Развод. Господин мэр, освободите кресло

— Там муниципальная земля и узкий проход, — сказала я. — Нужно согласование размещения.

— Другой кандидат уже стоит.

— Тогда либо у него есть разрешение, либо нарушение. Нам это не дает права.

Мы оставили стол у арендованного киоска и отправили запрос по общей процедуре. К вечеру администрация подтвердила, что свободная зона у остановки предназначена только для информационных стендов, собирать подписи там нельзя. Чужую точку попросили убрать. Марк тут же обвинил нас в жалобе на конкурента.

— Вы жаловались? — спросила Софья.

— Мы уточняли право размещения для себя. Вот запрос. Решение по другой точке принимала администрация.

Полная копия письма не давала эффектной защиты, зато показывала причину. Мы опубликовали ее без фамилии сотрудника, который отвечал на запрос.

На той же точке ко мне подошел водитель автобуса после смены. Он отказался подписываться, пока я не объясню, откуда возьму людей для новых маршрутов.

— Повышение субсидии не создаст водителей, — сказал он. — У нас половина уходит из-за графика и ремонта.

Я попросила перечислить три причины в порядке важности. Он назвал неоплачиваемые простои, состояние санитарных комнат на конечных и распределение смен. Эти детали не входили в первую версию моей программы.

— Подпись не поставлю, — предупредил он. — Но если напишете про туалеты, хоть читать начну.

— Напишу только после проверки условий на всех конечных.

Он оставил рабочий контакт не кампании, а независимому транспортному эксперту через открытую форму. Мы не добавили его в рассылку. Через неделю в программе появился отдельный аудит условий труда с ценой и сроком.

— Это вы от мэра уходите?

— Я выдвигаюсь на выборы. Для подписи нужен паспорт, решение о голосовании вы примете позже.

Одни смеялись, другие фотографировали. Пожилая женщина в сером плаще поставила сумку на стол и спросила:

— А чего пять лет молчали, если он такой плохой?

— Я не говорю, что он плохой мэр.

— А зачем тогда вместо него?

За ее спиной уже ждали двое. Сборщик потянулся к следующему листу, но женщина не доставала паспорт.

— Пять лет назад я поддерживала Кирилла, потому что считала его программу лучшей, — сказала я. — Часть обещаний он выполнил. За это время я увидела проблемы, которые администрация не решила, и поняла, что слишком часто молчала, когда была не согласна. Сейчас предлагаю другой порядок работы с обращениями, назначениями и подрядчиками.

— Семейно жили хорошо?

— Это не условие подписи.

Она прищурилась.

— Умеете уходить от ответа.

— На семейный вопрос — да. По программе спрашивайте прямо.

Женщина потребовала объяснить, кто будет отвечать за разбитый проезд к ее дому. Я уточнила адрес, нашла его на карте и признала, что без статуса дороги обещать ремонт нельзя. Можно было добиться обследования и письменного решения о принадлежности. Она выслушала, достала паспорт и подписалась.

— Только мужа грязью не поливайте, — сказала перед уходом. — Его и без вас есть кому.

За четыре часа мы собрали сто семьдесят подписей. Люди спрашивали про автобусы, поликлиники, подвалы и налоги. Несколько человек отказались, услышав, что я признаю сделанное Кириллом. Один мужчина назвал это сговором супругов ради внимания. Я не пыталась убедить всех.

В четверг Нина приехала в штаб с внешним диском в прозрачном пакете.

— Нашла выгрузку, — сказала она. — Сто восемьдесят шесть контактов с семинара. Фамилии, телефоны, электронные адреса. Дата создания совпадает с первой рассылкой штаба.

— Кто открывал?

— Я, в режиме просмотра, чтобы установить содержание. Скопировала журнал доступа и запечатала диск. Исходник остается на сервере центра под ограничением.

Арсений потянулся к пакету.

— Это может понадобиться для оценки рисков.

Нина не отдала.

— Сначала решение наблюдательного совета. Контакты не принадлежат кампании Лизы только потому, что компромат касается ее.

— Я не предлагаю их использовать.

— Тогда вам не нужно видеть список.

Я попросила Арсения выйти на десять минут. Он ушел недовольный, но спорить не стал.

— Что сохранилось кроме файла? — спросила я.

— Твое письмо первому штабу: «Можно пригласить участников на открытую встречу». Ответ Марка с просьбой выгрузить контакты. Моя записка после жалобы одного участника и твое распоряжение прекратить рассылку.

— Согласий на агитацию нет.

