Сбежавшая невеста ледяного дракона

- Я не дам тебе забыть, - сказал он, не поднимая пера. - И не дам забыть себя. Это разные вещи, Мира.

Он назвал меня по имени во второй раз. Вчера ночью я не была к этому готова. Сейчас - тем более. Я отвернулась к окну, за которым шел мелкий колючий снег, и сделала вид, что проверяю задвижку. Задвижка была на месте, ничего я не проверяла.

- Пиши, - бросила я через плечо. - У меня встреча через час.

Он подписал протокол быстро, поставил канцелярскую печать из перстня - бумага под ней пошла мелкой изморозью, которая тут же растаяла. Я взяла лист, проверила подпись, сунула в папку под реестр. Голова работала ясно, руки помнили каждое движение, но внутри что-то дрожало, как стекло под низким гулом.

- Теперь пигмент, - сказал Кайрен и подвинул ко мне пробирку. - Надзиратель будет смотреть на цвет. Если он отдаст в зелень, ты не отдашь ни капли. Я имею право присутствовать при пробе и зафиксировать в стекле перстня, что видел лично.

Я вытащила из корзинки вторую пробирку - свой контрольный образец, снятый с края холста до того, как Кайрен вошел в мастерскую. Два цвета на белой плитке рядом легли почти неразличимо. Кайрен наклонился, я почувствовала запах мяты и железа от его рубашки и отодвинулась на полвершка. Он сделал вид, что не заметил.

- Третий пигмент, - сказал он тихо. - Тот, что под лаком королевы. Этого цвета я в реестре не видел.

Я замерла. Под лаком покойной королевы действительно был цвет, которого не должно было быть: не охра из дворцовой мастерской, не свинцовые белила, а что-то холодное, отдающее в синеву, как разбавленный индиго. Такой пигмент я видела только один раз в жизни - в старой шкатулке матери, когда она не думала, что я смотрю.

- Ты видел, - сказала я, не спрашивая.

- Я видел, как ты его рассматриваешь. И я видел, что ты его не зарисовала. Это ошибка, Мира. Художник реставратор не оставляет пробелов.

- Художник реставратор не работает под надзором канцлера, - отрезала я. - Я оставила пробел, потому что этот пигмент - не мое дело. Это дело твоего рода.

Он выпрямился. Стул под ним скрипнул. На столе между нами лежали две подписи, два образца и одно молчание, которое дорого стоило обоим.

- Мой род, - повторил он медленно. - Ты знаешь, что это значит.

- Знаю. Поэтому я и работаю ночью.

Я собрала пробирки, запечатала сургучом, прижала перстнем-печаткой, который мне выдали в канцелярии. Сургуч зашипел, осел. Кайрен смотрел на мои руки - не на кольцо, на пальцы, на то, как я держу печать. Я поймала его взгляд и не отвела.

- Через час я ухожу, - сказала я. - Если к моему возвращению в мастерской будет посторонний запах, чужая печать или чужой карандаш, я не подпишу протокол. Ясно?

- Ясно.

Я взяла корзинку, прижала крышку и пошла к двери. У порога остановилась. За спиной он не двигался. Я не обернулась.

- Кайрен. Если сегодня вечером герцогиня пришлет за мной стражу, протокол не спасет. Поэтому отдай мне ночной ключ.

Тишина в мастерской стала плотной, как снег перед рассветом. Я слышала, как он встает, слышала скрип стула, слышала, как он идет к двери - не торопясь, но и не медля. Потом его шаг остановился в шаге от меня.

- Ключ не спасет, - сказал он над моим ухом. - Но без него ты не дойдешь до двери.

Я не обернулась. Его дыхание пахло мятой и металлом. На моем запястье под печатью помолвки тянуло холодом, но это был его холод, не мой.

- Тогда я возьму ключ, - сказала я. - Утром верну.

- Не вернешь.

