Темаркан. Том II: Когда гаснет пламя

Занятие шло как всегда: ученики слушали и писали, а всё, что делается руками, делал наставник. К его ступкам не притрагивался никто и никогда.

В этот день он не дал даже рун. Велел отложить грифели и стал спрашивать пройденное — то, что они слышали от него уже не раз: откуда у людей магия.

Отвечали неохотно и вразнобой, потому что отвечать было, в сущности, нечего: это знали все. Когда-то в мире были Древние, и сила принадлежала им одним. Потом случился Катаклизм — Древние исчезли все до единого, а сила их разошлась по миру и досталась всему без разбора: людям, гномам, эльфам, зверю в лесу, траве под ногами и камню в стене. Отчего это произошло, не знал никто: объяснений было множество, и ни одно не сходилось с другим.

— Запомните хотя бы это, — сказал Линус, встав у стены напротив двери. — Прежде дар не доставался никому из смертных. Теперь он есть у кого угодно: и у наследника знатного дома, и у сироты из приюта. Ни рода, ни заслуг, ни позволения он не спрашивает. Отсюда всё и начинается. — Он оглядел столы. — Дальше. Кто продолжит?

За передним столом кто-то начал про опасность дара и сбился на второй фразе.

— Вайрэк, — сказал Линус.

Вайрэк ответил не поднимаясь, ровно и по порядку, как было сказано в прошлый раз. Дар — это не запас силы внутри человека, а проводимость: способность пропустить силу через себя. Канал у каждого свой, и у каждого канала есть предел. Канал не остаётся неизменным: его расширяют понемногу, редкими усилиями у самой границы, и между ними непременно дают себе восстановиться — этому здесь и учат. Кто берёт больше, чем канал держит сейчас, расплачивается телом: кровотечение, разрыв, повреждённые внутренности. Кто делает это раз за разом и не даёт себе восстановиться, разрушает уже не тело, а разум, и это называют магическим безумием. Виноват в нём не дар, а тот, кто не умеет им распорядиться, — потому одарённых находят рано, собирают и учат мере. А того, кто меры уже не знает, останавливают Последователи «Ока Света».

Имя Ордена он произнёс так же ровно, как всё остальное, но после него в комнате стало тише.

Труда это не стоило никакого: слова были заученные и ничего не весили. Только на восстановлении он на мгновение подумал не о том, о чём спрашивали, — об Ирвуде, который лежал сейчас в комнате и берёг силы к вечеру. И тут же отложил: в голове с утра стоял порядок поважнее — что взять, для чего и в какой последовательности использовать. Счёт был короткий и выученный не хуже ответа про предел. Простая жидкость — та, в которой будет держаться спорынья. Мякоть Алоэ-целителя и слизь Золотого Угря — то, из чего варят защиту; их Линус назвал сам, когда объяснял, чем целитель обезвреживает яд, и не заметил, что перечислил всё до последнего. И пустые пузырьки: три самых малых, по одному на дозу. Шесть предметов, и все — с полок за спиной наставника. Куда что класть, придумал не он: это сказал Ирвуд в перерыв, и Вайрэк повторил про себя его слова, как повторял формулы. Пояс он затянул туже сразу, как вышел из комнаты. Он отвечал наизусть про меру и предел и всё это время чувствовал под рёбрами непривычно тугой пояс.

— Верно, — сказал Линус. — Хотя бы один слушает. — И, помолчав: — Заучить легко. Труднее остановиться за полшага до предела. Взрослые, случается, не умеют.

Вайрэк опустил глаза к дощечке. Похвала легла неудобно, боком, и стряхнуть её не вышло.

