступила к столу, забрала лист и свернула в трубку. Подписала внизу своим аптекарским знаком: две пересеченные змеи и капля. Подала ему перо.

- Подпиши. Здесь. Под датой.

Он взял перо. Наши пальцы не соприкоснулись, но расстояние между ними было такое, что связь снова дернулась. Он подписал. Поставил дату, поставил маленьким штампом печать рода Нор.

Теперь это не договор судьи с аптекаршей. Это сделка двух равных, в которой я первый раз за три месяца диктую цену.

- Завтра в полночь, - сказала я и забрала лист. - Я варю следующее имя. Если хочешь быть здесь, приходи один, без свиты, без клинков. Стукнешь в дверь кухни три раза, я открою.

Поднимаясь на второй этаж, я услышала, как за стойкой звякнул колокольчик. Не парадный, служебный, на тонкой пружинке, которую я сама заводила каждое утро. В такое время никто не ходит через служебную дверь. Никто, кроме совсем отчаянных.

Я остановилась на середине лестницы и прислушалась. Шагов в кухне не было, только дыхание Брони из подсобки и тихий плеск воды в тазу у Тиси. Значит, дверь открыл Адриан. Он сидел за столом, куда я убрала пергамент с его подписью и штампом рода. Я знала, что он откроет, и знала, что именно он увидит: под пергаментом лежала вторая страница, тонкая, исписанная моей рукой еще до полуночи. Три вопроса, которые я не задала вслух.

Я поднялась на три ступеньки выше, чтобы он не услышал, и села на подоконник площадки. Из этого окна видна была крыша соседнего дома и верх трубы трактира. Половина третьего ночи. К рассвету у меня ляжет седина на висках, но об этом я подумаю утром.

Сейчас главное — колокольчик.

Я спустилась. Не через кухню, а черным ходом, узкой лестницей мимо подсобки, и вошла в прихожую с парадной стороны. У двери стояла Лена Сойк. Без плаща, в одной ночной кофте, волосы убраны под косынку, на щеке свежий синяк. Она сжимала в кулаке мокрую тряпку, из-под которой сочилась кровь.

— Вард, — сказала она, и голос у нее был тонкий, как у ребенка. — У меня не хватит. На четвертый раз не хватит. Я думала, дотяну до полножалования, но он пришел сегодня.

Она никогда не называла его имени. И я не спрашивала. Это был ее позор, и он стоил ей ровно столько, сколько стоила моя сонная трава.

— Показывай, — сказала я.

В подсобке, пока я грела воду и доставала чистый холст, Лена рассказала. Бывший хозяин пришел к ней после заката, не один, с двумя подручными. Стучал в дверь черного хода, чтобы соседи не слышали. Лена выходила через крышу, с третьего этажа по пожарной лестнице, но сегодня лестница была мокрая, и она съехала по черепице на два этажа. Расцарапала спину, повредила ребро. — Левое, — сказала она, откидывая кофту. — Тут горит.

Под ребром расплывалось темное пятно. Я положила ладонь на кожу, закрыла глаза. Ни жара, ни холодного пота. Просто ушиб, без перелома. Слава ночному кварталу.

Брони, проснувшийся от моего голоса, грел воду на спиртовке. Я достала с полки жестянку с шалфеем, отсыпала горсть, залила горячей водой, добавила каплю масла иссопа. Когда пар дошел до моего лица, Лена вздрогнула и перестала дышать. Через минуту отпустило. Она посмотрела на меня виновато.

— Вард, у меня только четыре серебряных. И те за квартиру за три месяца. Я отработаю, я буду приходить к открытию и мыть ступени, я…

— Сядь, — сказала я.

Я умею считать в уме до сорока серебряных с тремя детьми и арендой. Я не умею считать, когда человек плачет у меня на лавке, но этому меня научил муж.

Адриан стоял в дверях. Я не слышала, как он поднялся. Серый рукав рубашки закатан, повязка на левой ладони сбилась, и на холсте проступило маленькое красное пятно. Он смотрел не на Лену, а на меня, и я знала, о чем он думает. Через связь из первой крови он чувствовал все: мою усталость, мой страх за ребро, мою злость на то, что я снова не могу удержать свой квартал.