— Нет. Возможно, встреча формально проходила до начала агитационного периода. Для центра это ничего не меняет. Мы обещали использовать данные для семинара и наших программ.

Я помнила имя мужчины, который возмутился. Николай Осипов. Он позвонил в приемную и спросил, почему номер, оставленный юристам по жилищному спору, оказался у политического штаба. Я извинилась, удалила его запись и запретила вторую рассылку. Потом начались последние недели кампании, Кирилл победил, а я не вернулась к вопросу.

— Подготовь хронологию без списка людей, — сказала я. — И проект сообщения совету.

— Сейчас?

— После регистрации. Я не хочу смешивать внутреннюю проверку с подачей подписей.

Нина смотрела на меня дольше обычного.

— Это можно понять как желание сначала стать кандидатом.

— Понимаю. Нам нужно установить факты и способ уведомления, прежде чем сообщать людям через заголовки. Но если появится запрос раньше, отвечаем правду.

— Запишу решение и дату.

Она убрала диск. Я вернула Арсения и сообщила только то, что имело отношение к кампании: старая база существует, использовать ее запрещено, готовится внутренний аудит центра.

— Противник ее найдет, — сказал он.

— Значит, у нас не будет права изображать удивление.

В пятницу мы выехали во двор на улице Тепличной. Рядом администрация проводила официальный осмотр ремонта теплотрассы. Я узнала служебную машину Кирилла и увидела Антона Стрельцова с папкой схем. Наши мероприятия совпали из-за графиков, а не по чьему-либо замыслу. Все равно камеры повернулись в мою сторону, когда Кирилл вышел из-за ограждения.

Марк шел следом и что-то говорил оператору пресс-службы. Кирилл остановился, посмотрел на наш стол, затем обратился к сотруднице с камерой:

— Снимаем только объект и жителей, которые дали согласие. Предвыборную точку в служебный сюжет не включать.

Он не подошел ко мне. Я продолжила разговор с жильцами. Через несколько минут официальный выезд переместился к соседнему дому.

— Муж испугался? — спросил молодой человек у стола.

— Он разделил служебную съемку и мою кампанию. Так и должно быть.

— Вы его еще и хвалите.

— Я называю действие.

Вечером Арсений принес итог проверки: процент ошибок снизился, но запаса все еще не хватало. Пятничное интервью начиналось через два часа.

Перед решением об эфире мы провели выборочную проверку ста листов двумя разными группами. Результаты не совпали: одна исключила восемь строк, другая — четырнадцать. Причиной оказались разные правила по сокращениям адресов.

— Если наши проверяющие расходятся, комиссия тем более выберет строгий вариант, — сказала я.

Арсений вызвал специалиста по регистрационным данным. Тот составил единую памятку и разобрал каждый спорный пример. Часть сокращений допустили, часть подписей мы исключили сами. Счетчик снова снизился.

Волонтер, собравший большую пачку, потребовал оставить ее полностью.

— Люди стояли по двадцать минут. Вы выбрасываете их поддержку из-за одной буквы.

— Мы не выбрасываем поддержку. Мы не можем представить строку, которую признаем сомнительной.

— Тогда позвоните людям и перепишите.

— Контакты из подписного листа нельзя превращать в базу обзвона. Новую подпись человек ставит только при личной встрече без давления.

Он ушел со смены, но на следующий день вернулся на другую точку и собрал меньше листов с лучшим качеством.

— Если поедете, завтра соберем минимум впритык, — сказал он. — Можно рискнуть. Эфир даст новых волонтеров.

— А если часть текущих листов исключат?

— Тогда придется добирать в последний день.

Я позвонила редактору и отказалась от эфира. Вместо студии мы добавили субботние точки и заново проверили районы, где адреса вызывали сомнения.

К вечеру субботы у меня болели ноги, голос стал ниже, а на правой ладони осталось синее пятно от штемпельной краски. В штабе никто не праздновал, когда счетчик показал нужное число. Сначала мы закрыли дверь, распределили листы по проверяющим и начали все заново.

В воскресенье к полудню у нас был законный запас. Арсений разрешил заказать обычную еду из фонда по утвержденной смете, Нина сверила платеж, волонтеры заняли весь длинный стол.

Перед закрытием последней точки ко мне подошла Светлана Рогова, председатель дома на Овражной. Мы познакомились год назад, когда она пыталась добиться пандуса у районной приемной. Здание арендовали у частного собственника, администрация ссылалась на договор, собственник — на отсутствие денег. Центр помог составить иск, но до исполнения решения дело еще не дошло.