Полки за спиной наставника стояли открыто, у всех на виду. Ничего опасного там не держали: травы, склянки, простая жидкость. Как объяснял Линус, сила присутствует и в траве, и в камне, и в воде, но проявляется по-разному. Жидкость на полке была инертной: сама она не давала действия, зато принимала и удерживала другие составляющие. Нужное ему стояло там же, среди прочего, и ничем не выделялось. Склянки с этой жидкостью — одинаковые, одна к одной, целым рядом. Дальше по той же полке стояли две другие: густая, тягучая мякоть Алоэ-целителя и слизь Золотого Угря, мутная, как разведённый белок. Их держали здесь не для редкого случая, а на каждый день, и подливали, не считая. На той же полке — пустые пузырьки под будущую работу, тоже все на одно лицо. Склянок и пузырьков в лаборатории никто не считал: их тут били каждую седмицу. Замка на этих полках не было — и разрешения тоже: они принадлежали наставнику, и никто из учеников к ним никогда не тянулся.

Подойти к полкам незаметно было нельзя.

— Всё на сегодня, — сказал наконец Линус. — Дощечки оставьте.

Класс поднялся разом, с грохотом, и вышел.

Вайрэк не пошёл со всеми. Причина у него была настоящая: вчера наставник велел ему прийти утром за свежей повязкой. Утром он не пришёл. Он только не стал говорить, что не пришёл нарочно.

Он прошёл через опустевшую лабораторию к столу наставника и встал так, чтобы полки оказались от него по правую руку. Линус ничего не спросил. Он придвинул стул и сел — так, чтобы не смотреть на мальчишку сверху, — и молча протянул ладонь; Вайрэк положил на неё перевязанную кисть. Линус осмотрел повязку и потянулся за свежим полотном.

Лео не ушёл. Он мешкал у своего стола, потом двинулся было к двери, потом свернул и пошёл к ним — медленно, глядя в пол.

Вайрэк поймал его взгляд на один короткий миг и опустил глаза. Это был знак.

Лео дошёл до ближнего края стола и задел его боком. Немытые склянки из-под вчерашнего отвара поехали и одна за другой посыпались с края. Звон рассыпался по всей лаборатории.

— Не двигайся, — сказал Линус. Он выпустил руку, поднялся и пошёл не к полкам, а к Лео. — Осколки кругом. Порезался?

Он всегда сначала смотрел на ребёнка и только потом на осколки. Вайрэк знал это заранее и всё равно на миг сжался: спокойная забота в голосе наставника ударила больнее любого окрика.

У Ирвуда такое уже выходило однажды — на рынке, когда у прилавка алхимика посыпалась шаткая пирамида пустых реторт: тогда суматохи хватило на всё.

Полки были в шаге. Вайрэк потянулся здоровой рукой к склянке с жидкостью. Склянка оказалась тяжелее, чем он думал. Пальцы дрожали сильнее, чем он ждал; она едва не выскользнула и звякнула о соседнюю — слишком громко, так громко, что звук, казалось, заполнил всю комнату.

Линус приостановился. Не обернулся — только чуть повернул голову, как поворачиваются на неясный звук. Вайрэк застыл, не доведя руку до конца, и перестал дышать. «Услышал». Один короткий миг всё висело на волоске. Потом под ногой у Лео хрустнул осколок — и наставник наклонился обратно к нему.

— Стой. Я сам, — сказал Линус мягко.

Хруст повторился — тише, длиннее. Вайрэк смотрел через комнату и видел: Лео стоял, где стоял, и вдавливал осколок подошвой, будто переступал с ноги на ногу от страха. Уговора об этом не было: ему велели уронить один раз, и больше ничего. Второй шум он придумал сам — и придумал ровно тогда, когда он был нужен.

Вайрэк выдохнул и вернулся к делу. Склянку он опустил за ворот. Она стала на поясе, холодным боком прямо на кожу.

Дальше шли две. Мякоть он снял легко — она стояла плотно и даже не качнулась. А склянка со слизью оказалась початой: стоило повернуть её в руке, и содержимое подалось внутри и тяжело пошло от стенки к стенке. Вайрэк переждал, пока оно осядет, и опустил её следом — на другой бок, чтобы одна склянка не легла на другую.

Оставались пузырьки — три, самые малые из тех, что стояли на полке.

