Ложная вдова драконьего короля

Выслушав её, он спросил:

— Если она отзовёт заявление, кто решит, настоящий ли я король?

— Совет назначит проверку метки, — ответил Кассиан.

— Тот самый Совет, который признал меня мёртвым.

Регент сжал губы и ответил:

— Ты вернулся с повреждённой меткой, провалом памяти и неизвестным браслетом. Осторожность необходима.

— Тогда независимая проверка не должна тебе мешать.

После этого Рейнар повернулся ко мне:

— Если я подтвержу возможность брака до Испытания, вы потребуете полную проверку моей личности?

Вот теперь наш разговор окончательно перестал быть знакомством и превратился в сделку. Моё имя давало ему процедуру, его — защиту мне. Романтики в этом не было, зато условия получались честнее прежних.

— Потребую, если вы не отдадите архив Орену или Совету без описи и доступа Палаты.

— Вы торгуетесь моим именем.

— Это единственное имущество, которым мне сегодня разрешили распорядиться самостоятельно.

На этот раз уголок его рта действительно дрогнул. Изменение было совсем небольшим, но я его увидела. Возможно, фраза ему понравилась, а возможно, он просто удивился моей наглости.

Селия велела внести переносную чашу Коронного огня. Рейнар должен был признать возможность брака в утраченный период и принять меня как связанную сторону до Испытания. Цена оставалась прежней и по-прежнему означала личную память.

— Что потеряли вы? — спросил он, глядя на мою дугу.

— Голос матери.

Он не стал говорить, что сожалеет, и правильно сделал, потому что мы были знакомы меньше часа, а пустые утешения в такой момент звучали бы хуже молчания.

Рейнар положил ладонь на край чаши и произнёс формулу. Золотая нить обвила его запястье, чёрный браслет вспыхнул красным, и мужчина резко втянул воздух. Дарен шагнул вперёд, но остановился, когда Рейнар не убрал руку.

После клятвы под его кожей появилась встречная дуга.

— Назовите цену, — сказала Селия.

Рейнар нахмурился, оглядел зал и медленно сжал пальцы.

— Не знаю. Чувствую, что чего-то нет, но не понимаю чего.

Мне стало не по себе, потому что он и так потерял восемнадцать месяцев, а теперь добровольно отдал ещё кусок памяти ради права доказать собственное имя. Значит, либо был очень уверен, что король, либо выбора у него оставалось не больше, чем у меня.

Селия объявила наши претензии связанными и пояснила, что до Испытания нас нельзя было допрашивать раздельно, вывозить из дворца или лишать доступа друг к другу. Кассиан распорядился разместить нас в гостевых покоях королевского крыла под охраной.

— В одних покоях? — переспросила я.

— Две спальни и общая гостиная, — уточнила Селия. — Закон защищает связанную пару от раздельного давления, но не требует делить постель.

Вот наконец-то правило, составленное человеком с остатками здравого смысла.

Нас повели к боковой двери, и Рейнар шёл рядом, охрана окружала нас с обеих сторон. На лестнице его взгляд задержался на золотых дугах и вернулся ко мне.

— Теперь, жена, вы расскажете всё сначала.

Он произнёс это без улыбки, но в голосе уже не было прежней холодной отстранённости. Скорее усталость и требование наконец перестать удивлять его новыми преступлениями.

— Сначала мы договоримся, как вы будете меня называть, — ответила я. — Потом установим границы, а уже после этого я расскажу всё, что действительно знаю.

Рейнар задержал на мне взгляд и ничего не сказал.

Его молчание я решила считать временным согласием, потому что в конце концов, за сегодняшний день это был самый приличный вариант ответа, который мне предложил мужчина.

Глава 4

Гостевые покои были слишком уютными для места, где собирались держать под охраной спорного короля и женщину, которая утром незаконно назначила себя его женой. Светлая гостиная, два мягких кресла, камин, стол с вазой без цветов и две двери в спальни, расположенные друг напротив друга. Между ними стоял бронзовый подсвечник весом примерно с хороший довод, и я сразу отметила его на случай, если семейный разговор пойдёт хуже, чем ожидалось.