Я наконец обернулась. Он стоял в шаге, на руке висел мой медный ключ с черной обмоткой - тот, что я спрятала за штукатуркой и думала, что он не знает. Я открыла рот и закрыла. Он не улыбался. Он ждал.

- Закрой за мной, - сказала я и шагнула в коридор.

За спиной ключ повернулся в замке. На паркете осталось маленькое ледяное пятно. Я перешагнула его и пошла к надзирателю. У меня в корзинке лежали две подписи, чужой секрет и сорок минут до конца моего статуса временной хранительницы.

В подвале канцелярии пахло сырой штукатуркой и старой бумагой. Я поставила корзинку на скамью, поправила фартук и одернула рукав, чтобы печать помолвки на запястье не торчала из-под манжета. Надзиратель уже сидел за столом у торцевой двери, маленький, лысый, в пенсне на цепочке. Перед ним лежала раскрытая гильдейская книга с водяным знаком и три пробирки в деревянном ящике.

— Ланвей, — сказал он, не поднимаясь. — Девять минут до гонга.

Я выложила корзинку на стол, открыла крышку. Две пробирки легли рядом — мой контроль и тот, что снял Кайрен при мне. Третья, с холодным синим пигментом из-под лака королевы, осталась в кармане фартука. Надзиратель взял пинцет, перенес щепотку на белую плитку и капнул из пузырька. Цвет пошел в зелень — чистая охра, без подмеса.

— Пигмент соответствует дворцовому реестру, — записал он. — Свидетель?

— Канцлер Сольд, лично, — ответила я. — Протокол с печатью в папке.

Он поднял глаза. В пенсне отразился свет от свечи, и я увидела, как он поморщился, услышав имя Сольда. Гильдия не любила, когда канцелярия лезла в их работу. Но отказать канцлеру в праве присутствовать при пробе он не мог — это было записано в старом уставе, который я перечитала вчера ночью, пока Кайрен стоял за моей спиной и смотрел, как я работаю.

— Второй образец, — потребовал надзиратель.

Я вынула из кармана свою пробирку с тем самым синим пигментом и положила на плитку. Капля упала, цвет пошел в темно-синий, почти в черноту. Надзиратель поднял пробирку к свету, повертел.

— Это не из дворцовой мастерской.

— Нет, — согласилась я. — Это из-под лака портрета королевы. Прошу зафиксировать как образец номер три и вернуть мне в опечатанном виде.

Он отложил пинцет. Пальцы у него были тонкие, в чернильных пятнах, и я видела, как они чуть дрогнули, когда он перечитывал мою просьбу. В гильдейском уставе было сказано: реставратор имеет право хранить у себя образцы пигмента, если они могут быть использованы как доказательство подмены. Я это помнила наизусть.

— Откуда вы знаете, что пигмент подменный? — спросил он тихо.

Я достала из корзинки копию реестра, открытую на портрете королевы. Строка с указанием мастерской и пигмента была зачеркнута, поверх нее другой рукой вписано «охра, свинцовые белила, мастерская Вейнов».

— Потому что реестр подделан, — сказала я. — Подпись мастера Вейна подделана, мастерская Вейнов не работала с королевской коллекцией, и я прошу назначить экспертизу.

Он молчал. Где-то наверху грохнула дверь, послышались шаги — тяжелые, мерные. Храмовая стража. Надзиратель встал, одернул мундир, и я увидела, как его рука легла на крышку корзинки с моими пробирками.

Снег забивался за ворот, таял на ключицах, и я чувствовала каждую каплю, потому что от недавней пробы пигмента кожа на шее стала тоньше, чувствительнее. Лотар стоял в двух шагах, без плаща, и снег не оседал на его плечах — так всегда бывало, когда он выпивал лишнего. Улыбка у него была та же, что и в бальном зале: мягкая, как мед, и такая же липкая.

— Не сейчас, — сказала я. — У меня лекарство для ключницы.

