Сбежавшая невеста ледяного дракона

— Если ты сама согласишься его услышать. Сейчас — нет. Позже — возможно.

Я взяла перо. Макнула в чернила. Поставила свою подпись под его подписью. И в ту же секунду на моем запястье шевельнулась королевская печать помолвки, оставшаяся от свадьбы с Лотаром Вейном, которая до сих пор числилась за мной. Она не погасла. Она сжалась, как злая змея, и я стиснула зубы.

— Уходи, — сказал он. — И принеси пигмент до заката.

Я встала, забрала бумагу и вышла. В коридоре пахло чужими духами, и я поняла, что от меня теперь тоже пахнет чужим домом.

Я считала строки в книге дома до полудня, и пальцы у меня затекли от тяжелой кожи. Переплет пах старой сурьмой и материнскими духами, которые когда-то зачем-то капала на углы страниц бабка. Чашка с чаем стояла рядом нетронутая, потому что руки у меня заняты были пером, а горло — обидой.

Между записями о дровах и плате за ледник я нашла свою строку: «Мира Ланвей, должница за восемь зим, должница за мастерскую, должница за позор». Под строкой — отцовский росчерк, мелкий и злой. Я знала этот почерк наизусть, как знают шрам. Я перевернула страницу. Под именем мужа моей младшей сестры значилось: «Кайрен Сольд, поручитель за долг, поручитель за честь, поручитель за срок». Срок стоял до первого снега.

Я подняла голову и посмотрела на дверь кабинета. В коридоре пахло хвоей и воском. Старая герцогиня Рейна Сольд утром не поздоровалась, только кивнула на эту дверь, и я вошла, чтобы считать вслух, как велено. Сейчас в кабинете было холодно, как в погребе. Кайрен сидел за столом, без мундира, в серой рубашке, и серебряный перстень на его пальце слегка дымил изморозью. На столе лежала раскрытая книга дома, та же, что у меня в мастерской, только без моей строки. Рядом стояла чернильница и поднос с двумя чашками — крепкий чай для него и пустая для меня.

— Садись, — сказал он. Голос ровный, низкий, как приговор. — И считай вслух.

Он не отвел глаз. Только сжал перстень, и изморозь на камне стала гуще.

— Позор, — повторил он тихо. — Это чья запись?

— Моего отца. Покойного.

— Покойного. И ты готова платить по его счету?

Он кивнул.

— Откуда ты знаешь, что я предложу тебе работу? — спросил он.

— Откуда ты знаешь, что я приму? — ответила я.

— А цена? — спросила я, не поднимая глаз от строки.

— Если я забуду лицо матери, ты вернешь? — спросила я.

— Если ты сама согласишься его услышать. Сейчас — нет. Позже — возможно.

— Уходи, — сказал он. — И принеси пигмент до заката.

Я перечитала строку отца трижды, потому что пальцы не хотели верить. Восемь зим моей мастерской, тридцать шесть оплаченных сезонов, двенадцать под порукой Кайрена Сольда. Росчерк мелкий, злой, похожий на хвост мыши, которую забыли придавить. Я провела ногтем по подписи — бумага зашуршала, как сухая кожа. Потом закрыла книгу, прижала обеими ладонями и выдохнула. До заката нужно вернуть пигмент и подпись.

В мастерской пахло скипидаром и старым льняным маслом. На столе уже стоял готовый набор: четыре склянки с растворами для снятия лака, стопка чистых холстов под прессом, новый флакон спирта и стеклянная пластина с замороженным осколком портрета наследника. Я сняла фартук с крюка, повязала его заново и подошла к подменному холсту. Родинка на женском плече, край фамильной броши с изумрудом. Подменная невеста, которая будет сидеть на троне. Подменная невеста, которую я когда-то учила держать кисть. Я зажгла свечу, прогрела лезвие и начала снимать верхний слой охры, записывая каждое движение в рабочий журнал.

Стук в дверь раздался ровно через час — два коротких, один долгий. Так стучал Лар, когда приносил записки от матери. Я вытерла руки, убрала лезвие и пошла открывать. На пороге стоял не Лар. Кайрен Сольд, без мундира, в серой рубашке с закатанными рукавами, и серебряный перстень на его пальце слегка дымил изморозью. В руке он держал жестяную коробку, обмотанную бечевой.

— Пигмент, — сказал он и протянул коробку мне. — С портрета наследника. Свежий, не старше двух часов. Надзиратель ждет в приемной гильдии.

