Алый ирис

– Я хочу, чтобы вы не называли собственный выбор неизбежностью.

Он положил пистолет.

– Вы правы.

Ответ лишил её подготовленного гнева.

– Я поеду, потому что хочу вернуть имя. Потому что не умею жить без армии. И потому что боюсь оказаться рядом с вами бесполезным.

– Последнее особенно глупо.

– Знаю.

За стеной заплакал ребёнок. Морель что-то пробормотал во сне.

Жюли села напротив.

– В тетради есть упоминание склада в Лионе. Отец собирался туда.

– Вы хотите ехать?

– Да.

– Со мной?

– По той же дороге. Это не одно и то же.

Он улыбнулся.

– Разумеется.

Утром Поль объявил, что тоже едет.

– Нет.

– Ты больше не можешь запереть меня в типографии.

Слова ударили точнее, чем он ожидал. Жюли отвернулась.

Поль смягчился.

– Я не останусь ждать, пока вы оба решаете мою судьбу.

Жан-Батист посмотрел на неё, но не вмешался.

Жюли вспомнила, как сама обвиняла его в том же.

– Поедешь, – сказала она. – Но будешь выполнять мои распоряжения.

Поль рассмеялся.

– Это уже другое?

– Нет. Но я старшая сестра и имею право быть непоследовательной.

Софи добыла им документы торговцев бумагой и старый рыдван. Морель дал два пистолета, мешок хлеба и адреса знакомых печатников по дороге.

Перед отъездом Жюли вернулась к обгоревшему дому.

Под слоем золы она нашла одну свинцовую литеру. Букву «L», первую в фамилии Лефевр.

Она положила её в карман.

Когда экипаж тронулся, Париж звонил колоколами в честь новой Конституции.

У заставы их остановил офицер.

– Имена?

Жан-Батист подал документы.

Офицер прочёл и посмотрел внутрь.

– Торговец, его жена и брат?

Жюли встретилась взглядом с Жан-Батистом.

– Да, – сказал он.

– Молодая жена, – усмехнулся офицер.

– И чрезвычайно недовольная, – добавил Поль.

Их пропустили.

За воротами Жюли сказала:

– Не привыкайте.

– К чему?

– Называть меня женой.

– Я даже не успел оценить преимущества.

Она должна была рассердиться.

Вместо этого впервые после смерти отца рассмеялась.

Перед отъездом они вернулись к пожарищу ещё раз. Полиция сняла печати только на время описи имущества.

Комиссар сидел у входа и записывал всё, что сохранилось: обгоревший пресс, три кассы литер, стол, два стула, медный котёл, портрет гражданки Клер Лефевр без рамы.

– Это принадлежит наследникам, – сказала Жюли.

– До решения о долгах принадлежит кредиторам.

– Дом куплен отцом.

– Дом заложен отцом.

Она впервые услышала об ипотеке. Этьен взял деньги два года назад, но не рассказал детям. Комиссар показал расписку с подписью.

Поль побледнел.

– Он не доверял нам.

– Он пытался оставить вам дело, – сказал Морель.

– Оставил долг.

Жюли заставила себя прочитать цифры. Сумма была такой, что восстановить типографию без покровителя невозможно.

Жан-Батист предложил продать коня.

– Нет.

– Это моя собственность.

– Именно поэтому не хочу, чтобы вы делали вид, будто спасение ничего не стоит.

– Я не делаю.

– Тогда скажите цену.

Он посмотрел на неё.

– Вернуться живой.

Ответ прозвучал слишком просто. Жюли отвернулась.

На улице Поль догнал её.

– Почему ты отказываешься от помощи?

– Потому что помощь превращается в право решать.

– Морель помог. Софи помогла. Я тоже помогаю.

– Вы не просите за это мою жизнь.

– А если Жан-Батист тоже не просит?

Жюли остановилась. Она привыкла видеть в мужской защите клетку, потому что Делакруа строил её именно так. Но не всякая протянутая рука была ловушкой.

В тот день она приняла от Жан-Батиста пятьдесят франков. Записала долг и проценты.

Он прочитал расписку.

– Проценты слишком высоки.

– За риск.

– Какой?

– Что вы решите стать благородным.

Он рассмеялся.

Впервые их союз получил не только тайну и опасность, но и конкретную сумму, которую можно было однажды вернуть.

* * *

ГЛАВА 3. ДОРОГА НА ЮГ

Франция между Парижем и Лионом жила не по календарю переворотов, а по погоде.