Он взял их разом, в горсть, хотя Ирвуд велел по одному, — и задел о край полки перевязанной кистью. Боль дошла до локтя, пальцы разжались сами, и один пузырёк пошёл из ладони. Вайрэк не поймал его — придавил к полке всей ладонью и замер. Дышать в эту секунду он не мог совсем.

Потом переложил их в здоровую руку и опустил в карман. Сколько вышло — три или два, — он в ту секунду не знал: брал вслепую, а пересчитать было негде и некогда. Сердце колотилось так, что и собственное дыхание казалось громким.

Всё это время он слышал спиной наставника: сухой шорох осколков по полу, их звяканье в горсти, спокойный голос над самым ухом у Лео. Пока этот шорох длился, Линус смотрел вниз. Вайрэк работал под него, как под счёт.

Наставник не оглянулся ни разу. Он оставил мальчишку одного в дальнем конце комнаты, у своих открытых полок, — будто там и не на что было оглядываться.

Потом Вайрэк поднял глаза — и увидел Лео.

Лео смотрел прямо на него. Не в пол и не на осколки — на его руки у полок, забыв обо всём, белый до самых губ. Между ними была спина Линуса, склонённого над полом. Стоило Линусу поднять голову — и он посмотрел бы туда же, куда смотрел Лео. Вайрэк не мог ни окликнуть его, ни махнуть рукой. Он только держал его взгляд и ждал.

И Лео опустил глаза. Сам. Медленно перевёл их к полу, к осколкам, и стал смотреть на них так старательно, будто в комнате больше ничего не было.

Шорох осколков на полу стал реже.

— Ну вот, — сказал Линус, не поднимая головы. — Руки целы.

В последний свободный миг Вайрэк одёрнул рубаху и выпрямился. Склянки лежали плоско, и снаружи ничего не было видно. Всё вышло — не оттого, что он ловок, а оттого, что ему поверили, что Лео опустил глаза и что повезло. Он понимал это ясно, и легче от этого не становилось.

Украденное тут же налилось тяжестью. Маленькое, оно давило под рёбрами, как камень, и Вайрэк всё время чувствовал его — чужое, взятое, уже не вернуть. Только тогда он позволил себе взглянуть на Лео.

Лео сидел на стуле, куда его усадил Линус, белый как мел. Он видел всё, от первого звона до последнего движения, — видел, как близко было к тому, чтобы их поймали. Губы у него были сжаты, плечи подняты, дыхание он задерживал, будто и теперь боялся выдать себя. На Вайрэка он не смотрел — смотрел в пол, на осколки, которые Линус подбирал в ладонь. И по этому застывшему лицу, по сжатым губам Вайрэк видел то, чего Лео не сказал бы вслух: он только сейчас, до конца, понял, что стал одним из них.

Линус собрал осколки в ладонь, ссыпал их и вымыл руки — неспешно, как делал всё. Для него ничего и не случилось: разбитые склянки, перепуганный мальчишка, обычный день. Он вернулся к столу, сел и снова взял руку Вайрэка.

Вот тут и стало по-настоящему страшно. Наставник сидел так близко, что видна была каждая морщина, и держал его за кисть, а под рубахой, в двух ладонях от чужой руки, лежали его же склянки. Наклониться было нельзя, повернуться — тоже: качнётся, и звякнет. Вайрэк стоял прямо, как деревянный, дышал неглубоко и всё ждал, что наставник потянет его руку к себе чуть сильнее — и его поведёт вперёд.

Так и вышло: Линус повернул кисть к свету и потянул к себе. Вайрэк не наклонился — шагнул, всем телом сразу.

Линус распустил старую повязку и оглядел порез: края сошлись, краснота спала. Свежее полотно он клал не спеша, с остановками, придерживая каждый виток большим пальцем. Вайрэк стоял прямо и считал витки, лишь бы не думать о том, что у него под рубахой.

— Завтра покажешь ещё раз, — сказал Линус, затягивая узел. — И не мочи.