Я взяла коробку, не открывая. Она была тяжелой и холодной, как будто внутри лежал кусок январского неба.

— Зачем ты принес его сам? — спросила я. — У тебя есть для этого курьер.

Он помолчал. В мастерской капала вода из крана над раковиной, и этот звук казался слишком громким.

— Потому что хочу видеть, как ты его возьмешь, — сказал он наконец. — И потому что в коробке не только пигмент.

Я поставила коробку на стол и сняла бечеву. Под слоем ваты лежал маленький кожаный футляр, а в нем — крошечный пузырек с замороженной каплей, подписанный «лицо матери. смутно». Я перестала дышать. Это было то, что я отдала вчера ночью. То, что уже не могла вспомнить целиком.

— Ты сказал, что вернуть нельзя без согласия того, кто услышит первым, — прошептала я.

— Я сказал «сейчас — нет», — ответил он. — Сейчас — да. Ты не слышала. Я слышал. Ты — первая. Возьми.

Я взяла пузырек и поднесла к свету свечи. Внутри дрожала капля, похожая на слезу, вывернутую наизнанку. Я согрела ее в ладони, и в голове медленно проступило лицо — усталое, доброе, с морщинкой между бровями. Мать сидела за пяльцами, и я вспомнила, как она держала иглу. Потом лицо снова растворилось, но уже не в пустоте. В памяти.

— Спасибо, — сказала я, не глядя на него.

— Не благодари, — ответил он тихо. — Это первый из двенадцати. Остальные я заморожу, как обещал. Верну, когда ты попросишь. Если попросишь.

Я наконец подняла глаза. Он смотрел на мои руки, на пальцы, в которых все еще оставался запах пигмента и лака. Потом перевел взгляд выше — на шею, на ключицу, где под воротником фартука виднелся след от королевской печати помолвки. Она по-прежнему сидела на мне, тугая и злая, но сейчас, после возвращенного лица матери, я вдруг почувствовала, что могу дышать.

— Уходи, — сказала я. — Мне нужно собрать пигмент и идти к надзирателю.

Он кивнул, но не двинулся с места. Его пальцы коснулись перстня, и изморозь на камне стала гуще.

— У него на столе лежит реестр подмастерий десятилетней давности, — сказал он. — С подписью подменной невесты. Ты знаешь, что это значит.

— Знаю.

— И все равно пойдешь.

Я взяла коробку с пигментом, положила пузырек с лицом матери в нагрудный карман и подошла к двери. Открыла ее, впустив коридорный холод и запах хвои.

— Именно поэтому и пойду, — сказала я. — Чтобы у тебя не было выбора.

Он прошел мимо меня, и на одно мгновение его плечо оказалось слишком близко. Я почувствовала холод его рубашки и запах чернил. Потом он ушел, и я осталась одна в мастерской, где под слоем охры ждал своей очереди портрет наследника с чужой родинкой и чужой брошью.

Первые слова — неправильные. Я замерла над списком реагентов, и пальцы сами сжали край рабочей тетради так, что бумага затрещала. «Лицо матери. Смутно». Вчера я бы умерла за эту надпись. Сегодня она у меня в кармане фартука, под слоем марли, холодная, как чужой поцелуй.

Я разложила на столе образцы пигмента. Свежий, утренний, снятый с портрета наследника два часа назад — об этом говорил срез, слишком ровный, с зеленцой у края, которая появляется только у свежей охры. Рядом — мой собственный, вчерашний, с той самой подменной брошью. Я развела оба в капле спирта и поднесла лупу. Цвет совпадал до оттенка. Происхождение — нет.

Значит, портрет писали в одной мастерской, но разными руками. Это не копия, не клон, а подмена с заменой исполнителя. Гильдейский надзиратель поймет это сразу, если захочет понять.

Я достала из нижнего ящика ключ от дневной мастерской — тот, медный, с черной обмоткой, что вчера передала через Лара Дара, — и спрятала его под подкладку фартука, рядом с пузырьком. Потом собрала пигмент в жестяную коробку, запечатала сургучом с личным клеймом, выписала сопроводительную записку в двух копиях. Одна — в приемную гильдии, вторая — себе, в рабочую папку. Если коробка потеряется, у меня останется бумага.

Стук раздался без условного ритма. Ровно один раз — глухой, уверенный. Так стучат люди, которые платят за дверь.

— Войдите, — сказала я, не оборачиваясь.

