Хозяйка Северных Покоев

Ступени дорогой террасы за минувшие годы огорчений и разочарований обветшали и облезли совершенно бессмысленно – её муж не стремился ни заводить, ни поддерживать полезные знакомства. А все посещения его родни сводились к укорам в её бесполезности и в неспособности возвысить мужа.

Саконэ очнулась от грустных мыслей из-за болезненной судороги в замёрзшей ноге. Она наклонилась и, подобрав подолы, растёрла сведённую икру и, когда судорога отпустила, надела гэта. Ногам сразу стало теплее. Стараясь шуметь как можно тише, она прошла к заднему входу, но не смогла сдвинуть разбухшую створку сёдзи. Ей пришлось спуститься в сад, чтобы пройти к центральному входу.

Остановившись на углу дома, она окинула взглядом небольшой садик, разбитый перед центральным входом, и её сердце больно сжалось – та же унылая картина неухоженности и заброшенности.

Вездесущие сорняки забили все цветники, которые она когда-то с большой любовью и расчётливостью разбивала, мечтая о похвале мужа и отца. Сейчас только стойкие хризантемы находили ещё силы пробиваться сквозь плотный ковер дикого клевера и пырея. Единственный выживший куст азалии нелепо торчал посреди дикой этой лужайки, а её сухие прошлогодние ветви, никем не убранные, торчали, как стрелы из подстреленного кабана. «О, бедная брошенная красавица», – горестно подумала Саконэ и отвела взгляд от печальной картины.

Двери центрального входа тоже разбухли. Но теперь отступать было уже некуда. Саконэ расцарапала обе руки, но раздвинула-таки створки на ширину, достаточную для того, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель.

Внутри её взгляду открылось еще более унылое зрелище – покинутое жилище. Внутри определённо никого не было.

Несмотря на беспорядок и сырость, Саконэ не смогла ступить на татами в обуви.

В одних чулках, уже совсем мокрых и грязных, она прошлась по выстуженным и отсыревшим комнатам. Каждый раз, когда она находила испорченную сыростью картину или покрывшееся плесенью татами, её душа со скрипом сворачивалась в мятый свиток.

В большой комнате приёмов в беспорядке валялись мятые намокшие покрывала, брошенные на пол при отъезде. Она подняла их и перекинула через низкую ширму, которая тут же с грохотом развалилась под их тяжестью. Саконэ чуть не расплакалась от досады. Это была ширма, сделанная Старым Хозяином из столетней груши, когда-то росшей в заднем саду, а с грушевым деревом так нельзя обращаться!

Но это была ещё не самая большая боль.

Следующей комнатой была хозяйская спальня. Двери комнаты были раздвинуты, поэтому Саконэ сразу заметила царящий в ней хаос. Войдя в спальню, она беспомощно застонала.

Вид у комнаты был ужасный. Створки наружных панелей ситоми были где-то небрежно приподняты, а где-то, наоборот, криво опущены, и от этого создавалось впечатление, что дом пережил землетрясение. От проникших через открытые створки капель дождя татами насквозь промокли и в центре некоторых из них уже темнели пятна чёрной плесени. Всюду валялись увядшие прошлогодние листья и мелкие ветки, занесённые ветром.

Она со страхом и болью посмотрела на испорченную мебель. Некоторые дверцы дорогих лакированных шкафчиков были открыты и сейчас с тихим скрипом сиротливо покачивались на сквозняке. Сама не зная зачем, Саконэ попробовала прикрыть некоторые из них, но не смогла из-за разбухших от сырости рамок.

В дальнем углу комнаты, рядом с сундуком в беспорядке валялась одежда. Саконэ пробил озноб: он что, не знает сколько она стоит?!

Подойдя к куче, она вытянула из неё несколько платьев. Она посмотрела на голубое нижнее платье из тонкого китайского шелка, которое подарила мужу на День Первой Лошади в прошлом году. Вместе с ним она подарила тогда ему большой Шар Удачи, собственноручно сплетённый ею из разноцветных шёлковых нитей. Она обвела комнату рассеянным взглядом, но шар на глаза не попался. Передарил? Или расплатился им со слугой за какую-то особую услугу?