Он не двинулся. Посмотрел на мою корзинку, на пустые гнезда, где раньше лежали пробирки, на мои руки, испачканные сургучом и остатком охры под ногтями. Опустил глаза на печать помолвки, стянутую под рукавом, и я видела, как у него дрогнуло веко — он понял, что статус у меня изменился.

— Тебя видели в мастерской с ним, — сказал он тихо. — С канцлером. Ночью.

Я выдержала его взгляд. Ладони у меня стали холодными, но не от снега.

— Меня видели за работой, Лотар. Как и положено временной хранительнице. Если у тебя есть претензия к порядку, подай ее надзирателю, а не мне на крыльце.

Он качнулся ко мне, не подходя ближе, и я снова уловила запах — не его прежних духов, а гвоздики, той самой, что была на браслете Рейны, когда его принесли в мастерскую. Чужие духи на чужом человеке. Я привыкла их узнавать раньше, чем письмо.

— Ты пахнешь их домом, — сказала я, не повышая голоса. — Как давно?

Его улыбка на секунду стала настоящей — злой, короткой, — и тут же вернулась прежней, бархатной. Я сделала шаг назад, к двери, и он не попытался меня остановить. Только сказал вслед, негромко, чтобы слышала только я:

— Браслет я заберу. И тебя.

Я толкнула дверь, вошла в подъезд, прислонилась спиной к холодному камню. Сердце у меня колотилось в горле, но руки были спокойны. Я достала из-за обшлага фартука запечатанный пакет с копией реестра и спрятала его под подкладку саквояжа, рядом с ключом от дневной мастерской, который Кайрен мне отдал утром. Пальцы на секунду задержались на холодном металле, и я вспомнила, что забыла поблагодарить.

Это было неважно. Важно было другое: Кайрен знал, что я не верну ключ, и все равно отдал. Лотар знал, что я в мастерской с ним, и явился во двор без плаща, чтобы напугать. Один отдал ключ, другой пришел за мной. И то, что я стояла сейчас в подъезде, выбирая, к чьим шагам идти навстречу, было не случайностью — это была цена, которую мне назначили за то, что я утром первой нашла синий пигмент под лаком королевы.

Я поправила фартук, одернула рукава, чтобы печать не торчала, и пошла вверх по лестнице к ключнице. Мне нужно было перевязать Даре порез, отнести ей мазь и кожуру от вяленой груши, потому что Кайрен положил в сверток три штуки, а съела я одну. Я знала, что мальчишка Лар все расскажет матери, и Дара поймет, кто меня кормит ночами. У нее были свои счеты к Сольдам, и я хотела, чтобы у нее была причина молчать о моих визитах к канцлеру.

На площадке пахло холодным железом и лавандой от бинтов, которые Дара сушила у двери. Я постучала условным стуком — два тихо, один громко — и стала ждать, пока за дверью зашаркают тяжелые шаги. У меня в кармане лежало письмо, спрятанное под подкладкой, в руках — корзинка без пробирок, а на запястье — печать, которая сжималась, когда я думала не о том, о ком следовало. Дара открыла дверь, посмотрела на мои руки, на снег в волосах, на лицо, и ничего не сказала. Только посторонилась, пропуская меня в тепло.

— Образцы остаются в канцелярии до решения надзирателя, — сказал он. — Ваш протокол принят. Статус временной хранительницы подтвержден на четырнадцать дней. Вы свободны, Ланвей.

Я взяла свою корзинку — пустую, без пробирок. Синий пигмент остался у него, и это было плохо. Но копия реестра и подпись Кайрена остались у меня, и это было хуже для кого-то другого. Я вышла из подвала, поднялась по лестнице, толкнула дверь во двор. Снег валил гуще. У крыльца стоял Лотар Вейн, без плаща, в одной рубашке с расстегнутым воротом. Он смотрел на меня, и я видела, как он улыбается — той самой улыбкой, от которой меня тошнило еще до побега.