Вошел начальник храмовой стражи. Широкоплечий, в сером мундире с серебряной насечкой, с папкой подмышкой и запахом можжевельника от одежды. Я знала его в лицо — он стоял на воротах, когда меня впускали в крыло по первому ключу. Сейчас он смотрел не на меня, а на стол, на склянки, на сургуч.

— Мастер Ланвей, — он говорил так, будто зачитывал протокол. — Вам предписано явиться в приемную гильдии с образцом пигмента до заката. У вас осталось два часа.

— Я в курсе, — ответила я. — Коробка собрана. Сейчас иду.

Он не двинулся с места. Вместо этого положил папку на край стола, раскрыл. Внутри лежал лист с гербовой печатью и моей фамилией.

— Распоряжение канцелярии, — сказал он сухо. — С этого часа вы числитесь временной хранительницей королевской коллекции с правом работы в ночной мастерской. Подпись — канцлер Сольд.

Я медленно выпрямилась. Лист был настоящий — сургуч, оттиск, водяной знак. Под ним — второй, копия для реестра гильдии. Третий — мне, как стороне договора. Это не милость. Это клетка, обитая бархатом.

— Кто подал прошение? — спросила я.

— Канцелярия, — повторил он. — По представлению реставратора Йонаса Тарена.

Я стиснула зубы. Значит, Йонас успел раньше, чем я думала. Либо Кайрен успел раньше, чем успел Йонас. Бумага пахла свежими чернилами — ее подписали сегодня утром, максимум час назад.

— Если я откажусь, — спросила я, — что будет?

— Отказ означает нарушение манифеста о беглых невестах. Вас вернут роду Вейн в течение суток. — Он помолчал. — А до подписания этого листа, мастер Ланвей, вы числились именно беглой.

Я взяла перо. Не из гордости — из расчета. Под статусом хранительницы я могу работать, торговаться и предъявлять доказательства. Под статусом беглой невесты — только подчиняться.

— Где подпись? — спросила я.

Я запечатала коробку с пигментом и положила ее в саквояж вместе с обеими копиями записки, реестром от Йонаса и собственноручно снятым срезом с портрета наследника. Срез лежал отдельно, в марле, подписанный моим клеймом. Если в приемной решат, что я подменила образец, у меня будет чем доказать обратное. Подкладку фартука я прощупала — ключ от дневной мастерской и пузырек с лицом матери лежали там, где я их спрятала, чуть ниже ребер. Холод пузырька приятно жег кожу через ткань, и я привычно напомнила себе, что это не мое тепло, а его магия, и она когда-нибудь закончится.

До приемной гильдии я дошла по длинной галерее, мимо портретов, которые еще вчера были для меня просто работой, а теперь стали вещественными доказательствами. Слух у ворот я ловила краем — рабочие шептались о ночной тревоге в покоях герцогини Рейны и о том, что стража подняла на смех посланницу, вернувшуюся ни с чем. Значит, Дара действительно купила мне ночь. Эту цену я тоже запишу в свой долг.

В приемной пахло сургучом, бумагой и можжевеловым лаком на половицах. За высоким столом сидел гильдейский надзиратель — сухой мужчина с пером за ухом, в мантии с бронзовой застежкой. Рядом стоял Кайрен. Я не сразу его увидела — он отошел к окну и смотрел во двор, где подъезжала повозка с бочками. Без мундира, в той же серой рубашке, в которой приходил ночью. Серебряный перстень на его пальце тускло поблескивал.

— Мастер Ланвей, — надзиратель поднялся. — Образец пигмента.

Я поставила коробку на стол, сняла сургуч, разложила срезы на белом листе. Два образца — мой и с портрета наследника. Под лупой разница бросалась в глаза: тот, что был снят мной, имел ровный срез, у того, что с портрета, край крошился, и в нем угадывалась чужая добавка.

— Это подмена, — сказала я ровно. — Портрет писали в одной мастерской, но разными руками. Здесь видно.

Надзиратель наклонился, поправил лупу, посмотрел. Потом перевел взгляд на Кайрена.

— Канцлер, вы свидетельствуете?

— Свидетельствую, — ответил тот, не отходя от окна. — Мастер Ланвей работает по моему представлению и под мою ответственность.

Я едва не задохнулась. Это было публичное обязательство, и он произнес его так, будто речь шла о поставке свечей.

— В таком случае, — надзиратель вернул мне срезы и протянул перо, — прошу подписать протокол осмотра. Вы, мастер Ланвей, и вы, канцлер.