Стража закрыла наружную дверь, и засов щёлкнул с той стороны, окончательно объяснив, насколько добровольным считалось наше совместное проживание.

Рейнар дождался, пока шаги стихнут, и только после этого повернулся ко мне.

— Теперь, жена, расскажите всё сначала.

Значит, подсвечник я заметила не зря, хотя для начала решила обойтись словами.

— Начнём с обращения. Леди Мира меня вполне устраивает.

Он посмотрел на золотую дугу у меня на запястье, потом на свою. Чёрный браслет закрывал часть знака, и красные линии под металлом всё ещё выглядели так, будто кожа не решила, ожог это или предупреждение.

— Коронный огонь назвал вас связанной супругой.

— Коронный огонь подтвердил, что мы оба заплатили памятью за право спорить перед законом. Никаких супружеских привычек, обязанностей и радостей семейной жизни к дуге не прилагалось.

Рейнар не ответил, а прошёлся по комнате. Проверил оконные защёлки, решётку камина, обе спальни и даже заглянул за штору, хотя там мог спрятаться разве что очень худой заговорщик. Я наблюдала за ним и постепенно переставала считать осмотр попыткой проигнорировать разговор. Человек, которого восемнадцать месяцев держали неизвестно где, имел право сначала убедиться, что новая клетка хотя бы не содержит сюрпризов.

В спальню справа он вошёл первым, задержался у окна и вернулся в гостиную.

— Я займу эту комнату. Из неё видна входная дверь.

— Прекрасно. Левая моя, и без стука туда никто не входит, даже если внезапно вспомнит, что женат.

— Если я внезапно вспомню брак, это станет доказательством.

— Тогда сначала расскажете Селии, потом постучите.

Уголок его рта едва заметно дрогнул, хотя, возможно, мне только показалось: мужчина тут же снова стал серьёзным и сел в кресло так, чтобы видеть дверь, окно и меня одновременно. Привычка контролировать пространство у него явно была старше браслета.

Я выбрала кресло у стены, оставив между нами стол, вазу и столько недоверия, что при желании им можно было накрыть весь дворец.

— Леди Мира, — произнёс он уже без «жены». — Я слушаю.

— Сначала условия.

Он медленно выдохнул и откинулся на спинку кресла.

— Вы вписали своё имя в мой документ, остановили коронацию, заставили меня принести клятву и теперь хотите поставить условия разговора.

— Именно поэтому. Сегодня я уже видела договор, в котором одна сторона заранее получала дом, земли, деньги и право решать за вторую. Второй такой документ я подпишу только после чтения.

В прежней жизни клиенты часто обижались, когда после смерти родственника я просила их не делить квартиру прямо в коридоре нотариальной конторы. Рейнар смотрел примерно так же: не спорил с самой необходимостью условий, зато выражение лица ясно показывало, насколько ему не нравится, что предложила их я.

— Говорите.

— В мою спальню без стука не входить, — начала я. — Ко мне не прикасаться без разрешения, если только на нас не падает потолок, не нападает убийца или я не теряю сознание. От моего имени не приказывать и перед Советом не изображать права мужа, которых я вам не давала.

На словах о прикосновениях его взгляд на секунду опустился к моим рукам. Ничего особенно романтического там не было: на одном запястье золотая дуга, на другом следы от слишком тугого рукава. Однако мне всё равно стало неловко, словно я обсуждала брачную ночь, а не право не быть схваченной без предупреждения.

— И всё, что я сообщу для проверки, не уходит в Совет за моей спиной, — закончила я. — Если захотите передать сведения, сначала скажете мне.

— Теперь мои условия, — сказал он. — Вы не используете моё имя, имущество и полномочия без согласия. Не скрываете документы, людей и сведения, связанные с бланком, моим исчезновением и вашей семьёй. Не заключаете сделок с Ореном, Кассианом или Советом. Если появляется риск для моей личности, метки или ядра, сообщаете немедленно.