Стряхнув с ткани капли дождя и пару гусениц, она перекинула тонкое платье через открытую дверцу шкафчика. Второй подобранный комплект – светло-синее верхнее платье и бледно-зеленое нижнее. Один только шёлк обошелся ей в четыре ведра хорошего риса. А за пошив – ещё целых два больших гуся. Она помнила даже день, когда получила сверток с долгожданным готовым платьем: канун праздника Любования луной. Как она тогда обрадовалась, что смогла преподнести красивый подарок на такой важный для всех любящих сердец день! И вот теперь эти дорогие вещи, мокрые и мятые, валяются на грязном полу, брошенные нерадивым хозяином на произвол гнилой погоды.

В отчаянии беспомощного гнева она швырнула на пол первое, что попало под руку – тушечницу с присохшей к ней кистью – и обессилено рухнула на колени.

– Достойный муж не может так поступать! – простонала она, крепко зажав рот ладонями. – Это же твой дом! Так нельзя! Я же твоя жена… я же твоя жена… – снова и снова повторяла она сквозь слезы, раскачиваясь взад-вперед.

Её уши заложило от гнева и сдерживаемых рыданий, и Саконэ не заметила, как в доме появилась служанка О. Вторая пара ладоней прижалась к её рту.

– Не убивайтесь так, моя госпожа, молю вас! Никто из них и ничто из этого не стоит ваших слёз и сожалений. Прошу вас, не тратьте на них свои силы и здоровье. Вы должны оставаться сильной, моя госпожа. Нельзя сдаваться. Только не сейчас… Во всем этом беспорядке обвинят вас! Я вас молю, госпожа: придите в себя! Не развязывайте руки господину! И если вы снова заболеете, кто позаботится о малыше Тэни? Тогда эта ненавистная женщина обязательно до него доберётся!

Саконэ слушала служанку и понимала, что та вспомнила малыша Тэни только для сохранения лица своей хозяйки. Сейчас Саконэ, брошенная и почти проклятая духом каменного демона Умадзуме, мало что могла: она сама была тем самым беспомощным ребёнком, нуждающимся в защите В защите от обид и от позора. Но муж будет первым, кто бросит ей в лицо обвинения в её неспособности вести дела усадьбы. И будет прав.

Так, обнявшись, они просидели до тех пор, пока со стороны Хозяйственного двора не начали доноситься голоса работников и слуг. Время их короткой передышки с правом на слабость закончилось – усадьба начала оживать. Наложницы закончили утренние умывания и одевания и начали гонять прислугу с разными поручениями. Очень скоро большая часть служанок выстроится у её Северного Павильона, требуя выдать то одно, то другое и сплетничая о ее внешнем виде, или о её неаккуратно выбившейся пряди волос, о лишней складке на воротнике… Пора возвращаться.

Саконэ представила всю эту крикливую толпу и слёзы резко закончились. Словно где-то там, в глубине души, створки плотины плотно сомкнулись, и река слёз остановилась.

«Твоих слез хватает только на то, чтобы успеть заварить льняной отвар. А вот настояться он уже не успевает», – говорила ей мать, когда она в юности, бывало, вдруг находила какой-нибудь пустяковый повод поплакать.

Саконэ и сама удивлялась этой своей особенности – ей никогда не удавалось плакать так долго, как требовалось от утонченной девушки её круга. Её подруга детства Юсимэ хвасталась, что может проплакать три дня кряду. А какая-то её знакомая – и того больше! А вот слёз Саконэ хватает только на заваривание льняного отвара… Служанка О ей сказала, что это из-за того, что она слишком щедро ими брызжет. Вот они так скоро и заканчиваются.

Пора было возвращаться. Но уходить, не выяснив того, ради чего она сюда добралась, было бы глупо. Саконэ попыталась встать, но скованные холодом и долгим сидением ноги пронзила тупая боль. Она со стоном осела.

Служанка О кинулась растирать ей ноги.

– Не хватало ещё и вам захромать как та несчастная Тзию-хин!

С помощью стараний и настойчивости служанки О Саконэ смогла подняться на ноги и продолжить осмотр мужниных покоев.

Ширма с непристойными картинами нашлась в запасной дальней комнате. Здесь же, рядом с ещё одним неубранным ложем, Саконэ внезапно обнаружила… обрывки женских нижних подвязок.

– Что это?

Саконэ оторопело смотрела на обрывки белого шёлка и никак не могла ни осознать, ни понять смысла внезапной находки: что здесь делают эти обрывки женского интимного белья, и чьи они?

Служанка отвела глаза, не желая ни видеть смущённой растерянности своей благородной хозяйки, ни отвечать на её немой вопрос.