— Хорошо, наставник.

Их отпустили. Из лаборатории Вайрэк вышел последним и через зал и общую комнату шёл медленно, прижав перевязанную кисть к груди, а здоровую держа в кармане. Навстречу попались двое; оба посмотрели на повязку и больше ни на что.

В комнате Ирвуд был там же, где и пролежал весь день, — полулежал на койке, привалившись к стене. Ночь у Каэлана всё ещё держала его: двигался он тяжело, берёг каждое движение. Но пальцы уже разминал — медленно сгибал и разгибал онемевшую кисть, ту, которой держат нож. Потом вытянул из-за пояса, из-под рубахи, обломок заточенного ножа, оглядел лезвие и убрал обратно. Он проверял, готов ли.

— Взял? — спросил Ирвуд.

— Взял, — сказал Вайрэк. — Всё, что нужно.

Ирвуд коротко кивнул и больше не спрашивал — ни как прошло, ни чего это стоило.

Вайрэк сел на свою койку, отвернулся к стене и достал всё — из-за пазухи и из кармана. Выложил на одеяло, здоровой рукой, по одному: склянку с жидкостью, заткнутую пробкой, мякоть, слизь и три пустых пузырька. Пересчитал — раз, потом ещё раз. На занятии казалось, что он сбился и взял не то, что рассчитывал, — но нет, всё сходилось. Мякоть и слизь — на защиту. Там всё держалось не на снадобьях, а на паузах между ними; это Вайрэк запомнил дословно. Ждать он умел хуже, чем считать. Три пузырька — под готовую защиту: себе, Ирвуду и один про запас, если прольётся или разобьётся. Больше пустых пузырьков ему и не требовалось: основа уйдёт вся, до капли, и склянка из-под неё освободится — в неё и ляжет то, что должно выйти из спорыньи. Стенки у неё были тонкие, просвечивали насквозь. Другого у него всё равно не было.

Больше из лаборатории ему ничего и не требовалось. Наверху, на чердаке, стоял ящик — тот самый, что Каэлан когда-то принёс им сам, когда Вайрэк готовил Лео зелье на проводимость. Обратно его никто не спросил, и ступка с инструментами так в нём и остались. Огонь и воск дал бы огарок из того же ящика; спорынья была своя, в том самом мешочке со склада, и её нести через крыло не приходилось. Из лаборатории ему нужны были только склянки и пузырьки. Он всё утро вычёркивал из счёта каждую вещь, без которой можно обойтись: каждое лишнее движение у полок стоило бы ему всего.

Тогда, с зельем для Лео, вышло чисто — как у опытного алхимика. Вайрэк помнил именно это: что вышло. О другом он не вспоминал: о том, что смесь у него уже темнела в яд и вытянула её одна короткая фраза Каэлана от стены, и о том, что сам он потом свалился на пол и очнулся только утром.

Он убрал склянки обратно за пазуху, пузырьки — в карман и затянул пояс. В тюфяк такое не прячут — этому в приюте выучиваются рано. Тяжесть никуда не делась.

Лео лежал на своей койке лицом к стене, натянув одеяло до подбородка, и дышал слишком ровно — так же, как утром. Опять притворялся спящим. Его не трогали.

В комнате стало тихо. Каждый занимался своим — Ирвуд оружием, Вайрэк счётом, Лео своим ненастоящим сном, — и каждый знал, что ещё можно остановиться. Склянку можно было вылить, пузырьки разбить, всё сказанное забрать назад. Нужно было только, чтобы кто-нибудь один сказал это вслух, — и, может быть, остановились бы все. Но никто не сказал. Ирвуд разминал пальцы, Вайрэк молчал над украденным, Лео дышал в стену, — и молчание само собой становилось согласием.

Вайрэк лёг не раздеваясь и положил руку туда, где под рубахой лежала тяжесть. За окном стоял всё тот же Дневной Виток, ровный и светлый, будто ничего не произошло. Ничего пока и не произошло — только детская кража, которой никто не заметил. Всё остальное было ещё впереди.