В деревнях говорили о цене соли, о рекрутах, о разбойниках и о том, сколько зерна потребует армия весной. Имя Бонапарта произносили с надеждой, страхом или расчётом, но ни разу с тем благоговением, которое уже появилось в столичных газетах.

Рыдван ломался дважды. Первый раз у Этампа отлетело колесо. Второй у Невера лопнула рессора, и Поль заявил, что быстрее было бы нести экипаж на плечах.

Ночевали в трактирах, где простыни пахли дымом и чужим телом, а вино разбавляли водой из колодца. Жюли быстро научилась спать одетой и прятать тетрадь не в сундук, а под соломенный тюфяк.

Жан-Батист держался сдержанно. Он не пытался продолжить разговор, начатый у Мореля, не напоминал о мнимом браке, не касался её без необходимости. Именно это раздражало сильнее прежних приказов.

В Бурбон-Ланси они остановились у постоялого двора «Золотая лилия». Хозяйка подала им суп с луком, варёную курицу и сыр. За соседним столом сидели солдаты, направлявшиеся к Альпам.

Поль слушал их рассказы.

– Генерал Бонапарт переведёт армию через Сен-Бернар, – говорил сержант с красным носом. – Австрийцы не ждут.

– Пушки по воздуху понесут? – спросил трактирщик.

– На брёвнах.

– А лошади?

– Где пройдут люди, пройдут и лошади.

Жан-Батист покачал головой.

– На бумаге.

Сержант обернулся.

– Вы служили?

– Служу.

– Тогда знаете, что для генерала невозможного нет.

– Для генерала. Для солдата остаются холод, голод и камни.

Поль нахмурился.

– Вы не верите в победу?

– Верю. Поэтому знаю её цену.

После ужина Жюли вышла во двор. Дождь прекратился, между облаками показалась луна. Лошади тихо жевали сено.

Жан-Батист подошёл с двумя кружками горячего вина.

– Мир?

– Мы воевали?

– С первого коридора Сен-Клу.

Она взяла кружку.

– Вы знали Делакруа давно?

– С шестнадцати лет. После смерти матери он устроил меня в военную школу.

– Значит, был вам почти опекуном.

– Он называл это дружбой с отцом.

– А вы верили?

– Мне хотелось.

Вино пахло гвоздикой.

– Если мой отец знал вашего, почему никогда не говорил?

– Возможно, потому что оба участвовали в чём-то, чем не гордились.

– Или потому что защищали нас.

– Это не всегда разные вещи.

Она посмотрела на него.

Лунный свет смягчал резкие линии лица, но не делал его красивым в привычном смысле. Красивыми были уверенные движения, способность стоять неподвижно и всё же замечать каждую тень, редкая улыбка, появлявшаяся прежде в глазах, чем на губах.

Жюли почувствовала опасность, которой не было в тетради.

– Почему вы не женаты?

– Это допрос?

– Наблюдение.

– Был обручён. Она вышла за другого, пока я служил в Египте.

– Вы любили её?

– Думал, что да.

– А теперь?

Он сделал шаг ближе.

– Теперь стараюсь не отвечать на вопросы, способные испортить дорогу.

Жюли отступила.

Из конюшни донёсся треск.

Поль закричал.

Они бросились внутрь. Юноша боролся с человеком в чёрной куртке. Второй нападавший держал раскрытый сундук.

Жан-Батист сбил его ударом. Жюли подхватила фонарь и швырнула в солому перед дверью, отрезая путь.

Поль вытащил пистолет.

– Стой!

Нападавший бросился к окну. Поль выстрелил.

Человек рухнул.

Огонь на соломе быстро погасили. В конюшне осталось только тяжёлое дыхание лошадей и запах пороха.

Поль смотрел на мёртвого.

– Он собирался бежать.

Жан-Батист отобрал пистолет.

– Именно.

– Он бы вернулся.

– Возможно.

Поль опустился на колени и его вырвало.

Жюли обняла брата. Он дрожал всем телом.

– Я хотел служить, – прошептал он. – Хотел быть как они.

– Теперь знаешь, что мундир не делает выстрел легче.

На теле нашли жетон лионского склада Делакруа.

В кармане лежала записка: «Женщина несёт оригинал. Офицера можно вернуть приказом. Мальчик не нужен».

Жан-Батист прочитал последнюю строку и посмотрел на Поля.

– Теперь они будут считать тебя свидетелем.