По хорошей ткани Саконэ поняла, что это не бельё прислуги. Неужели эта порочная наложница Яко сама бегает к нему в покои? Саконэ представила молодую и по-своему красивую вторую наложницу. Искусная в пении и игре на пипе она умела привлечь внимание мужчин своим мягким голосом и откровенными взглядами. Не зря же муж настоял принять её в дом, отбив у какого-то столичного покровителя. Только она могла решиться на такое бесстыдство.

Но через мгновение её мысли сбились совсем в другом направлении: не мог же её господин тайно привести в свои покои кого-то постороннего через Южные ворота?! И зачем было рвать одежду?

От прострелившей голову и душу ужасной мысли у Саконэ подкосились ноги… Нет. Не может её муж быть… таким злым ничтожеством.

Опираясь на руку служанки и почти не дыша, она приблизилась к ложу и, наклонившись, дрожащей рукой откинула сырое мятое покрывало. И тихо выдохнула. Она очень хотела надеяться, что служанка О не заметила и не поняла её страхов, но рука служанки, крепко стиснувшая её руку, и её громкий вздох облегчения дали понять, что она всё заметила, и всё поняла.

Задёрнув покрывало на место, Саконэ выпрямилась. К пошлым тряпкам прикасаться никто не стал.

– Прикажи надёжным людям убраться везде, кроме этого места, – распорядилась она надтреснувшим голосом.

Служанка О молча кивнула и прикрыла нижнюю часть лица рукавом, словно избегая вдыхать здешний воздух. А кто бы захотел лишний раз открывать рот в таком грязном месте?

Они торопливо вышли и общими усилиями задвинули разбухшие панели сёдзи. И, не сговариваясь, сложили руки в молитвенном прошении к Будде, словно только что запечатали склеп демона.

Немного успокоившись и убедившись, что предметы хоть и подпорчены сыростью, но все на месте, Саконэ покинула мужской двор уже не скрываясь и не таясь – как Хозяйка дома. Теперь главное – подобрать для большой уборки правильную метлу.

Глава 3. Знатная воспитательница.

Ещё с середины галереи Саконэ увидела собравшуюся перед её павильоном галдящую толпу служанок и замедлила шаг. Ей стало страшно: как теперь, после такого поражения, к ней будут относиться слуги? Да еще и хозяин поместья не появляется так долго. А это в глазах всех – верный признак падения порядка в усадьбе и авторитета Главной жены. Да и кто осудит мужа, избегающего встречи со злобным духом каменной Умадзуме на собственном дворе?

– И чего им всем надо с утра? – проворчала семенящая рядом служанка О, заглядывая в лицо хозяйки и внимательно следя за изменением в её настроении. – Я вот их сейчас быстро разгоню…

Саконэ удержала гневный порыв служанки:

– Не стоит сердиться на них, О-кахи. Их не за что винить. Я так долго пренебрегала своими обязанностями хозяйки, что они вправе требовать внимания.

Служанка О лишь молча вздохнула. Саконэ понимала, что именно её служанке приходить все эти месяцы сдерживать эту крикливую толпу, и она была благодарна ей.

Подойдя ближе, Саконэ внимательнее рассмотрела разношерстную компанию. У её крыльца сегодня кто только не толпился: от кухонной девушки без имени, до высокородной воспитательницы младшей барышни поместья Сабоми – четырехлетней дочери первой наложницы Тиу. Темно-бордовый ансамбль вполне себе знатной дамы издалека бросался в глаза. И как служанка О разбиралась с ними всё это время? А ведь всего-то несколько лун назад она, Хозяйка Северных Покоев, и глазом не моргнула бы в их сторону.

– Давай, как раньше, – коротко бросила Саконэ служанке и, не останавливаясь и не откликаясь на преувеличенно громкие стенания и мольбы слуг выслушать их, сразу прошла в дом. Как только шлейф платья перевалился за порог комнаты, обученная домашняя рабыня тут же сдвинула створы дверей. На крыльце послышался недовольный ропот, но их перебил властный голос служанки О:

– Слуги Западных Покоев, говорю вам: Главная Жена рассмотрит все просьбы ваших хозяек, если они напишут их на бумаге. Уходите!

Но ропот стал только громче. «Если бы от слуг наложниц было так легко отделаться, в мире наступило бы полное благоденствие», – пробормотала Саконэ, омывая руки в поданной большой чаше с душистым отваром.