Последняя фраза прозвучала особенно удобно: он определяет риск, я докладываю, а дальше, видимо, благодарю за участие и стараюсь не мешать королю принимать правильные решения.

— Кто решает, что считать риском?

— Я.

— Тогда договора не будет.

Я поднялась и подошла к окну, потому что сидеть под его взглядом и спокойно объяснять очевидное начинало раздражать. Во дворе менялся караул, стражники двигались по заранее размеченным местам, и никто не спрашивал, нравится ли им маршрут. Мне такой порядок уже предлагали сегодня дважды: сначала Орен, потом Совет. Третий мужчина мог хотя бы проявить фантазию.

— Я восемнадцать месяцев не помню собственной жизни, — сказал Рейнар за моей спиной. — На руке браслет, который не могут снять дворцовые лекари. Брат готовится занять трон, а женщина, которую я вижу впервые, использовала мою печать. Вы считаете, что я должен позволить ей самой решать, что опасно?

В его голосе не было прежней холодности. Усталость — да, раздражение — тоже, а под ними то, что я слишком хорошо понимала: окружающие знают о твоей жизни больше тебя и уже успели распорядиться ею в твоё отсутствие.

Я повернулась к нему, уже не пытаясь смягчить ответ.

— Нет. Я считаю, что мы должны решать вместе. Один называет факт, второй объясняет, почему считает его безопасным. Если объяснения нет, риск признаётся до проверки.

Рейнар несколько секунд смотрел на меня молча, а я не стала добавлять ни угроз, ни красивых формулировок, потому что в этот момент они только испортили бы смысл.

— Принимается, — сказал Рейнар. — Временно.

— Всё наше супружество пока временное.

На этот раз он точно улыбнулся, хотя сразу отвернулся к камину и сделал вид, что рассматривает решётку.

Прежде чем кто-то из нас успел продолжить, в дверь постучали, засов отодвинули, и в гостиную вошла Селия в сопровождении двух стражников. Один нёс поднос с ужином, второй — металлический футляр с тетрадью отца. Я сразу посмотрела на него, и хранительница это заметила.

— Тетрадь разрешено осмотреть только здесь, под внутренней печатью Палаты. Вынести, повредить или переписать целиком нельзя. Утром футляр проверят.

Рейнар сразу поднялся навстречу футляру.

— Кто уже читал записи?

— Я и двое хранителей. Шифр не снят. Кассиан получил опись, Орен — отказ в копии.

Она отвечала коротко и без желания оправдываться. По крайней мере, один человек во дворце не считал, что королевский титул автоматически открывает все чужие шкафы.

Я показала на бумагу и чернила, оставленные рядом с ужином.

— Нам нужен немагический договор. Два экземпляра и регистрация факта существования, без содержания.

Селия посмотрела сначала на меня, потом на Рейнара.

— Оба согласны добровольно?

— Пока да, — ответил он.

— Тогда Эстен принесёт чистую бумагу. Немагическое соглашение не отменит закон и клятву, но станет доказательством, если кто-то позже решит, что сегодняшних границ не существовало.

При слове «позже» Рейнар потёр край чёрного браслета; возможно, металл снова нагрелся, а возможно, он просто вспомнил о пустом месте в памяти. Спрашивать я не стала, потому что иногда уважение к границам начиналось именно с вопроса, который ты решил не задавать.

После ухода Селии мы занялись ужином, и Рейнар прежде всего поменял местами наши тарелки, попробовал воду из моего кубка и лишь потом прикоснулся к своему хлебу.

— Вы считаете, что нас отравят? — спросила я.

— Я считаю, что человек, вернувшийся в день чужой коронации, должен проверять еду.

— Но тарелки вы поменяли со мной. Если яд был предназначен вам, теперь он у меня.

— А если вам — у меня. После обмена отравителю придётся признать, что план составлен плохо.

Я снова посмотрела на тарелки и решила, что его рассуждение настолько ненормальное, что почти успокаивает: по крайней мере, безумие подчинялось логике.