Я подписала. Кайрен подошел, взял перо, и его пальцы на одно мгновение оказались рядом с моими. Холод его руки прошел по коже, и я отдернула ладонь быстрее, чем хотела. Он сделал вид, что не заметил. Надзиратель тоже сделал вид.

— Срок исполнения предписания, — надзиратель сверился с часами, — исчерпан. Лицензия временной хранительницы подтверждена. Жалоб со стороны гильдии нет.

Я собрала срезы, спрятала в коробку, запечатала заново. Руки у меня не дрожали, но внутри что-то осело, как оседает муть на дно отстоявшейся воды. Я только что получила право работать, торговаться и спорить в этом дворце, но это право было обставлено чужой подписью, чужим представлением, чужим холодом на моей коже. И все же это было право.

Когда мы вышли в коридор, Кайрен пошел рядом. Не впереди, не позади, а именно рядом, и это было хуже всего.

— Вы могли отказаться, — сказала я, не глядя на него.

— Мог, — ответил он. — Но тогда бы вы ушли к Вейнам, а портрет остался бы без реставратора.

— И без сделки, — добавила я.

Он промолчал. На повороте у лестницы остановился, и я вынуждена была остановиться тоже, потому что коридор был узким, а его плечо перегородило мне дорогу.

— Сегодня вечером в мастерскую придет инспектор Братства Пера, — сказал он тихо. — Он будет проверять ваши записи и расход реагентов. Я не смогу его остановить, но могу попросить подождать до полуночи.

— Зачем мне полночь?

— Потому что к полуночи я принесу вам реестр коллекции. С подписями прежней королевы. Чтобы у вас было, чем торговаться, если инспектор спросит лишнее.

Я кивнула. Он отступил, и я пошла дальше, чувствуя спиной его взгляд и холод его перстня, в котором теперь лежало мое возвращенное лицо матери, а под ним — десять других украденных воспоминаний, которые он обещал заморозить, если я соглашусь платить дальше.

В мастерской я первым делом проверила замок. Потом пересчитала срезы, ключи, коробку. Потом достала из-за штукатурки дневной ключ, повертела в пальцах и положила обратно. Ночной ключ остался у Кайрена, дневной — у меня. Между ними была тонкая щель, в которую мог пройти любой, кто знал расписание стражи.

Я зажгла свечу, раскрыла рабочую тетрадь и записала крупным почерком: «Цена названа. Право получено. Инспектор — вечером». Ниже, другим почерком, мелким и злым: «Не забыть купить нормальный чай». Потом отложила перо и впервые за день позволила себе постоять у окна, глядя, как по двору, подхваченная ветром, катится к закату моя собственная тень — длинная, одинокая и впервые имеющая право не кланяться.

Он подвинул лист. Я расписалась. Почерк вышел мелкий, злой. Кайрену придется терпеть мой почерк.

— Коробку с пигментом отнесете сами, — сказал страж на прощание. — Канцлер будет ждать в приемной гильдии. Вместе с надзирателем.

Он вышел. Я осталась одна в мастерской, где под слоем охры ждала подмена невесты, в кармане лежало лицо матери, а на столе — подписанный лист, который впервые дал мне право ходить по дворцу без охраны, но только до заката.

Глава 4. Письмо из архива

Утро в мастерской началось с того, что мне пришлось зашивать чужую руку.

Стражник Лар, мальчишка с прихрамыванием, пришел с запиской от матери, а ушел с гвоздем в ладони. Он уронил связку ключей на каменный пол, и один из них сорвался с крючка и впился мне в предплечье, когда я подхватила их. Кровь потекла по рукаву, Лар побелел, а я молча достала из рабочего ящика иглу, нитку и баночку со спиртовой настойкой коры. Прижигать было некогда, я просто промыла рану, затянула стежки и обмотала его ладонь чистой полосой от холста.

- Дара узнает, - сказал он, глядя, как я завязываю узел. - Она меня убьет.

- Если ты не будешь шевелить пальцами, Дара узнает только про разорванный рукав. Иди.

Он ушел, прижимая к груди перевязанную руку, а я осталась одна посреди мастерской, среди запаха пчелиного воска и скипидара. На столе передо мной лежал лист гербовой бумаги с водяным знаком гильдии реставраторов. Уведомление надзирателя. Срок - три дня. Образец пигмента с портрета наследника Сольвейнов.

Я перечитала строчку дважды. Надзиратель требовал доказать, что я имею право трогать эту работу. Справедливо. Только он не знал, что под лаком этого портрета скрывается лицо женщины с родинкой на плече и край фамильной броши с изумрудом, которую я видела на груди подменной невесты в день объявления.