– Мне Лулулу позвать, чтоб вас поторопила? – послышался по настоящему гневный голос служанки О. Но и это не возымело эффекта.

– Нельзя же столько времени прятаться от своих людей! Мы не уйдём, пока нас не выслушают! – выкрикнул кто-то слишком смелый, и толпа подхватила слова негодующим гомоном.

– Я смотрю, слугам делать нечего, как только толпиться здесь, как голодным волкам. Может, госпоже продать парочку лишних?

Толпа загудела ещё громче, и сердце Саконэ подскочило к горлу: гомон стал уж слишком мятежным.

Она кивком указала комнатной рабыне на дверь, и та на чуть-чуть раздвинула створы сёдзи. Саконэ открылся кусочек сцены. Впереди, подбоченившись, стояла личная служанка первой наложницы Тиу. Что хозяйка, что служанка – обе несдержанные и до грубости напористые. А что ещё можно ожидать от женщин семьи перекупщика? Рядом стояли две служанки в бледно-голубых платьях двора второй наложницы Яко и, подражая своей хозяйке-музыкантше, с вызовом задирали подбородки. Какие же дерзкие!

Саконэ поёжилась и, удержав гневный вздох, отогнала неприятную мысль: она, дочь Начальника Уезда, должна терпеливо выслушивать возмущения и смиренно выполнять требования таких женщин…

Почему-то перед глазами всплыли картины оскорбительного беспорядка в мужниных покоях. Глядя на перекошенные злобой лица служанок Западных покоев, Саконэ вдруг осознала, что впервые за все годы брака сердится на мужа за его выбор наложниц: одна из семьи презираемых всеми перекупщиков, другая – и вовсе «весёлая женщина с пипой». Как же она допустила такое? Как оказалась посреди этого беспорядка?! Неожиданно до неё дошло, как жалко она, должно быть, выглядит в глазах своих родителей и сестёр. Глупая женщина, доведшая себя до такого падения… А ведь они предупреждали...

Её сокрушённые размышления прервались громким окриком служанки О:

– …собрались тут, как в последний день перед выносом Будды! Без письменных прошений говорить не о чем! Что-то я не видела, чтобы вы вот так докучали управляющему своими неотложными нуждами!

То ли упоминание управляющего возымело действие, то ли решимость служанки О, но толпа, не переставая возмущаться и плеваться, начала редеть.

Большинство слуг вернулись передавать пожелание Главной жены – хоть какие-то новости. Но были и те, кто упрямо стоял и требовал принять их немедленно. Среди оставшихся большинство было всё с того же двора первой наложницы Тиу. Все знали: она не любит повторять приказы дважды. Если получил приказ, возвратиться назад можно только выполнив его. Саконэ знала, что её слуги частенько голодными ночуют на сеновале и в конюшне, не смея возвратиться без требуемого.

– Ничего, придумают что-нибудь. Порядок один для всех, – пробормотала себе под нос Саконэ и, отвернувшись, внезапно наткнулась на взгляд комнатной рабыни.

Та с ужасом смотрела на ноги хозяйки. Саконэ проследила за её взглядом и чуть не поперхнулась: рабыня с вытаращенными глазами смотрела на её мокрые и до безнадёжности грязные чулки.

– Ничего. Попробуй отстирать, а если не получится, отдай кому-нибудь со двора, – распорядилась Саконэ, спрятав смущение за веер. Если кто-то из чужих слуг на крыльце успел заметить её грязные ноги, сплетни, наверняка, уже успели дойти до двора госпожи Ямио – последнего дома на их улице.

Не успела она отдать распоряжение о чулках, как молодая рабыня так шустро стянула их с неё, и так быстро скрылась с ними, якобы за горячей водой, что Саконэ поняла: чулки она видела в последний раз.

Среди дел на утро самым важным и неотложным оставался приём няни младшей барышни Сабоми. Вдова секретаря Управы шестого низшего ранга Ами-сама уже почти год жила в их усадьбе и получала за свои труды хорошее жалование. Саконэ это раздражало: даже у наследника Тэни не было отдельного воспитателя! Но она так же понимала, что мать не способна дать девочке ни приемлемого воспитания, ни достойных манер, ни, тем более, никаких знаний. Можно было, конечно, найти няню и подешевле, но Саконэ поддалась на знатность клана Ама-сама – Тайры-но Ёсимаса. Их род хоть и малая ветвь, но с большого дерева. И на безупречную репутацию госпожи Ами-сама, конечно же – в поместье катастрофически не хватало достойных женщин!