— За вас подписались шесть человек из нашего дома, — сказала Светлана. — Двое голосовать пока не обещали.

— Подпись и не обязывает.

— Я им так и сказала. А теперь ответьте: если выиграете, приемную перенесете или будете еще год переписываться?

Я знала стоимость переезда только приблизительно и могла легко пообещать то, что выглядело справедливым.

— За первый месяц проверю договор, доступные помещения и цену досрочного расторжения. Решение опубликую со сроком. Если быстрее исполнить требование в нынешнем здании, заставим собственника исполнить. Назвать сейчас вариант было бы выдумкой.

— Кирилл Андреевич тоже любит сначала проверять.

— В этом он прав.

Светлана улыбнулась.

— Значит, развод у вас все-таки не по программе.

— По программе у нас доступ в муниципальные здания.

Она подписала лист последней и попросила не печатать ее фотографию. Сборщик отметил запрет в журнале точки. Именно в эту минуту я поняла, зачем ежедневно останавливала людей, готовых помочь слишком быстро. Кампания, которая обещала уважать согласие, должна была начинать с маленьких неудобных отказов.

— Теперь можно сказать, что вы кандидат? — спросила Ирина Сафонова.

— Я выдвинулась. Кандидатом стану после регистрации.

— Когда вас выберут, люди возненавидят эту точность.

— До этого им придется выбрать.

Телефон завибрировал. Дарья написала, что прилетает завтра утром и забронировала гостиницу у вокзала.

«Хочу поговорить с вами обоими. Вместе. И не пытайтесь встретить меня по очереди».

Я показала сообщение Нине.

— Умная девочка, — сказала она.

— Взрослая женщина.

— Тем более не опаздывай.

Я посмотрела на три тысячи подписей, собранных людьми, которых нельзя было вызвать одной старой рассылкой. У кампании появился собственный след. У нашей семьи на следующий день должна была появиться граница, установленная уже не мной.

ГЛАВА 5. Семейный архив

Дарья прилетела в Реченск и отказалась сообщить, кто встретит ее в аэропорту.

— Я заказала машину, — сказала она по телефону. — И поселилась у вокзала. В кафе на первом этаже буду в два. Приходите оба.

— Ты могла остановиться у меня.

— Могла. Тогда папа решил бы, что я выбрала тебя. Если поеду в дом, ты решишь обратное. Гостинице все равно.

В двадцать лет она уже умела называть цену чужих ожиданий лучше, чем мы в сорок.

Я приехала без пяти два. Кирилл вошел через другую дверь почти одновременно. На нем не было пиджака, в руках он держал тонкую папку. Мы поздоровались как люди, которых пригласили на рабочую встречу.

Дарья сидела у окна. Она коротко подстригла волосы для учебной съемки и стала похожа на Кирилла в том возрасте, когда мы познакомились. Сходство раздражало только потому, что я сразу его заметила.

— Садитесь, — сказала она. — И заказывайте сейчас. Я не буду слушать, как вы по очереди утверждаете, что не голодны.

Кирилл выбрал суп, я чай и салат. Дарья дождалась официанта, положила на стол два одинаковых конверта и подвинула нам.

— Это требования прекратить использование моего изображения, голоса и сведений об учебе в любой агитации. Бумажную копию я отправила в оба штаба, электронную — на официальные адреса. Университетская юридическая клиника помогла с формулировками.

Кирилл открыл конверт.

— Мой штаб уже снимает твои кадры.

— Тогда ему будет легко подтвердить исполнение.

— Я могу оплатить отдельного юриста, если понадобится претензия к каналам.

— Не можешь. То есть деньги у тебя есть, но мне не нужен юрист, выбранный отцом-кандидатом. В клинике помогают бесплатно.

Он закрыл папку, которую принес. Вероятно, там лежал отчет об удалении фильма.

— Хорошо. Если понадобятся документы от штаба, направляй запрос.

— Уже направила.

Дарья повернулась ко мне.

— Ты тоже получила.

— Да.

— Значит, ни слова в интервью о том, где я учусь, что снимаю и как переживаю развод. Фразу «дочь поддерживает» не используете ни один, даже если я вам это скажу частно.

— Я не собиралась.

— Мам, в твоем первом обращении было: «Наша взрослая дочь не участвует в конфликте». Ты уже сообщила обо мне, чтобы показать свою правильность.

Я хотела возразить, что защищала ее от звонков. Потом поняла, что для этого достаточно было не отвечать на вопросы.

— Согласна. Больше не буду.

Кирилл посмотрел на меня, но промолчал.