Вечер прошёл, как все вечера: приём пищи, умывание, отбой. Ночью крыло затихало по частям: сначала переставали говорить, потом возиться, и только после этого приходила тишина, в которой было слышно, как надзиратель идёт по коридору и останавливается у каждой двери. Вайрэк лежал одетый поверх одеяла и ждал, пока шаги дойдут до конца коридора, повернут и уйдут обратно.

Когда стало можно, он сел и спустил ноги на пол.

— В трубе не спеши, — сказал Ирвуд из темноты. Он не спал и не собирался. — Кто спешит, тот и срывается.

— Знаю.

Ирвуд отвёл одеяло и сел, помогая себе рукой. В темноте было слышно, как он это делает, — слишком долго для того, кто просто садится.

— Лежи, — сказал Вайрэк.

— Я дойду.

— Дойдёшь. Только незачем. — Вайрэк говорил ровно, как днём, когда считал на койке. — Я сварю Алкагест Дыхания. Он защитит тебя на пять минут. Без него ты ляжешь там же, где Феодор.

Ирвуд повернул голову. Об этом Вайрэк ему до сих пор не говорил.

— Сколько держит?

— Минут пять.

— Пять, — повторил Ирвуд. Он не спросил, хватит ли этого, — просто взял число себе, как берут в руку нож, чтобы почувствовать вес.

— Потому и незачем лезть сейчас, — сказал Вайрэк. — Пить его надо наверху, перед самым выходом. Пока я сварю, пока разолью — ты всё равно будешь сидеть и ждать. Так лучше здесь, чем в пыли и на ветру. Сделаю — тогда и полезешь. Времени хватит.

Ирвуд не ответил.

— И может выйти не сразу, — добавил Вайрэк тише. — Тогда ты прождёшь там всю ночь впустую.

Сказано это было так, будто речь о неудобстве. О том, что он вовсе не уверен, выйдет ли вообще, Вайрэк не сказал ни слова — ни вслух, ни себе.

Одеяло зашуршало: Ирвуд лёг обратно. Уступил он не доводам, а тому, как ему было плохо, и оба это понимали.

— Твоя ночь, — сказал он наконец и повернул голову к третьей койке. — Лео.

— Я не сплю, — отозвался тот сразу, будто ждал, когда позовут.

— Пойдёшь с ним в зал. Встанешь у двери, как всегда, и будешь слушать коридор. Пока он в трубе — с места ни шагу.

— И не пищи, — добавил он. — Услышишь шаги — не пищи и не беги. Сядь на пол у стены: не спалось, вышел посидеть. Тебе поверят — тебе всегда верят.

Лео молчал дольше, чем нужно.

— Ладно.

— И на камин не смотри. Глазами покажешь. — Ирвуд подтянул к себе одеяло. — Койки я укрою. Заглянут — увидят, что все спят.

— И наверху не тяни, — сказал он Вайрэку. — Сделал — и вниз.

Вайрэк не стал обещать.

Дальше всё было расписано ещё днём: подняться, сварить, спуститься, спрятать лишнее — и подняться снова, уже вдвоём. Вайрэк сложился так, как решил: три склянки — за пазуху, на пояс, врозь, чтобы не сходились боками; три пустых пузырька и мешочек с зерном — по карманам. Лео сел, спустил ноги и стал натягивать ботинки в темноте, молча и ни о чём не спросив.

Общий зал ночью казался больше, чем днём. Камин в дальнем углу не топили давно, и из его чёрного зева тянуло холодом. Лео встал у двери — на то самое место, где стоял все те разы, вполоборота, чтобы слышать коридор и видеть зал. На камин он так и не посмотрел. В темноте от него осталось одно светлое пятно лица, и это пятно мелко дрожало. Боялся он, как всегда, и, как всегда, не уходил. Только страх у него стоял не на той стороне: коридор, откуда и впрямь мог прийти надзиратель, он слушал вполуха, а глаз не сводил с Вайрэка.