Но теперь Саконэ было страшновато видеть такую благочестивую даму в своей усадьбе. Особенно после того, как она увидела прохудившуюся стену конюшни.

Опытная служанка О своё дело знала и уже вела знатную даму в покои хозяйки. Саконэ быстро уселась место, расправила складки платья и пригладила волосы, готовясь к встрече.

– Приветствую вас, Ама-сама. И простите меня за то, что вам пришлось там стоять, – учтиво поприветствовала Саконэ гостью, как только та вошла. – Не зная о вашем визите, я отлучилась со своего двора по делам усадьбы и заставила вас ждать вместе с…

Вошедшая женщина лет сорока выглядела напряженной, но показать недовольство не посмела.

– Ветер рвет бумагу на окнах.

Дождь подобрался к крыльцу.

Зачем же, крыша, и ты помогаешь ему?

Прошу меня простить, госпожа китаноката. Моя неопытность выдает меня с головой. Мне, хвала Небесам, не пришлось носить тяготы Хозяйки Северных Покоев, и я не подумала о том, что своим визитом могу доставить вам лишние заботы.

Саконэ опустила глаза и спрятала за веер стиснутые челюсти: намёк на беспорядок в усадьбе?

Знатная воспитательница, спрятав зубы за своим веером, продолжила:

– Так неловко чувствовать себя нерадивой крышей…

Саконэ сжалась от дополнительного болезненного укола. Эта женщина считает её совсем глупой и неспособной понять первый намёк? Но, проглотив обиду, лишь ответила:

– Созерцая дожди затяжные, я беспечно жила…

Повинные строки поэмы о короткой жизни цветка сливы прервало появление служанки О с подносом. На подносе стоял чайничек с двумя чашками и высокая ваза с поджаренными рисовыми крекерами-хитиро, невесть откуда появившимися в этот ранний час. Саконэ несколько раз мысленно поблагодарила свою комнатную рабыню. Та, хоть и была глуповата, но запасливая.

Трижды обменявшись положенными приглашениями и отказами, няня, наконец, отпила из чаши. Отпив следом из своей, Саконэ чуть не поперхнулась: теплая сливовая наливка?! Служанка О сошла с ума? Или комнатная рабыня, всё же, что-то напутала?

Быстро придумывая подходящие оправдания для такого необычного утреннего угощения, Саконэ со страхом посмотрела на благородную няню и… окончательно растерялась – на её лице не было ни намека на удивление или смущение.

– Я пришла поговорить с вами вот о чём, Главная госпожа, – начала пожилая воспитательница, промокнув уголки губ платком после нескольких глотков тёплой наливки. – Вы вверили мне воспитание барышни Сабоми, и я неустанно думаю о том, как бы лучше всего это выполнить. Я, как её наставница, денно и нощно наблюдаю за её развитием и должна отметить её особую одаренность в поэзии и музыке. А уж её про привлекательность и говорить не нужно – сами можете видеть.

Саконэ задержала руку с поднесённым ко рту печеньем-хитиро и прочистила горло, прежде чем ответить:

– Вы, госпожа Ами-сама, на чьих глазах и коленях выросла не одна знатная дама нашего города, разбираетесь в будущем маленьких девочек куда лучше меня… – Саконэ чуть не поперхнулась словом, которое, наверняка, сейчас крутилось на языке у всех в этой комнате и далеко за её пределами, – …неопытной женщины. Но я слышала от матери, что из очень красивых детей иногда вырастают вполне себе обычные девушки. Такие, как я, например. Мать любила говорить, что я была самой красивой из её дочерей, а оно вон как потом…

Саконэ прикрыла лицо веером и притворно громко вздохнула. Она давно поняла, что красота – совсем не то мерило, по которой мерят удачу. Она знала, что не была такой уж красавицей, но её сестра, далеко уступавшая ей в красоте, тем не менее, стала придворной красавицей.

Возможно, опытная воспитательница что-то почуяла в её вздохе.

– У меня нет никаких талантов. Я, в силу своей никчёмности и нужды, могу лишь приглядывать за чужими детьми, – в голосе пожилой женщины проскользнула обида. – Но мой опыт подсказывает, что у девочки есть все шансы стать химэ – Красавицей рода…

Саконэ едва сдержала стон негодования. Красавица рода?! Да её усадьба уже и так похожа на Цветочный павильон – одни праздные красавицы по двору шастают! Или этот разговор воспитательница затеяла по наущению матери девочки ради новых трат? Ребенку только-только минуло четыре года, а траты на нее – уже как на принцессу клана! Лучшая тушь из Авадзи, бумага – китайская, и это не считая редких и дорогих продуктов для «улучшения способностей»! Ей, Главной жене, приходится ломать голову над тем, как бы чем-то накормить все рты усадьбы, а они «улучшают способности» маленькой девчонки дорогущими птичьими яйцами и редкими фруктами.