— Мира, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

Глава 5. Сломанная дверь

Я зашивала Лару руку, когда в дверь постучали тем особым стуком, каким стучат люди, имеющие право входить без приглашения: два тяжелых удара и один короткий. Не Дара. Не начальник стражи. Я натянула нитку, затянула узел, отрезала кончики ножницами, которые всегда ношу в кармане фартука, и только потом сказала:

— Войдите.

Кайрен вошел без мундира, в серой рубашке с расстегнутым воротом. На пальцах правой руки поблескивала изморозь, словно он только что держал что-то очень холодное или сам был источником холода. Он посмотрел на мои руки, потом на раненую ладонь Лара, замотанную грязной тряпкой, и остановился у порога, не делая шага внутрь.

— Мне нужен образец пигмента с портрета наследника, — сказал он. — Надзиратель прислал уведомление. Через три дня я обязан передать его в канцелярию, иначе твоя лицензия временной хранительницы перестанет существовать.

— Я знаю, — ответила я. — Уже сняла срезы. Два. С подписью и без.

Он переступил через порог. От него пахло мятой и металлом — как холодный клинок, который слишком долго лежал в траве. У меня свело челюсть, и я отвернулась к столу, чтобы он не заметил. На столе лежал сверток с ржаным хлебом, козьим сыром и вяленой грушей. Без печати. Без записки. Я положила руку на крышку рабочей папки, под которой хранилась копия реестра коллекции, и посмотрела на него прямо:

— Что ты хочешь за то, что подпишешь протокол пробы как свидетель?

Он не сразу ответил. Его взгляд скользнул по моим пальцам, замершим на крышке папки, и я поняла, что он знает о копии реестра, спрятанной внутри. Он знал и про дневной ключ за штукатуркой. Он знал почти все, что происходило в этой мастерской за последние сутки.

— Память, — сказал он наконец. — Одну память за каждый снятый слой. Любую, на которую ты укажешь сама.

Я сжала крышку папки так, что костяшки побелели.

— Зачем тебе моя память?

— Чтобы сохранить. Если ты забудешь что-то важное о себе, я смогу вернуть. Мой перстень хранит то, что я замораживаю. Это страховка, Мира.

Он впервые назвал меня по имени. Не «хранительница», не «мастер», не «Ланвей». Мира. Имя прозвучало низко, ровно, без нажима — чужим и одновременно слишком знакомым.

Я протянула руку и коснулась его серебряного перстня. Лед обжег кожу. Я выбрала самое простое: лицо матери, каким я видела его утром, когда она сидела за пяльцами. Кайрен замер, его глаза закрылись на долю секунды, и я увидела, как по камню перстня пробежала изморозь. Он забрал воспоминание.

Я отдернула руку. Лицо матери стало расплывчатым, словно я смотрела на него через запотевшее стекло. Я знала, что она сидела за пяльцами. Я не помнила, как именно она сидела.

— Теперь подпиши протокол, — сказала я.

Он подписал. Поставил печать из перстня, и бумага пошла изморозью по краям.

— Не вернешь, — сказал он, и я не поняла, о перстне или обо мне. Положил на стол медный ключ с цифрой семь и знаком снежинки и вышел.

Я закрыла за ним дверь на замок.

Щека горела. Я перевернула сверток с едой, разломила ржаной хлеб пополам и половину отодвинула Лару. Он смотрел на замотанную ладонь так, будто она принадлежала другому человеку, и у него подрагивала нижняя губа. Я положила перед ним кусок сыра.

— Ешь. Сначала сыр, потом хлеб. Мясо тебе нельзя до утра.

Он послушно откусил, и я отошла к столу, чтобы не видеть, как он жует одной стороной рта, прижимая раненую руку к груди. Дара меня убьет, если узнает, что я зашивала ее сына без позволения. Но спросить у нее я не могла, потому что Дара была единственным человеком в этом крыле, которому я доверяла ключи.