— Я слушаю, — сказал он очень тихо. — Иди.

Вайрэк постоял перед зевом, сделал один вдох — и полез.

Внутри труба оказалась уже, чем помнилась. Раньше первым шёл Ирвуд — находил выступы, говорил сверху, куда ставить ногу, и подавал руку на последнем куске. Теперь выступы приходилось искать самому, вслепую. Сажа уходила из-под пальцев сухой пылью, а под ней кирпич был затянут старым нагаром, гладким и жирным, и ладонь на нём вело в сторону. Он лез боком, стараясь не прижиматься грудью: при каждом рывке склянки на поясе съезжали и норовили сойтись. Сажа лезла в нос и в горло, и кашлять приходилось в плечо, коротко, задерживая вдох. Ладони он ободрал быстро, и каждый следующий выступ теперь жёг.

На середине он застрял. Плечо ушло в выступ, второе упёрлось в противоположную стенку, и на несколько ударов сердца он понял, что не может ни вверх, ни вниз. Сверху сыпалась кирпичная крошка и попадала в глаза. Страх пришёл не тот, которого он ждал всю ночь. Он боялся не упасть и даже не задохнуться — он увидел со стороны, как его достают оттуда утром: наследника Дома Алари, чёрного от сажи, застрявшего в трубе, с крадеными склянками на поясе. Это оказалось хуже падения. Он выдохнул весь воздух, и грудь опала — самую малость, но и этого хватило, чтобы протиснуться.

Крыша встретила его ветром. Вайрэк вывалился на черепицу, лёг щекой на холодное и долго кашлял, стараясь делать это тихо. Тучи неслись низко и быстро, ветер бил ровными толчками, и где-то за крышами уже шёл дождь. Он ощупал их под рубахой, одну за другой: три. Целые.

До окна было шагов двадцать по скату. Доска, оторванная ещё тогда, держалась на одном гвозде и отводилась в сторону, если знать, где взяться. Вайрэк протиснулся в проём боком и свалился внутрь не красиво — на четвереньки, в пыль.

Внутри воздух стоял сухой и неподвижный: дерево, пыль, мыши. При Ночке их тут было не слыхать, и никто этого не замечал. Кошка пропала, когда не стало Лэи, — куда делась, он так и не узнал, — и в углах снова шуршало. Ветер остался снаружи и гудел в широком дымоходе, где-то выше головы.

Ящик Каэлана стоял под сломанными нарами, там же, куда его затащили. Вайрэк вытащил его на ощупь и откинул крышку. Тогда, в первый раз, Каэлан сказал коротко: здесь всё, что нужно для работы. Он не соврал — с той ночи в ящике ничего не убавилось. Огниво и огарок лежали сверху; Вайрэк высек огонь с третьего раза, и свет вышел маленький, на два шага, но от него чердак сделался меньше и терпимее. Ниже лежало остальное: ступка с пестиком, медный котелок, горелка, узкая ложечка с длинной ручкой. Всё это было взрослое, хорошо сделанное и чужое — и тем не менее его.

Сначала защита. Так он решил ещё вчера и не стал менять порядок даже сейчас, когда руки просили сразу браться за главное. Он поставил котелок на горелку, выложил в него основу — мякоть, сколько считал нужным, — и дал ей только согреться. Потом ждал, пока она разойдётся и перестанет мутнеть. Ждать было труднее всего. Только после этого пошла слизь, и сразу стало видно, что идёт правильно: в котелке собралось немного густого и прозрачного.

Оставалось последнее, и оно было не из склянки. «Сначала основа, затем действующий реагент и только потом — точный магический толчок, в нужный момент и в точной мере», — так объяснял Линус. Срок Вайрэк знал наизусть: не раньше, чем разойдётся слизь, и не позже, чем котелок начнёт остывать. Он поднёс здоровую ладонь к тёплому медному боку и толкнул — один раз, коротко, ровно на тот счёт, который выучил у наставника. Поверх густого встала тонкая, едва заметная плёнка.