— У тебя дрожат руки, — сказал он.

— Убери повязку, — ответила я. — Я сначала перевяжу тебя, потом ее.

Он не двинулся. Тогда я сама подошла, сняла его повязку, бросила в таз, размотала новый кусок холста. Рана подсохла, края стянулись тонкой розовой корочкой. Медный след погас. Я промокнула родниковой водой, приложила чистый холст, перевязала аккуратно, раз-два, узел на тыльной стороне ладони. Закончила, подняла глаза.

— Двенадцать серебряных за двойной сбор, — сказала я. — Ты подписал расписку как должник. Заплати ей за лечение, и мы в расчете за этот месяц.

Он достал монеты без звука. Отсчитал двенадцать, положил на край лавки рядом с Леной. Лена посмотрела на серебро, потом на меня, и я покачала головой.

— Это не мне. Это за твою спину и за мою работу. Расписку напишешь мне, долг аптеке, срок месяц, печать рода Нор.

Я повернулась к ней и положила ладонь ей на лоб. Лихорадки не было. Просто шок и ссадина. Я промыла рану настойкой ивовой коры, наложила холст с полынью, обвязала ребро широким бинтом, чтобы дышала неглубоко. Лена дышала правильно, поднимая плечи, — значит, ребро цело.

Брони принес из подсобки одеяло. Лену я уложила на лавку, где раньше спал он сам, наказала лежать до полудня.

— Где Ольгер? — спросила я.

— На кухне, под столом, — сказал Брони. — Он там с восьми вечера. Я ему хлеба с сыром отнес.

Я пошла на кухню. Ольгер сидел под столом, обхватив колени, и не плакал. Он никогда не плакал при мне громко, только один раз, у лавки Йонаса, и то отвернувшись. Я села на пол рядом и подождала, пока он заговорит первым. Это было его правило, которое я выучила за неделю.

— Там кровь, — сказал он наконец. — На перилах. На верхней ступеньке. Он приходил, когда вы в подвале были.

Я посмотрела на него. Он смотрел в ответ и был похож на Адриана в двенадцать лет, каким я его видела на портрете в гостиной: те же скулы, та же манера держать спину, будто проглотил линейку.

— Спасибо, — сказала я. — Пойдем покажешь.

Он вылез из-под стола, и я взяла его за руку. Рука у него была холодная, тонкая, с мозолью от ножа. У двери он остановился и снова посмотрел на меня.

— Адриан не уйдет? — спросил. Он никогда не называл его дядей.

— Нет, — сказала я. — Пока я не велю.

Он кивнул. Считал это достаточным ответом.

Мы поднялись на площадку. На верхней ступеньке, на перилах, было мазок чем-то темным. Не кровь. Чернила. Тот же оттенок, что в записке, которую Марек сунул под дверь утром. Я взяла у Ольгера чистую тряпку, смочила в родниковой воде, промокнула, завернула, спрятала в карман фартука. Потом сфотографировала в голове: правый край перил, внешняя сторона, на уровне плеча взрослого мужчины. Если он поднимался, то опирался.

Я спустилась вниз. Адриан стоял у двери в подсобку, где на лавке спала Лена. Серебро исчезло. В руках у него была записка, та самая, обведенная красными чернилами.

— Двенадцать, — сказал он. — Это много за один ушиб.

— Это много за то, чтобы она не умерла на моей лавке, — ответила я. — А ты бы откуда знал цену ушиба, Нор. Ты ночной судья, ты не считаешь кровь.

Он промолчал. Я подошла ближе и отобрала у него записку. Сложила, убрала в жестянку из-под шалфея, поверх расписки.

— Завтра в полночь, — повторила я. — И если ты приведешь хоть одного стражника, клянусь именем мужа, я закрою подвал навсегда.

Он кивнул. Я поднялась к себе наверх, заперла дверь на засов, цепочку и ручку от метлы. Заснула, не раздеваясь, с ключом от подвала в кулаке.