– Пусть.

– Они считают свидетелей расходом.

Поль поднял голову. Лицо стало старше за один выстрел.

– Тогда я хочу знать, за что меня собираются убить.

Жюли не стала запрещать.

Утром они похоронили незнакомца за часовней. Поль настоял, чтобы священник прочитал молитву.

Потом всю дорогу до Лиона не произнёс ни слова.

На третий день они пересекли Луару. Наводнение смыло часть моста, и карету пришлось переправлять на плоту. Вода билась о доски, лошади храпели, Поль стоял у края слишком спокойно.

Жюли подошла.

– Ты не виноват, что он умер.

– Я нажал на курок.

– Он пытался убить нас.

– Но бежал, когда я выстрелил.

Она не нашла ответа.

Поль посмотрел на реку.

– Отец говорил, что у всякой буквы есть место. Если поставить её не туда, смысл меняется. А у человека есть место?

– Нет.

– Тогда почему все так уверены, куда нас поставить? Солдата туда. Печатника сюда. Женщину в дом. Бедняка в очередь.

Жюли взяла его за руку.

– Потому что порядок удобен тем, кто его составляет.

– А мы?

– Мы исправляем набор.

В Лион они въехали вечером. Над Роной стоял туман, мосты были мокрыми, в окнах зажигали масляные лампы. На постоялом дворе Жюли заметила мужчину в красном жилете, который слишком внимательно смотрел на их багаж.

Она не сказала ничего. Поднялась в комнату, оставила на кровати пустой сундук и через кухню вышла во двор.

Через четверть часа мужчина проник в комнату.

Жан-Батист ждал за дверью.

Это был не агент Делакруа, а жандарм.

В кармане лежал официальный приказ: ротмистр де Вильнев должен немедленно явиться к генералу Бертье. В случае отказа арестовать.

– Вот и повод разлучить нас, – сказала Жюли.

Жан-Батист прочитал приказ.

– Или возможность войти в штаб.

– Вы поедете?

– Да.

Она ожидала, что это будет больнее.

– Когда?

– На рассвете.

– Значит, у нас есть ночь.

Слова прозвучали двусмысленно. Оба услышали.

Жан-Батист сделал шаг, но Жюли отвернулась к окну.

– Чтобы составить план, – добавила она.

– Разумеется.

Однако до рассвета они почти не говорили о плане.

На второй вечер после отъезда они остановились в доме вдовы почтмейстера. В общей комнате сушились чулки, пахло капустой, мокрой шерстью и яблочной брагой. Хозяйка принесла счёт, в котором отдельно стояли свеча, место в конюшне, горячая вода и право пользоваться простынями.

Жюли пересчитала монеты трижды. После пожара у неё оставалось меньше ста франков. Дорога до Лиона съедала сумму быстрее, чем она ожидала.

– У нас есть жалованье, – сказал Жан-Батист.

– У вас.

– Для троих его хватит.

– Тогда запишите долг.

Он посмотрел на неё, но спорить не стал. Взял обрывок бумаги и вывел: «Жюли Лефевр получила семь франков на дорожные расходы».

Она подписала.

Поль наблюдал с кровати.

– Вы собираетесь считать каждую кружку вина?

– Каждая кружка делает человека менее свободным, если за неё платит другой, – ответила Жюли.

– Тогда я должен тебе за семнадцать лет еды.

Она бросила в него свернутым чулком.

Позднее Жан-Батист помогал ей чистить наборные литеры, спасённые Морелем. Он делал это неловко, оставляя краску под ногтями.

– Вы держите литеру как оружие, – сказала Жюли.

– Всё маленькое и металлическое вызывает у меня подозрение.

Они смеялись тихо, чтобы не разбудить Поля. Впервые путь перестал быть только бегством. На несколько минут в тесной комнате возникло подобие дома, созданного из дорожного сундука, чужого стола и общей усталости.

Жюли испугалась этого сильнее, чем слежки. Опасность можно было ненавидеть. К домашнему теплу хотелось привыкнуть.

* * *

ГЛАВА 4. СКЛАД У РОНЫ

Лион помнил Террор лучше, чем Париж хотел помнить.

На площади Белькур стояли новые дома, но старики всё ещё показывали места, где расстреливали мятежников. На фасадах проступали следы пуль. Шёлковые мастерские снова работали, торговцы спорили о ценах, барышни выбирали ленты, но город разговаривал тише столицы.