Гордая Тиу, конечно же, не пришла сама с подобными разговорами, а прислала няню, чей статус был куда выше её собственного. Интересно, что она посулила воспитательнице – такую знатную даму за серебряную шпильку не купишь.

Но в вопросе трат и судеб усадьбы Саконэ могла позволить себе не прогибаться: её статус Главной жены и дочери Начальника уезда ещё позволял ей говорить открыто. Особенно после тёплой сливовой наливки на голодный живот.

– Я уверена, что все её достижения могли состояться только благодаря вашей настойчивости и таланту, уважаемая Ами-сама. Без ваших трудов достижения этого ребёнка были бы невозможны. О вашей каллиграфии ходят самые восторженные отзывы, а ваш поэтический дар… лучше мне не вспоминать о нём, иначе я заболею от стыда.

Служанка О легко коснулась локтя хозяйки, и Саконэ, двигаясь медленно и грациозно, подлила новую порцию наливки в чашу собеседницы.

Руки няни чуть дрогнули, и Саконэ это заметила. «Никакая лесть наставнику не бывает лишней», – любил говорить её отец. А уж он, вырастивший дочь-химэ, удостоенную чести стать придворной дамой, перевидел их не мало.

– Боюсь, мои способности исчерпаны, и в дальнейшем я уже мало чем могу быть полезной госпоже Сабоми…

Шантаж? Саконэ с трудом сдержала гнев. Чем же наложница её подкупила, если женщина такого ранга и положения перешла на такие грубости? У нее снова заболел живот – слишком много дел и переживаний для одного утра. Но госпожа из дома Тайра не тот человек, которого можно выпроводить, просто сославшись на нездоровье. Переместив вес тела на правую сторону, где болело меньше, Саконэ продолжила беседу.

– Зная вас, Ами-сама, уверена, что всё так и есть. Я видела её каллиграфию – она не плоха для ребенка её возраста. Но Сабоми – третий, младший, ребенок в поместье. Её мать, наложница Тиу, хоть и вышла из благочестивой и трудолюбивой семьи, однако же, её отец не имеет ни титула, ни ранга. Я беспокоюсь лишь о том, не слишком ли тяжело этому ребёнку будет нести такие высокие ожидания?

Теплая сливовая наливка и откровенные слова сделала свое дело – собеседница расслабилась и отложила веер. Она вздохнула, отпила из чашки новый глоток и почти неслышно ответила:

– Трясогузка потрясла хвостом,

И вспомнил я гордость матери…

Гостья замолчала и положила в рот кружочек рисового печенья.

Саконэ закончила стих:

– …трясогузка потрясла хвостом,

И вспомнил я гордость матери,

Провожающей меня на экзамен.

Никто не сказал ей, что задранный кверху хвост

Клонит голову.

Устала спина от поклонов…

Сочтя молчание няни за согласие с ее мыслями, Саконэ поторопилась перевести разговор на другое.

– Коли мне посчастливилось завладеть вашим временем, не предложите ли мне и свою мудрость, Ами-сама?

Женщина опустила веер ниже губ, показывая, что готова говорить открыто, и Саконэ заметила появившийся на щеках пожилой женщины румянец. Чтобы она делала без служанки О?

– Меня, признаюсь, сейчас больше беспокоит не малышка Сабоми, а судьба её старшей сестры Аруси. В этом году ей уже исполнится восемь, и она повяжет широкий пояс… – Саконэ запнулась, подыскивая слова, чтобы спрятать свой стыд. – Ее мать – женщина хоть и без положения, но с большими талантами. Вы, наверное, уже наслышаны, что недавно её приглашали в большой Дом на Второй линии для… упражнений в игре на пипе. Муж сказал…, – Саконэ почувствовала, как горячая краска стыда заливает её лицо, но продолжила: – Муж сказал, что хозяин того дома хотел выиграть спор у приехавших из столицы высоких гостей и пригласил её, известную в нашей округе мастерицу игры на пипе, на то соревнование…