Дарья достала телефон и открыла остановленный кадр из фильма.

— Кто разрешил взять выпускной?

— Я утвердил финальную версию, — сказал Кирилл.

— Ты видел мамино письмо?

— Основное уведомление видел. Проверку условий поручил штабу.

— Понятно. А ты? — спросила она меня.

— Я запретила использование всех семейных материалов два месяца назад.

— Не сейчас. Пять лет назад кто попросил меня сниматься?

За соседним столом звякнула ложка. Я смотрела на дочь и вспоминала день первой съемки. Дарье было пятнадцать. Она хотела уйти к подруге, а я попросила остаться еще на час, потому что семейный фрагмент требовался к сроку. Она согласилась после моего обещания купить пиццу.

— Я, — ответила я. — Я сказала, что это важно для папиной кампании.

— И что все семьи иногда помогают друг другу.

— Да.

— Я не умела тогда спорить с вами обоими.

— Ты не обязана была уметь. Спросить иначе должны были мы.

Кирилл положил ладонь рядом с конвертом, но не коснулся руки дочери.

— Я отвечаю за то, что кадры сохранили и использовали сейчас.

— А я не собираюсь выдавать вам справку, кто виноват больше, — сказала Дарья. — Уберите записи. Разводитесь без моих комментариев. Выборы проводите без семейных фотографий. Это все.

Официант принес еду. Несколько минут мы занимались тарелками. Кирилл спросил Дарью об учебном проекте, она напомнила о запрете упоминать учебу в агитации, но ответила. Она снимала короткий фильм о диспетчерах ночных поездов и собиралась вернуться к монтажу через два дня.

— Еще один вопрос, — сказала Дарья. — Когда развод станет официальным?

— После установленного срока, дату пока не назначили, — ответила я.

— Дом делите?

— Продаем и делим общие средства поровну.

— Я там зарегистрирована?

— Нет. Ты зарегистрирована в общежитии по месту учебы, постоянная регистрация осталась у меня на Речной.

— Значит, для документов от меня ничего не нужно?

— Ничего, — подтвердил Кирилл. — Ты совершеннолетняя и не участвуешь в разделе.

Дарья проверила наши ответы так же, как проверяла бы героев своего фильма.

— Не хочу узнать из новостей, что мне подарили дом или оставили семейную реликвию ради красивого жеста.

— Не узнаешь, — сказала я. — Если захотим передать тебе вещь, сначала спросим.

— Хорошо. И не называйте меня причиной сохранить нормальные отношения. Сохраняйте, если сами можете.

Кирилл отложил ложку.

— Мы не будем мириться ради тебя.

— Вот это можно было сформулировать мягче.

— Ты просила говорить как человек. Навык еще развивается.

Дарья рассмеялась, потом сразу стала серьезной.

— Я люблю вас обоих. Это ничего не говорит о том, кто прав в каждом эпизоде. Если один будет требовать отчет о втором, я перестану отвечать на обоих номерах.

Мы согласились. Ее условие не звучало как семейная мудрость. Это была практическая мера человека, которого уже пытались поставить между родителями.

— Я приехала не мирить вас, — добавила она. — Мне просто нужен был одинаковый ответ при свидетелях.

— Получила? — спросил Кирилл.

— Получила два обещания. Ответ будет после исполнения.

Он чуть улыбнулся.

— В мать.

— Не надо, — сказала Дарья. — Это тоже способ разделить меня между вами.

Кирилл сразу посерьезнел.

— Принято.

Я увидела, как дочь едва заметно закатила глаза.

— Пап, ты можешь иногда говорить как человек, а не протокол?

— Постараюсь.

— Уже лучше.

После обеда Дарья попросила Кирилла остаться на пятнадцать минут. Я не спросила зачем. Вышла в холл, оплатила свою часть счета и написала Арсению, что дочь исключена из любых материалов, включая ответы на вопросы. Он прислал короткое подтверждение и попросил копию требования для журнала согласий.

Кирилл догнал меня у выхода.

— Подрядчик удалил основной ролик и нарезки с наших площадок, — сказал он. — Вот отчет и список каналов, которым отправляли файл. Часть не отвечает. Наш юрист готов присоединиться к требованию Дарьи об удалении.

— Через ее университетского юриста. Без общего заявления родителей.

— Я понимаю.

— Почему список появился только сегодня?

— Студия собирала подтверждения. Семь размещений сняты, четыре оставили копии, три утверждают, что получили файл не от нас.

— Передай Маргарите полный отчет.