Жюли сняла две комнаты в трактире у набережной Соны. Поль остался с ней. Жан-Батист отправился в штаб Бертье и не вернулся к вечеру.

Она сказала себе, что это ожидаемо. Потом проверила окно в третий раз.

Поль лежал на кровати и читал одну из отцовских квитанций.

– Ты можешь спросить у трактирщика.

– О чём?

– Не приходил ли офицер.

– Он пришёл бы наверх.

– Тогда не смотри в окно.

Жюли бросила в него свёрнутой салфеткой.

– Тебе стало лучше.

– Я стараюсь.

На следующий день они отправились к складу Делакруа в квартале Перраш. Жюли надела тёмно-синее платье из шерстяной саржи, шляпку с короткой вуалью и перчатки, скрывавшие следы типографской краски. Поль изображал молодого приказчика.

Управляющий Вотрен был круглым человеком с белыми ресницами и тонким голосом.

– Господин де Вильнев писал, что вы прибудете втроём.

– Господина де Вильнева задержала служба.

– Жаль.

– Вы ожидали его?

– Я ожидал платёж.

Жюли положила на стол письмо с поддельной подписью, которое они составили ночью. Бумага была настоящей, печать скопирована с жетона, чернила состарены уксусом.

Вотрен прочитал.

– Вы торгуете бумагой?

– Мой отец торговал. Теперь дело моё.

– Женщина управляет типографией?

– Пока мужчины заняты тем, что переделывают Францию, кому-то приходится печатать их указы.

Он усмехнулся и провёл их по складу.

Рулоны бумаги лежали вдоль стен. Жюли провела пальцами по краю. Верхние листы были хорошей тряпичной бумаги из Анноне. Под ними лежали ящики, слишком тяжёлые для бумаги.

– Печатные станки? – спросила она.

– Свинец.

– Двести ящиков литер?

– Армия печатает много.

– Но не настолько.

Вотрен закрыл дверь.

– Сделка не состоится.

– Почему?

– Ваше любопытство дороже бумаги.

Во дворе поднялся крик. Из бокового сарая повалил дым.

Поль бросился к окну.

– Это наш человек?

– У нас нет человека.

Жюли увидела, как вдоль стены пробежала Софи в мужском плаще.

Актриса должна была оставаться в Париже.

– Теперь есть.

Софи подожгла бочку смолы и открыла задние ворота. Жюли и Поль проскользнули в сарай. В ящиках лежали ружейные замки, порох и серебряные монеты с австрийским чеканом.

– Он продаёт обеим сторонам, – сказал Поль.

Жюли нашла книги поставок. На первой странице стояла подпись Пьера де Вильнева. Дата была прошлогодняя.

Жан-Батист считал отца мёртвым пять лет.

– Берём книгу.

Вотрен появился в дверях с пистолетом.

– Положите.

Поль шагнул вперёд.

Жюли заслонила брата.

– Сколько вам заплатили за моего отца?

– Я не знаю вашего отца.

– А Пьера де Вильнева?

Вотрен улыбнулся.

– Он знает вас.

Он выстрелил.

Жюли ударила по его руке книгой. Пуля ушла в потолок. Поль бросился на управляющего. Вотрен был тяжелее и сбил его с ног.

Жюли схватила деревянный рычаг и ударила по запястью. Пистолет отлетел.

Во двор ворвались жандармы.

Софи закричала:

– На крышу!

Они поднялись по лестнице на чердак. Внизу ломали двери.

Крыши складов сходились почти вплотную. Поль перепрыгнул первым. Софи за ним. На третьем доме между карнизами был провал шириной в два шага.

Жюли остановилась.

– Я не смогу.

– Сможешь, – сказал Поль с другой стороны.

– Не приказывай.

– Тогда прошу.

Она разбежалась.

На мгновение под ногами не было ничего. Потом Поль поймал её. Они упали на черепицу.

Софи уже открывала слуховое окно соседнего дома.

Внутри оказалась мастерская ткача. Рабочие смотрели, как трое незнакомцев спускаются с крыши.

Софи подняла руку.

– Репетиция.

Никто не поверил, но один старик всё же показал заднюю дверь.

Они добрались до берега Роны и спрятались на барже с тюками шёлка. Хозяин согласился отвезти до Вьенна за золотую монету и обещание, что полиция не узнает.

В трюме Жюли раскрыла книгу.

Поставки шли к подножию Сен-Бернара. Часть предназначалась французам, часть через посредников австрийцам.