— Очень заботливо.

— Поэтому я проверил обе.

Вернув тарелки на прежние места, Рейнар спокойно занялся хлебом, а поблагодарить у меня не получилось, потому что я не понимала, благодарят ли королей за то, что они не позволяют тебе случайно съесть яд, предназначенный им самим.

Эстен передал бумагу через стражу и остался за дверью ждать регистрации. Писала я, потому что Рейнар посмотрел на местное перо так, будто любое оружие было ему привычнее. Когда он встал у моего плеча, я подняла голову, и он без замечаний перешёл на другую сторону стола, так что первая граница заработала раньше подписи.

Мы не стали превращать договор в список из сотни пунктов. Я записывала спорные зоны, а формулировку обсуждали до тех пор, пока оба не находили в ней новую возможность обмануть другого. Так закрепили отсутствие личных и имущественных прав на основании непроверенного брака, исключение для Испытания личности и защиты от раздельного давления, обмен доказательствами, связанными с бланком, исчезновением, обвинением Эдвара и коронацией, а также право каждого отложить личное признание, если оно пока не создаёт общего риска.

На последнем пункте Рейнар коснулся пальцем края листа.

— Вы не помните тётю, дом и собственного отца, но читаете наши законы и спорите о документах так, словно делали это много лет. Откуда навыки?

На этом спокойная часть вечера закончилась, потому что я могла рассказать об аварии, прежнем мире и тридцати пяти годах чужой для них жизни, а потом наблюдать, как меня передают лекарям, магам или людям с особенно надёжными замками. Пока никто даже не знал, жива ли прежняя Мира. Устраивать публичное признание в краже тела было рано.

— После обморока исчезли личные воспоминания Миры. Язык, письмо и некоторые навыки остались. Откуда именно взялись остальные, я пока не понимаю.

— Это не ответ.

— Это всё, что я готова сказать человеку, которого знаю несколько часов и который начал знакомство с требованием рассказать всё.

Рейнар посмотрел на меня долго, но не приблизился и не повысил голос.

— Запишите взаимное право отложить личный факт, если он не влияет на текущую угрозу. Когда влияние появится, право заканчивается.

Я добавила формулировку, отмечая про себя, что он мог продолжить давить, однако вместо этого превратил моё уклонение в правило, которому будет подчиняться и сам. Такой способ получать доверие был значительно опаснее угроз: хотелось ответить тем же.

— Что вы помните перед исчезновением? — спросила я.

Рейнар провёл ладонью по лицу и некоторое время смотрел на пламя в камине.

— Северную дорогу. Дарена рядом. Башню на границе и Эдвара Альвейна у ворот. Потом холодный камень, запах мокрой шерсти и чей-то голос за стеной, но эти обрывки не складываются в день или место.

Мой отец находился возле башни вместе с королём до его исчезновения. Значит, бланк, тетрадь и обвинение появились рядом не случайно. Хотелось сразу задавать вопросы, однако по тому, как Рейнар сжал пальцы, я поняла: больше последовательной памяти он сейчас не достанет, сколько бы мы ни смотрели на него с ожиданием.

— А что забрал огонь?

— Не знаю. Есть пустое место, но вокруг него ничего нет.

— У меня голос матери.

Он поднял глаза. Я ожидала сочувствия и заранее злилась на него, хотя он ещё ничего не сказал. Пустое «мне жаль» от незнакомца ничего бы не изменило, зато заставило бы отвечать, что всё в порядке, а это была бы уже вторая ложь за день на ту же тему.

Рейнар промолчал, и за это я неожиданно почувствовала благодарность.

Потом он посмотрел на огонь и медленно произнёс:

— Я помню лицо своей матери, её письма и песню, которую она пела Кассиану, когда он болел. Но не помню, как она произносила моё имя. До клятвы помнил.

Получилось почти неприлично точное совпадение: огонь забрал у нас обоих голос матери, только у меня — весь звук, а у него — одно личное обращение. Я не стала говорить, что теперь понимаю. Чужая утрата не становится меньше от правильного сравнения.