Но надзирателю нужна была не правда. Ему нужен был пигмент в пробирке.

Я достала из шкатулки чистую стеклянную пробирку с пробкой, завернутую в вощеную бумагу. В правом нижнем углу портрета наследника, там, где заканчивалась подпись мастера, я вчера вечером соскребла немного верхнего слоя. Того самого, что скрывал чужое плечо. Пигмент был темно-красный, с золотой крошкой, которую художники кладут в дорогие заказы.

Я сунула пробирку в карман фартука. Дверь мастерской скрипнула, и вошла Тина, моя соседка по ледяному крылу, с корзиной мокрого белья.

- Опять не спала, - сказала она вместо приветствия, глядя на мои красные глаза. - И рану зашила сама, я видела кровь на полу.

- Лар уронил ключи.

- Ключи уронил, а ты шьешь, как портняжка. Тебе бы в лечебницу, Ланвей. Или замуж, там тебя хотя бы кормить будут.

Я промолчала. Тина поставила корзину на табурет и достала из-под тряпки маленький сверток.

- Вот. Хлеб, масло и записка. Принес мальчишка с ледяным гербом на куртке. Сказал - от канцлера.

Сердце дернулось, но я взяла сверток спокойно. Развернула. Внутри лежал кусок ржаного хлеба, масло в глиняном горшочке и сложенный вчетверо лист. Записка была без подписи, без печати. Почерк - ровный, канцелярский.

"Реестр коллекции будет у тебя к полудню. Образец пигмента не сдавай надзирателю, пока не покажешь мне. Под лаком портрета наследника не одна улика. С.К."

Я перечитала записку дважды. С.К. Канцлер Сольд. Он узнал про пигмент раньше меня. Он вообще всегда узнавал раньше, чем я успевала подумать.

Тина смотрела на меня из-под мокрого белья.

- Кто это тебе пишет?

- Надзиратель. По работе.

- Ври больше. У надзирателей герб на печатях, а тут чистый лист. И масло с рынка, не из дворцовой кухни.

Я не ответила. Сложила записку в карман фартука, к пробирке с пигментом, и пошла к двери. Мне нужно было в архив, за реестром коллекции, который обещал Кайрен. И за встречей с надзирателем, которую я назначила на вторую половину дня.

В дверях я столкнулась с начальником храмовой стражи. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня так, будто я была чужой в собственном доме.

- Ланвей. По приказу герцогини Рейны вы должны явиться к ней сегодня до вечера.

Я посмотрела ему в глаза.

- Я временная хранительница коллекции. Мои обязанности определены канцелярией, а не герцогиней. Если она хочет меня видеть, пусть подаст прошение через канцелярию. Я освобожусь завтра утром.

Он нахмурился.

- Это не просьба.

- Я знаю. Поэтому жду прошения.

Я обошла его и пошла по коридору. За спиной остался его тяжелый взгляд и мокрое белье Тины, и запах хлеба с маслом, который я теперь буду чувствовать всякий раз, когда увижу снежинку на чужой куртке.

Ступени архива пахли сырой штукатуркой и старым пергаментом. Я считала их про себя, потому что иначе считала бы удары собственного сердца, а этого мне сейчас не требовалось.

Мне нужно было выкроить себе место. Не в переносном смысле - в самом грубом, рабочем. На руке у меня висела плетеная корзинка с двумя стеклянными пробирками и куском запечатанного холста, в кармане фартука лежала записка канцлера и образец пигмента, который я не имела права отдавать никому, кроме него. По коридору навстречу мне прошла девушка в сером переднике с корзиной свежего хлеба, от нее пахло тмином и корицей. Жизнь во дворце шла своим чередом, а я в этой жизни числилась временной гостьей с чужим ключом на поясе.

Архив помещался в северном крыле, за дверью, обитой листовой жестью с тиснением королевского пера. Я толкнула створку и вошла, придерживая корзинку локтем. За длинным столом, заваленным свитками, сидел пожилой секретарь в очках с медной оправой и что-то выписывал в реестр. Он поднял на меня глаза, увидел мой фартук с пятнами скипидара и мою корзинку, и не двинулся с места.

- По какому делу?