На последней странице была записка:

«Арман, мальчик готов. Он ненавидит брата, которого никогда не видел. Пьер».

Поль присвистнул.

– Какой мальчик?

Жюли закрыла книгу.

– Возможно, у Жан-Батиста есть брат.

Софи сняла мужской плащ. Под ним было жёлтое сценическое платье с блёстками.

– Вы могли выбрать менее заметный наряд, – сказала Жюли.

– Я бежала со спектакля. В отличие от некоторых, не готовлю дорожные туалеты для преступлений.

– Почему ты приехала?

Софи стала серьёзной.

– Мореля арестовали. Типографию окончательно опечатали. Делакруа объявил, что Поль похищен офицером-дезертиром, а ты сошла с ума от горя.

– Удобно.

– Ещё удобнее другое. Он помолвлен.

Жюли почувствовала, как сердце делает болезненный удар.

– С кем?

– С мадемуазель Селестиной де Монрево. Богата, красива, имеет дядю в Сенате и ненавидит тебя, хотя никогда не видела.

– Почему должна ненавидеть?

– Потому что Жан-Батист отказался от свадьбы два года назад. Теперь она объявила, что готова простить.

Жюли посмотрела на мутное окно трюма.

Ночь в трактире, разговоры, почти случившийся поцелуй внезапно показались смешными.

Софи наблюдала за ней.

– Ты его любишь?

– Нет.

– Тогда почему у тебя лицо женщины, которой сообщили о смерти мужа?

– Потому что я устала от чужих тайн.

Баржа качнулась. Сверху послышался стук сапог.

Хозяин открыл люк.

– Жандармы проверяют суда.

Поль спрятал книгу под тюк шёлка.

Софи вытащила из сумки театральные белила.

– Если нас ищут как беглецов, станем больными.

Через несколько минут Жюли лежала на матрасе с лицом, покрытым белой пудрой, Софи изображала сиделку, Поль кашлял, а капитан уверял жандармов, что везёт семью, поражённую горячкой.

Один солдат заглянул в трюм и сразу отступил.

– Закрыть!

Люк захлопнулся.

Софи улыбнулась.

– Театр спасает Францию чаще армии.

Баржа отошла от пристани.

На набережной появился Делакруа. Он не пытался остановить судно.

Только поднял руку.

На его пальце блестел алый ирис.

На барже Жюли впервые внимательно изучила книгу поставок. Цифры складывались в два параллельных потока: один шёл французской армии, второй тем, кто должен был с ней сражаться.

Софи лежала на тюке шёлка и чистила ногти ножом.

– Можно продавать обеим сторонам и всё равно считать себя патриотом?

– Можно считать себя предпринимателем, – сказал Поль.

– Тебе семнадцать, а ты уже говоришь как банкир.

Жюли заметила, что некоторые суммы повторяются каждые три месяца. Это были не разовые сделки, а содержание людей: чиновника в таможне, офицера на складе, наборщика в военной типографии.

Одно имя было зашифровано буквами «Ф. Ж.».

Жан-Батист узнал почерк пометок.

– Это не Делакруа. Пьер.

– Ваш отец вёл отдельный счёт?

– Похоже.

В книге отсутствовали несколько страниц. Их вырезали ножом аккуратно, не повредив переплёт.

Поль провёл пальцем по корешку.

– Отец учил, что вырванная страница оставляет след толще самой страницы.

Между листами сохранился оттиск чернил. Жюли прижала сверху тонкую бумагу и заштриховала углём. Проступить смогли отдельные слова: «Министр», «корсиканец», «день голосования», «вдова».

Софи перестала улыбаться.

– Какая вдова?

Никто не знал.

В Вьенне они сошли с баржи, чтобы купить провизию. На рынке Жюли впервые увидела женщину с двумя детьми, продававшую обручальное кольцо за мешок муки. Торговец долго проверял золото, потом предложил половину стоимости.

Жюли отдала женщине десять франков. Это были деньги Жан-Батиста.

– Теперь долг вырос, – сказала она вечером.

– Нет.

– Я потратила ваши деньги.

– Я дал их вам.

– В долг.

– Тогда считайте это моим расходом на совесть.

Жюли хотела возразить, но поняла, что снова пытается превратить всё в бухгалтерию, потому что цифры безопаснее благодарности.

* * *

ГЛАВА 5. АЛЫЙ ИРИС

Жан-Батист догнал их у Вьенна.