За дверью раздался стук. Два коротких, один длинный. Не Дара. Я вытерла руки о фартук и пошла открывать.

На пороге стояла Тина. Щеки красные от ветра, на плечах мокрая шерстяная накидка, пахнущая ткацким маслом и холодной водой. В руках — глиняная миска, накрытая тряпицей.

— Ешь, — сказала она вместо приветствия и протиснулась мимо меня, не дожидаясь приглашения. — Лар у тебя?

— У меня. Ему нельзя вставать.

Тина поставила миску на стол, сдернула тряпицу. Внутри была горячая каша с маслом. Пар защипал глаза. Я поняла, что не ела с утра.

— Его мать ищет, — сказала Тина тише. — Я сказала, что видела, как он шел в сторону мастерской с поручением от надзирателя. Тогда она отстала. Но ненадолго.

Лар перестал жевать и поднял на меня глаза.

— Не говори матери, — попросил он шепотом. — Она будет ругать, что я полез к холсту с грязной тряпкой. Это я виноват. Не ты.

Я отломила кусок хлеба, макнула в кашу и отправила в рот. Горячее масло обожгло язык.

— Если ты не скажешь, я не скажу, — пообещала я Лару. — Но руку покажешь ей сам. Иначе шов сорвется, и я не возьмусь шить второй раз.

Тина села на табурет у двери и скрестила руки на груди. Она смотрела на меня так, как смотрят на человека, за которого собираются заплатить, но еще не знают цену.

— Мне нужна записка, — сказала она наконец. — От тебя. Что Лар был у тебя по делу надзирателя. Если придет проверка, у меня должна быть бумага.

Я достала из ящика стола чистый лист, обмакнула перо в чернила. Записка вышла короткой: «Лар, посыльный при портретном зале, находился в мастерской по делу надзирателя гильдии реставраторов. Мира Ланвей, временная хранительница коллекции». Я поставила дату, сложила лист вчетверо и отдала Тине.

— Спасибо, — сказала она и спрятала записку за пазуху. Потом посмотрела на мое запястье, где под рукавом синела печать помолвки. — Болит?

— Нет, — соврала я.

Она кивнула так, словно услышала правду, и ушла. Я закрыла за ней дверь и вернулась к столу. Лар доел кашу и теперь сидел, привалившись к стене, с закрытыми глазами.

Я подошла к портрету королевы. Он висел на стене в дальнем конце мастерской, и я нарочно не подходила к нему с тех пор, как Кайрен вышел. Я боялась того, что увижу, если снова сниму слой.

Я встала, положила ладонь на подрамник. Дерево было теплым, нагретым моим дыханием и дыханием Лара. Я закрыла глаза и попыталась вспомнить лицо матери, каким оно было утром, когда она сидела за пяльцами. Не вышло. Я помнила, что она сидела. Не помнила, как именно.

Я открыла глаза, достала из-под стола рабочий ящик с инструментами, взяла тонкий нож, смочила тампон в травяном растворе и приложила к нижнему краю холста. Лак пошел мягко, как старая кожа. Под ним проступила охристая подложка, потом мазок синего — холодного, из-под сцены с двумя мужчинами и кольцом.

Я положила нож.

Синий пигмент. Не охристый, как положено для королевского портрета. Королевский синий, который в гильдии реставраторов называют «ледяной кровью», потому что его могли готовить только в одном месте — в мастерских рода Сольд, по заказу короны. Я знала это из учебника. Если этот пигмент лежит под слоем лака на портрете покойной королевы, значит, над портретом работали два мастера. Один писал лицо. Второй добавил сцену.

Я выпрямилась и посмотрела на свои руки. Они были в травяном растворе и синей пыли. Вытерла их о тряпку, подошла к рабочей папке, открыла копию реестра коллекции. Перечитала строку о портрете королевы: «Мастерская Йонаса Тарена, 14 год правления, охристая подложка, синий пигмент не применять».