Я выложила на стол предписание канцелярии о временном хранении коллекции. Текст был написан рукой Кайрена Сольда, за его подписью и сургучной печатью. Я видела, как секретарь прочитал его дважды. Потом он вытащил из ящика под столом толстую книгу в кожаном переплете, развернул на странице с моей фамилией, обмакнул перо и выписал мне пропуск в зал подменных холстов Сольвейнов. Туда, куда раньше не пускали никого, кроме самого хранителя и инспектора Братства Пера.

- Реестр коллекции вы получите здесь, - сказал секретарь, снимая с полки еще одну книгу, меньше. - Тридцать два портрета, нумерация по алфавиту. Подменные холсты помечены красной чертой на полях. Без пинцета не прикасаться. Ясно?

- Ясно.

Он кивнул и вернулся к своим записям. Я переложила книги в корзинку, прижала крышку и пошла к выходу. У двери меня перехватил слуга в ливрее с гербом Сольдов - не герцогским, а меньшим, домашним. Он поклонился и протянул сложенный лист.

- От старой герцогини Рейны. Просит вас уделить ей четверть часа до полудня.

Я взяла лист, развернула. Текст был короткий и вежливый, в нем не было ни слова о приказе. Но я знала цену этой вежливости. Герцогиня давала мне выбор: пойти к ней самой или быть доставленной стражей. Третьего не предлагалось.

- Передайте герцогине, что я занята в архиве до полудня. После полудня у меня встреча с гильдейским надзирателем. Если она желает говорить о коллекции, я приму ее прошение через канцелярию.

Слуга моргнул, но поклонился снова и ушел. Я постояла у двери, перевела дыхание и достала из кармана записку Кайрена. "Не сдавай надзирателю, пока не покажешь мне". Это значило, что канцлер будет в мастерской до моего возвращения. И что он знает о встрече, о которой я не успела никому сказать.

В мастерской пахло холодным деревом и жженой пробкой. Кайрен сидел за моим рабочим столом, без мундира, в серой рубашке с закатанными рукавами. На столе перед ним лежал раскрытый реестр коллекции, пробирка с пигментом и кусок чистого холста. Я остановилась у двери, не снимая корзинку.

- Стучала бы, - сказала я, чтобы не молчать.

- Стучал. Ты не слышала, потому что считала ступени в архиве.

Я поставила корзинку на табурет у двери и подошла к столу. Между нами лежал реестр. На полях против портрета наследника стояла красная черта. Я знала, что это значит: подменный холст. Под ним должна была быть другая работа. Я уже видела женское плечо с родинкой. Но реестр говорил мне больше: под этим портретом была другая женщина, и ее имя я должна была узнать сегодня.

Кайрен молча подвинул ко мне чистый лист и огрызок карандаша.

- Пиши. Образец пигмента, откуда взят, в какое время, при ком. Я подпишу как свидетель. Надзиратель увидит две подписи и не посмеет требовать повторной пробы.

Я взяла карандаш. Он смотрел на мою руку, потом на мое лицо, и я поняла, что он ждет. Не пигмента. Слова. Того слова, которое я обязана была произнести, прежде чем он поставит свою подпись под моей.

- Если я отдам тебе эту память, ты вернешь ее?

- Когда закончим.

Он ответил слишком быстро. Я опустила карандаш и впервые посмотрела ему в глаза.

- Когда - это когда я потребую, или когда ты решишь, что мне пора?

Кайрен не отвел взгляда. На столе между нами лежал его серебряный перстень. Камень в нем был мутным, как небо перед метелью.

- Когда потребуешь, - сказал он наконец. - Слово канцлера. Я не отберу у тебя то, что ты отдала добровольно.

- Добровольно, - повторила я. - Я не отдаю. Я плачу за работу. Разницу чувствуешь?

Он чуть приподнял бровь. Впервые за все утро на его лице проступило что-то человеческое - не усмешка, но тень усмешки, как трещина на старом льду.

- Чувствую. Поэтому и прошу подписать протокол.

Я опустила глаза на чистый лист. Карандаш в моей руке пах графитом и скипидаром. Я вывела дату, номер портрета, время снятия пробы. Почерк у меня был ровный, без наклона, я всегда так пишу, когда злюсь. Потом я подняла голову.

- Свидетель. Ты будешь свидетелем в протоколе, но не хозяином моей памяти. Если я забуду лицо матери, а ты вернешь мне только его - это не твоя милость. Это оплата.

Он вытащил из ящика стола серебряное перо и чернильницу, которую я раньше не видела в этой мастерской. Положил рядом с моим листом и сел напротив. Между нами остался реестр, открытый на портрете наследника, и красная черта на полях.