Он появился на дороге в сером плаще, верхом на чёрном англо-арабе. Конь был покрыт пеной, лицо всадника выглядело таким же усталым.

Поль первым выбежал из придорожной гостиницы.

– Вы арестованы?

– Пока нет.

– Помолвлены?

Жан-Батист посмотрел на него.

– Что?

Софи появилась в дверях, невинно улыбаясь.

– Париж полон новостей.

Жюли стояла у камина, не поворачиваясь. На ней было дорожное платье цвета зелёного мха, волосы после мытья сохли у огня. Она слышала, как он входит, снимает перчатки, отдаёт шпоры мальчику.

– Селестина де Монрево, – сказала она.

– Что с ней?

– Вы помолвлены.

– Нет.

– Она так не считает.

– Селестина редко считает чужое мнение препятствием.

Жюли повернулась.

– Вы были обручены?

– Два года назад.

– И не сочли нужным упомянуть.

– Мы обсуждали мою жизнь меньше часа.

– Достаточно, чтобы спросить, почему вы не женаты.

Он вспомнил разговор во дворе трактира.

– Я сказал, что был обручён.

– Не сказали, что невеста всё ещё ждёт.

– Она не ждёт. Она выбирает момент.

– Разница тонкая.

Жан-Батист подошёл ближе.

– Почему вас это волнует?

– Потому что я не люблю ехать рядом с человеком, чьи обязательства узнаю от актрис.

– Софи всегда сообщает новости выразительнее фактов.

– Благодарю, – сказала та. – Это почти комплимент.

Поль предложил показать книгу. Напряжение не исчезло, но дело заставило их сесть за стол.

Жан-Батист узнал почерк отца.

– Он жив.

В голосе не было радости. Только боль человека, который слишком долго учился ненавидеть мёртвого.

– Почему не вернулся?

– Может быть, не мог, – сказала Жюли.

– Или не хотел.

В книге имелись отметки о караванах, которые должны были присоединиться к армии у Лозанны. В одном стояла фамилия «Анри Вильнев».

– Мальчик, – сказал Поль.

– Ему должно быть около двадцати, – ответил Жан-Батист. – Мой отец исчез, когда мне было шестнадцать. Если Анри его сын...

– Он старше исчезновения, – заметила Жюли.

Жан-Батист закрыл книгу.

– Значит, отец лгал матери ещё до Террора.

Никто не возразил.

Они решили присоединиться к обозу торговцев, идущему в Женеву. Софи должна была вернуться в Париж, но отказалась.

– Моя роль закончилась, театр закрыт из-за траура по Республике, а Делакруа всё равно считает меня сообщницей. К тому же я хочу увидеть Альпы.

Путешествие заняло десять дней. Дорога шла вдоль Роны, через виноградники, каменные городки и сырые ущелья. Ночи становились холоднее. На перевалах лежал снег.

В трактире у Шамбери они впервые встретили Селестину.

Она вошла в зал в сопровождении служанки и двух лакеев. Высокая, светловолосая, в дорожном рединготе из голубого сукна с серебряными пуговицами. Лицо было совершенным, как камея, и таким же холодным.

– Жан-Батист.

Он поднялся.

– Селестина.

Она протянула руку. Он коснулся её губами.

– Вы не отвечали на письма.

– Я был занят.

– Я вижу.

Её взгляд остановился на Жюли.

– Представьте нас.

– Мадемуазель Жюли Лефевр. Её брат Поль. Мадемуазель Софи Беранже.

– Актриса?

– Иногда, – сказала Софи. – Когда публика заслуживает.

Селестина улыбнулась.

– Вы путешествуете с торговцами?

Жюли ответила:

– Я ищу имущество отца.

– В Альпах?

– У моего отца были необычные должники.

– Полагаю, господин де Вильнев один из них.

– Пока мы не решили.

Жан-Батист вмешался.

– Что вы делаете здесь?

– Еду к дяде в Турин. Первый консул собирает вокруг себя тех, кто пригодится после победы.

– Победы ещё нет.

– Для Бонапарта это формальность.

За ужином Селестина села рядом с Жан-Батистом. Она знала офицеров, планы, семейные истории. Разговаривала легко, касалась его рукава, напоминала о прошлом.

Жюли ела форель и почти не чувствовала вкуса.

Софи наклонилась.

– Не смотри.

– Я не смотрю.

– Тогда перестань резать рыбу так, будто она оскорбила твою мать.