Не применять. А он применен.

Я села на табурет. Пальцы дрожали. Лар спал у стены, ровно дыша. За окном шумел ветер. До рассвета оставалось три часа. Идти через половину крыла с синим пигментом под ногтями и нерассказанной правдой — не храбрость, а глупость. Утром я смогу сослаться на реестр. Ночью мне поверят только слухи.

Я достала из ящика чистый лист и написала: «Срочно. Образец синего пигмента с портрета покойной королевы. Прошу экспертизу подписи в реестре. Мира Ланвей». Сложила лист, запечатала своим оттиском и положила в карман фартука.

Потом разбудила Лара.

— Иди к матери, — сказала я. — Покажи руку. Скажи, что упал на крыльце мастерской.

Он послушал меня глазами, но не двинулся.

— Ты ведь не упал? — спросил он.

— Нет. Но твоя мать не должна знать, кто тебя зашил.

Он встал, пошатнулся, и я подхватила его под локоть. Довела до двери, отперла замок и выпустила в коридор. Он ушел, прижимая раненую руку к груди.

Я закрыла дверь и осталась одна. Накрыла подрамник чистой тряпкой, завязала углы тесьмой, чтобы никто не снял слой без меня, и записала в рабочей тетради время: «третий час ночи, портрет покойной королевы, синий пигмент под охрой, образец не взят». Села на табурет и стала ждать.

Ключ повернулся в замке без стука. Я не вздрогнула. Я слышала его шаги в коридоре — мерные, тяжелые, с привычкой ступать по камню так, чтобы не слышно было подошв.

Кайрен вошел без мундира, в серой рубашке с расстегнутым воротом, и сразу посмотрел не на меня, а на холст.

— Ты сняла слой, — сказал он, не спрашивая.

— Сняла. Синий пигмент, ледяная кровь. Твой род.

Он подошел к стене, положил ладонь на ткань, которой я накрыла подрамник, и замер. Я видела, как побелели костяшки его пальцев. Магия шла через тряпку, через холст, через охру и синь.

— Зачем ты пришел? — спросила я. — Мы договорились: я работаю одна до утра.

— Мы договорились, что ты не работаешь без свидетеля, когда снимаешь слой. Я свидетель. — Он повернулся ко мне. — Ты забыла.

Я не забыла. Я хотела час без его запаха мяты и металла, без его тени на моих холстах, без необходимости отвечать за каждое движение кисти. Но вслух не сказала.

— Садись, — бросила я. — Чай на плите, если не остыл.

Он не сел. Подошел к моему столу, взял рабочую тетрадь и прочитал запись. Я встала, чтобы забрать, но он поднял тетрадь выше, и мои пальцы схватили воздух.

— Это мой протокол, — сказала я.

— Это улика. Если ты завтра пойдешь с этим к надзирателю, тебе нужен свидетель, который видел пигмент своими глазами. Я видел.

Я опустила руку. Он был прав, и я это ненавидела.

— Сядь, — повторила я. — Я заварю свежий.

Я встала к плите спиной к нему, достала жестянку с травами. Вода в котелке была теплой, почти горячей. Я бросила щепотку сушеной мяты, потому что другой не было, и тут же пожалела: запах стал тем самым, который я узнавала теперь везде. За спиной скрипнул табурет. Он сел.

— Покажи руки, — сказал он.

Я обернулась. Он смотрел на мое запястье, где под рукавом синела печать помолвки.

— Не покажу, — сказала я.

— Я вижу, что она сжалась. Ты отдала что-то его роду, чтобы она сжалась. Я знаю, как это работает.

— Ты не знаешь, — отрезала я. — Ты знаешь, как работает твоя магия. Не моя печать.