Дар здесь был нужен — но всего на один толчок, и меру этого толчка он не выбирал сам. Остальное делали руки, порядок и терпение. Это была единственная работа за всю ночь, которая вышла у него ровно.

Он разлил готовое по трём пузырькам — вышло по глотку в каждый, не больше. Свой выпил сразу. Вкус был горький и скользкий разом, и после него в горле и на языке осталось что-то чужое и гладкое, будто изнутри его аккуратно чем-то выстлали. Два оставшихся пузырька он отнёс к стене и поставил в угол ящика, подальше от того места, где собирался работать: один — Ирвуду, второй — про запас.

Пять минут. Столько держала плёнка по урокам Линуса, и сейчас это казалось много. На одну попытку уходило меньше минуты — так он считал днём, сидя на койке.

Потом настало главное. Здесь основа была другая — не мякоть, а та простая жидкость, что он взял под спорынью. Дальше всё шло как в любом зелье, и порядок он помнил дословно: спору истолочь, засыпать в тёплую основу, а дар вести не в спору, а в состав. Основа держит состав, пока в него идёт дар, а потом отдаёт своё и уходит: вскипает и выпаривается вся, до капли, и на дне остаётся сухой порошок. Результат определяют по сухому порошку. «Вышло — порошок ляжет ровный и серый, как хорошая мука», — сказал тогда Линус. «Так и должно быть, и никак иначе».

Он отлил часть основы в котелок и поставил на малый огонь. Холодная основа не примет — это он помнил твёрдо. Остальное осталось в склянке: проб он себе положил три, и на каждую нужна была своя основа. Днём на койке выходило, что хватит и ещё останется на дне.

Зерно он высыпал в ступку и растёр его в серую труху. Запах пошёл тяжёлый и живой, сладковато-гнилой; в этой трухе и сидело всё, ради чего он сюда лез. Труху он разделил на три части. Так было правильно: если первая попытка покажет ошибку, останется на чём её исправить.

Первую часть он ссыпал в тёплую основу, размешал ложечкой и открылся составу так, как ему однажды велели в другом месте и другим голосом: не толкать, а открыть и дать течь. Жизнь пошла легко и широко, как вода в открытый жёлоб. Основа отозвалась сразу: вскипела вся, беззвучно и разом, и ушла паром в темноту под крышей. На медном дне остался сухой порошок — светлый, почти белый, и он рассыпался в пыль от одного дыхания. Тяжёлый живой запах исчез совсем.

Вайрэк не испугался. Он наклонился ниже и посмотрел внимательно, как смотрят на задачу, в которой ошибка уже найдена.

«Много», — подумал он. — «Значит, меньше».

Он выскреб котелок, отлил вторую часть основы и дал ей согреться. Со второй частью трухи он поменял порядок: ссыпал, долго размешивал ложечкой, чтобы состав взял тепло, и только потом тронул силой — совсем краем, как касаются горячего. Основа выкипела так же покорно. На дне легла ровно та же бурая труха, что он засыпал, — суше, тусклее, и всё. Ни белого, ни серого. Живая и пустая; и второй раз её было уже не поднять — Линус говорил и это.

Вот тут он впервые подумал о том, о чём не думал ни разу с того утра, когда предложил этот план: что либо Линус чего-то не договаривал на уроках, либо в нём самом чего-то не хватает. Оба ответа были одинаково плохие.

Снаружи ударил дождь — сразу весь, по всей крыше. Гул в дымоходе стал ниже и гуще. Пламя огарка ложилось набок и выпрямлялось снова. В склянке основы оставалось на одну пробу и немного на дне.

К третьей пробе пять минут почти истекли. Вайрэк считал вдохи: когда действие Алкагеста закончится, ядовитые испарения начнут проникать в лёгкие. Он отлил последнюю порцию основы, всыпал труху и направил в состав меньше дара, чем в первой попытке.