Он протянул папку. Я не взяла.

— Через адвоката.

— Лиза, это просто копия.

— Именно поэтому ее легко отправить официально.

Он опустил руку.

— Хорошо.

Дарья вышла с рюкзаком на одном плече.

— Я вечером встречаюсь с друзьями. Завтра у меня свои дела. Послезавтра улетаю.

— Ужин? — предложил Кирилл.

— Отдельно с каждым. И без фотографий.

— У меня в квартире фотографировать некому, — сказала я.

— Мам, журналисты нашли твой подъезд за сутки. Не недооценивай людей с телефонами.

Она обняла нас по очереди и ушла к лифту. Кирилл предложил проводить, но получил отказ.

— Мы сделали ее осторожной, — сказал он, когда двери закрылись.

— Она учится документальному кино. Осторожность с изображением входит в профессию.

— Ты сейчас защищаешь нас или ее?

— Не знаю.

Это был первый честный ответ, который я дала ему без подготовки.

Мы вышли из гостиницы. На тротуаре Кирилла ждала личная машина, моя стояла через квартал. Он не предложил подвезти.

— Комиссия начинает проверку подписей завтра, — сказал он. — Дебаты назначат после регистрации.

— Если она состоится.

— Запас у тебя достаточный.

— Откуда знаешь?

— Цифру назвал журналист. Не штаб.

— И что твои люди готовят по центру?

— Я запретил использовать Дарью и развод. По остальному кандидаты будут проверять друг друга.

— Я еще не зарегистрирована.

— Ты уже соперник.

Он произнес это без насмешки. Внутри меня отозвалось старое удовольствие от его признания моей силы, и я разозлилась на себя раньше, чем на него.

— Тогда увидимся на дебатах.

— Увидимся в комиссии.

Вечером Дарья пришла ко мне с пакетом продуктов и потребовала показать квартиру. Она заглянула в спальню, проверила, есть ли нормальное постельное белье, и остановилась у неразобранной коробки.

Перед ужином мы подключились к видеовстрече с юристом университетской клиники. Дарья разрешила мне присутствовать только на части, где обсуждались общие требования к штабам. Личную консультацию она провела в спальне с закрытой дверью.

Юрист объяснил, что удаление оригинального ролика со страниц штабов не гарантирует исчезновения копий, но позволяет требовать прекращения контролируемого распространения. Для чужих каналов потребуются отдельные обращения с фиксацией ссылок. Он попросил родителей не вести переговоры от имени Дарьи.

— Если подрядчик предложит единое соглашение? — спросила я.

— Направьте Дарье, она решит с представителем. Вы можете координировать техническую опись только с ее письменного согласия.

Кирилл присоединился из своего штаба и сообщил, что основной фильм снят с семи площадок. Юрист запросил подтверждения, а не устное заявление. Круглов отправил их в чат встречи.

— В одном отчете закрыта только главная версия, — заметила Дарья. — Короткая нарезка с выпускным еще доступна.

Кирилл проверил ссылку.

— Удалим сегодня.

— Кто «мы» и к какому часу? — спросила она.

Он назвал ответственного сотрудника и срок. Через два часа ссылка перестала открываться, а в общий журнал пришел снимок панели удаления. Дарья не поблагодарила. Исполнение ее требования не было подарком.

После общей части она попросила нас отключиться. Я закрыла ноутбук и не пыталась услышать разговор через дверь. Когда Дарья вышла, не спросила, что советовал юрист. Она сама положила копию требования в папку и сообщила только то, что касалось меня: все ответы теперь шли на ее адрес, родители получали копии по выбранным пунктам.

— Папины вещи?

— Общие фотографии и папки первой кампании.

— Почему не разобрала?

— Не было времени.

— У тебя все трудное становится задачей, на которую пока нет времени.

— Ты обещала не быть семейным психологом.

— Я и не психолог. Просто коробка стоит посреди комнаты.

Мы приготовили пасту. Дарья рассказала о съемках и один раз попросила не давать советов, потому что ей нужен был слушатель. Я послушалась. Перед уходом она сняла с моего холодильника старый магнит с фотографией нашей семьи у реки.

Потом она все-таки открыла коробку в спальне. Сверху лежали запасные ключи от дома, под ними — папка первой съемки. Дарья вынула лист, на котором мы с Кириллом дали согласие на использование ее изображения как законные представители несовершеннолетней дочери.

— Моей подписи здесь нет, — сказала она.

— Тебе было пятнадцать. Формально подписывали мы.

— Я не про формальность. Здесь даже строки для меня нет.