Он замолчал. Я разлила чай в две глиняные чашки, одну поставила перед ним, вторую оставила себе. Пальцы дрожали, и я спрятала их под фартук.

— Выпей, — сказал он.

— Я не пью по приказу.

— Это не приказ. Это просьба.

Я выпила. Чай был горьким, мята перебила горечь. Защипало в глазах — не от чая, от усталости. Я не спала вторую ночь.

— Я заморожу образец, — сказал он, не поднимая глаз от чашки. — Если ты доверяешь моему перстню.

— Я не доверяю твоему перстню.

— Тогда доверь моей руке. Образец — это просто пигмент. Я зафиксирую его в стекле, и он не изменится до суда. Ты получишь вещественное доказательство, я получу клятву, что ты не выбросишь его в печь, когда испугаешься.

Я поставила чашку.

— Почему ты помогаешь мне? У тебя мандат.

Он поднял глаза.

— У меня был мандат. Теперь у меня клятва перед мертвой королевой, которую я никогда не видел, и перед тобой, которую я видел. Первое важнее для рода. Второе — для меня.

Я молчала. Он допил чай, встал, подошел к холсту. Снял тряпку, положил ладонь на синий мазок, и я видела, как по его пальцам пошла изморозь. Он достал из кармана небольшое стекло, приложил к холсту. Синий пигмент перешел с охры на стекло, как капля воды на запотевшее окно. Стекло стало холодным, почти обжигающим, и он передал его мне.

— Держи через тряпку, — сказал он.

Я взяла. На стекле отчетливо было видно синее зерно, и даже на просвет оно мерцало так, как мог мерцать только один пигмент в королевстве.

— Теперь у тебя есть вещественное доказательство, — сказал он. — Завтра ты пойдешь к надзирателю. Я подпишу протокол. Мне все равно, что будет с моим родом.

— Тебе не должно быть все равно. Ты канцлер. Ты ледяной дракон.

Он посмотрел на меня, и у него дрогнуло лицо.

— Я могу. Я уже позволил.

Я отвернулась к плите. За стеной мастерской ветер бил в ставни, и где-то далеко, в ледяном крыле, плакал ребенок. Я поставила чайник на плиту и стала греть воду снова.

— Останешься до утра? — спросила я, не оборачиваясь.

— Нет. Я приду, когда надзиратель будет у тебя в кабинете. Не раньше.

Он вышел так же тихо, как вошел. Я слышала, как ключ повернулся в замке снаружи, и осталась одна с двумя чашками, синим стеклом в тряпке и нерассказанной правдой про его род.

Стекло лежало на столе, и от него по столешнице ползла тонкая изморозь. Я подвинула его к краю, чтобы не подморозило рабочую тетрадь, потом отодвинула обратно к лампе. Руки все еще дрожали.

Печать на запястье стянула кожу так, что пульс стал биться в ней, а не в пальцах. Я закатала рукав. Синяя полоска под кожей шла на полвершка выше, чем вчера, и пульсировала в такт сердцу. Я достала из ящика тонкую иглу для снятия лака, нагрела ее над огарком и осторожно процарапала кожу по самому краю серебряного ободка. Кожа зашипела, потекла тонкая струйка синего, и я почувствовала, как печать осела на пальцы — будто кто-то снял с запястья невидимый браслет. Боль ушла не до конца, но перестала бить в ухо.

Это было грубо, не по уставу. Любая лечебница отправила бы меня обратно под нож. Но лечебница — это запись, а запись — это Лотар Вейн, а Лотар — это ключ от саквояжа и копия реестра. Кто-то из его рода уже показал, что умеет делать такие вещи; значит, кто-то из его рода умеет их и снимать.

Я промокнула синь ватой, залила ранку тем же воском, что капал с огарка, и намотала поверх черную тесьму. Под рукавом не видно. Я согнула кисть — держать кисть можно, держать чашку можно, держать его перстень — посмотрим.