Пункт о прикосновениях занял больше времени, чем хотелось. Контакт разрешался при падении, нападении, медицинской помощи и попытке неконтролируемого превращения. Последнее предложил он сам: браслет подавлял переход, но повреждённая метка могла сорваться.

— В таком случае я имею право вас остановить, — сказала я.

— Вы должны отойти и позвать стражу.

Взгляд упёрся в запертую снаружи дверь.

— Конечно. Постучу и вежливо попрошу войти, пока вы превращаетесь в дракона в гостиной.

Рейнар тоже посмотрел на засов.

— Вижу проблему, — признал он.

Поэтому в договор вошло право на разумное действие для немедленной безопасности.

— Разумность будете определять после того, как ударите меня подсвечником? — спросил он.

— Если вы станете драконом между креслом и вазой, подсвечник окажется самым разумным предметом в комнате.

Он прикрыл рот пальцами, однако я всё равно увидела улыбку. Красивый мужчина, усталый, опасный и, к моему раздражению, способный понимать шутки. Для человека, которого я собиралась использовать исключительно как юридическую защиту, у него становилось слишком много личных качеств.

Последней осталась публичная нейтральность.

— Вы не называете меня мошенницей, — сказала я.

— А вы не называете меня самозванцем.

— До Испытания каждый признаёт право другого на проверку.

Рейнар сам дописал эту строку, после чего мы одновременно поставили подписи.

Золотые дуги не отозвались, и обычные чернила показались почти приятным изобретением: ничего не нагревалось, не лезло в память и не требовало жертв кроме времени и терпения.

Эстен зарегистрировал факт соглашения через дверь и вернул по экземпляру, а затем мы открыли футляр с тетрадью, печать которого потребовала приложить обе золотые дуги одновременно, поэтому пришлось положить руки на металл с разных сторон. Между пальцами оставалось несколько сантиметров, но тепло чужой кожи всё равно чувствовалось. Я отвела взгляд к замку и решила, что это исключительно магическая процедура, а не повод замечать руки человека, которого ещё утром не существовало в моей жизни.

Тетрадь Эдвара оказалась похожа на плохо составленную бухгалтерию: даты, поместья, суммы, сокращения, перечёркнутые строки. Рейнар быстро исключил государственный шифр, потому что официальные коды, по его словам, маскировались лучше. Я стала читать записи как сделки и почти сразу увидела ошибки. Земля переходила от владельца за месяц до его смерти, выморочный дом возвращался человеку, которого в той же строке называли пропавшим, а один долг одновременно считался погашенным и переданным.

— Здесь намеренно нарушена логика перехода, — сказала я, разворачивая тетрадь к Рейнару. — Если читать только невозможные стороны сделок, остаются сокращения.

В первой записи получателем значился «Одр. Т.», хотя получателя у такого имущества быть не могло.

— Одрин Таль, — произнёс Рейнар без колебаний.

Одрин был хранителем Королевского очага и ушёл после конфликта с Советом за несколько недель до последней ясной памяти короля. В следующих ошибочных строках повторялись «Сер. ск.» и число семь в графе расстояния, поэтому Рейнар взял чистый лист и быстро набросал дорогу.

— Серые скалы. Монастырь на северо-востоке. Семь дней обычным экипажем, четыре — по королевской дороге со сменой лошадей.

— Почему отец не написал имя прямо?

— Одрин умел отличать добровольную кровную печать от снятой силой. Если Эдвар хранил бланк и искал независимого свидетеля, открытая запись стоила бы ему жизни ещё раньше.

Рядом с упоминаниями Очагов повторялся знак половины круга. Я вспомнила серебряную пластину, оставленную в тайнике кабинета.

— Там была ещё половина знака, — сказала я. — Серебряная, с зубчатым краем и линией, похожей на крыло.

Рейнар поднял голову так резко, что я уже знала вопрос раньше, чем он прозвучал.