Я вышла из-за стола и пошла к лестнице. У третьей ступеньки остановилась, потому что пол качнулся под ногами, и мне нужно было держаться за стену. Цена за первое имя давала о себе знать: к утру у меня ляжет седина на висках.

Я не обернулась. Но я знала, что он смотрит мне вслед, и что связь тянет его за мной, как нитка из собственной крови. И я знала, что завтра он придет. Ему нужно знать, всплывет ли в архиве его собственное имя.

И мне тоже.

Глава 2. Ключ от кухни

Я прижимала к бедру ключ от подсобки и считала ступеньки до кухни. Двенадцать. Скрип на девятой, темное пятно на перилах у седьмой, запах прогоревшего жира на четвертой. Кухонная дверь была прикрыта неплотно, и через щель тянуло чужими духами - сладкими, медовыми, из тех, что не покупают в ночном квартале. Внутри разговаривали. Мужской голос и женский, негромко, по-книжному.

Я толкнула дверь плечом и вошла. Адриан Нор стоял у плиты, без мантии, в темной рубашке с закатанными рукавами. Рядом, в кресле для гостей, сидела Кира Тен - новая невеста рода Нор - и держала на коленях мою аптечную книгу.

- Доброго утра, - сказала я. - Книга запретная. Положи.

Кира улыбнулась мягко, как учат в дневных пансионах.

- Я просто смотрела рецепт успокоительного. У меня от вашего чая сердце замирает.

- Сердце у вас замирает от моего чая потому, что вы его не пили, - ответила я и забрала книгу. - А смотреть рецепт можно в лавке, днем, при свидетеле.

Адриан не двинулся с места. Только повернул голову и посмотрел на мои руки, а не на лицо, и от этого хотелось отвернуться.

- Селена, - сказал он. - У нас разговор. О ключах.

Я положила книгу на стол и села напротив. Между нами стояла миска с остывшей кашей, которую кто-то забыл убрать.

- У меня в подсобке, - сказала я, - тридцать два флакона с кровью, пять неподписанных заказов и печать покойного мужа. Ключ от этой комнаты - единственное, что стоит между аптекой и обыском. Я его не отдам.

- Я не прошу ключ, - ответил он. - Я прошу присягу.

Тишина в кухне стала плотной. Кира перестала улыбаться. Адриан достал из-за пояса серебряную чашу - ту самую, чашу свидетеля - и поставил на стол.

- По закону ночного квартала, - сказал он, его голос был сухой и юридически точный, - любой спор между вдовой и наследником решается присягой кровью до следующего полнолуния. Если кто-то из нас солжет другому в этом сроке, второй почувствует. Не словами. Телом.

- Я не подписывалась под вашими законами, - сказала я. - Я аптекарь.

- Вы - временная собственность короны ночи, - ответил он. - Пока печать мужа не вскрыта. А значит, закон короны на вас распространяется. Хотите проверить в суде?

Я молчала. Он был прав, и мы оба это знали. Без печати я не хозяйка аптеки, а хранительница чужого имущества, и каждое утро начинается с унижения.

- Кровь, - повторила я. - Моя?

- И моя, - сказал он. - По глотку в чашу, при свидетеле. Свидетель - нотариус Нора. Он уже в прихожей.

- А если я откажусь?

- Тогда ключ от подсобки передается мне, как наследнику, до решения суда. Я могу войти в любой момент. Вы это знаете.

Кира тихо встала и пошла к двери. У порога она остановилась и посмотрела на меня.

- Не бойтесь, - сказала она. - Это же просто чаша. Подумаешь.

- Выйдите, - сказала я.

Она вышла. Я осталась наедине с Адрианом, с миской остывшей каши, с чашей на столе и с запахом медовых духов, которые теперь мешались с запахом лекарственных трав у меня на руках.

- Зачем вам это? - спросила я. - Реальная причина.

Он сел напротив, и впервые я увидела, как у него дрогнули пальцы на краю чаши.

- Потому что я не доверяю вам, - сказал он. - И вам не доверяю себе. Если мы оба будем знать ложь друг друга, мы хотя бы не будем тратить время на игры.