— Почему вы её не забрали?

— Она тяжёлая, стражник ждал за дверью, а у платья не было карманов. Местная мода снова вмешалась в государственное расследование.

По моему описанию он узнал знак доступа в личные королевские покои. Одна половина оставалась у хранителя, вторая — в защищённом тайнике владельца комнат.

— Значит, в ваших покоях может быть ответная часть и карта, — сказала я. — Если их не вынесли после смерти.

— Если комнаты признали мою смерть, тайник мог закрыться навсегда.

— А если не признали?

Он посмотрел на золотую дугу, потом на тетрадь.

— Тогда завтра у Кассиана появится ещё одна причина не пускать нас туда.

Мне не нравились люди, которые заранее знали, что запретят. Особенно когда запрет касался единственной ниточки к отцу, брачному бланку и вопросу, почему я вообще проснулась в этом теле.

Я записала на чистом листе крупнее остальных строк имя Одрина Таля и Серые скалы, чтобы утром никто из нас не попытался убедить себя, будто разгадка только приснилась.

Тетрадь не доказала наш брак и не объяснила исчезновение Рейнара. Зато дала человека, который мог проверить печать, и место, где, возможно, лежал следующий ключ.

Для первого семейного вечера результат получился неожиданно приличным: мы не убили друг друга, подписали договор и нашли общую проблему, а на большее я пока не рассчитывала.

Глава 5

К утру наш договор дал первый практический результат: Рейнар не вошёл в мою спальню, я не бросила в него подсвечник, а стража за дверью не устроила проверку супружеского поведения. Для брака, который одновременно оспаривали Совет, Палата и сами супруги, ночь прошла почти образцово.

Спала я плохо, потому что сначала мешала чужая кровать, потом мысли об Одрине, потом попытки услышать мамин голос. В какой-то момент я поймала себя на том, что беззвучно повторяю её последнее сообщение, надеясь, что память устанет сопротивляться и вернёт хотя бы одно слово. Память не вернула ни звука, хотя лицо, интонационные паузы, даже привычное движение губ сохранились, а звук будто вырезали аккуратно, не задев ничего вокруг.

Утром в зеркало смотрела женщина с серыми кругами под глазами и слишком дорогой расчёской в волосах. Новое тело было моложе моего прежнего, но бессонница относилась к нему без уважения к возрасту.

На столе в гостиной уже стоял завтрак. Рейнар сидел возле окна и читал принесённое Селией уведомление. Его волосы были влажными, чужая рубашка сидела лучше вчерашней, а чёрный браслет всё равно портил впечатление, напоминая, что передо мной не свободный король, а очень хорошо охраняемое доказательство.

Я села напротив и потянулась к хлебу.

— Проверили?

— Обе тарелки, воду и масло.

— Масло тоже могут отравить?

— Всё можно отравить, если человек достаточно настойчив.

Начало дня получалось прекрасным: в прежней жизни я боялась, что клиенты подменят страницы завещания. Здесь приходилось уточнять безопасность сливочного масла.

Рейнар передал мне уведомление, из которого следовало, что Палата уже отправила людей в дом Альвейн за первой половиной знака, а проверку королевских покоев назначили на десять утра. Присутствовать должны были Кассиан, Селия, два члена Совета и капитан стражи.

Одним членом Совета оказался Орен, что совершенно не удивляло: если во дворце существовало событие, способное ухудшить моё положение, герцог каким-то образом получал приглашение раньше меня.

Вторым была Лаэрта Скайр, глава Северного крыла.

— Вы её знаете? — спросила я.

Рейнар разломил хлеб и некоторое время рассматривал крошки, словно имя требовало осторожности.

— До исчезновения она обвиняла меня в том, что щит над столицей крепче, чем защита границ.

— Была неправа?

— Нет.

Он не добавил оправданий, и это неожиданно понравилось мне больше, чем любой рассказ о сложной политической необходимости. Люди редко признают ошибку одним словом, особенно если у них есть титул, Совет и возможность назначить виноватым обстоятельства.