Темаркан. Том II: Когда гаснет пламя

А потом порвалось не в руках, а внутри.

Он перестал плести. Перестал вести, тянуть, держать — всё, чему его учили. Это было не заклинание: заклинание надо плести, а на плетение нужно время, которого не осталось. То, что он всю ночь и весь день сжимал в кулак, разжалось разом — и русло распахнулось шире, чем он мог удержать. Сила пошла сквозь него сама, как утром над расколотым камнем, — не струйкой, а всей рекой: без формы, без имени, без цели. Не игла и не веер — просто всё, что в нём было, и сверх того, разом наружу.

Воздух в зале натянулся, как струна, и лопнул.

На один удар сердца всё замерло — звенящая, стеклянная тишина, какая бывает перед тем, как треснет лёд. А потом холод хлынул от него во все стороны разом, низко и жадно, как вода из прорванной плотины, — не в кого-то, а во всё сразу, без разбора. Пол поседел широким кругом. Иней взлетел по чёрным стенам, обогнал взгляд, дошёл до потолка; фонарь захлебнулся изморозью и притух. Сам воздух застыл белой мглой, и дышать стало нечем. Такой мороз выстудил бы лёгкие с первого вдоха и свалил замертво любого в этом зале. Ирвуду тоже резало грудь, уши, зубы — но его тело, будто помимо воли, упрямо продолжало дышать этим льдом и не сдавалось. Зал за один вздох выстудило так, что где-то в глубине камня пошёл сухой треск.

Каэлана на его месте уже не было.

Он ушёл в последний, невозможный миг — не отступил, а стёк прочь, как вода, за грань расходящегося круга. И всё же не начисто: Ирвуд успел увидеть, как седой иней лизнул полу его плаща и осыпался с края белым крошевом. Ещё бы полшага — и холод взял бы его вместе со всем залом.

А потом ноги ушли из-под него.

Не Каэлан сбил его — сбило то, что он выпустил. Распахнутое настежь русло схлопнулось разом и вытянуло из него всё, до последней капли. Зал качнулся, белый свет фонаря растёкся в глазах мутным пятном, и Ирвуд повалился — не как падают от удара, а как оседает подрубленное: мягко, без звука, лицом вперёд.

Он не почувствовал, как его подхватили.

Просто камень не ударил в лицо, как должен был. Что-то поймало его на полпути — рука поперёк груди, другая под плечом — и повело вниз медленно, придержав затылок, чтобы он не приложился о промёрзший пол.

Каэлан был уже рядом. Не за спиной, не в двух шагах — тут, на одном колене, склонившись над ним, и в лице у него не осталось ни ровности, ни скуки. Он держал мальчишку за плечи и коротко, жёстко тряхнул — раз, другой.

— Эй. Смотри на меня.

Голос был не тот, каким он говорил весь бой. В нём впервые прорвалось живое — не испуг, а резкий, жадный интерес: так хватаются за то, что вот-вот выскользнет из рук и разобьётся, и чему не будет замены.

Ирвуд плыл. Слова доходили с запозданием, будто сквозь воду. Он попробовал сказать, что жив, — вышел один пар.

Ладонь прошлась по его грудине, потом жёстко — вдоль рук, от плеча к запястью, ощупывая, будто искала то, чего быть не должно. Каэлан знал, что бывает с тем, кто вот так, без формы, пропускает через себя больше, чем в силах удержать: русло рвёт изнутри, и после такого не поднимаются. Он искал этот надлом — и не находил. Ни ожога, ни сорванных жил, ничего. Только выпитого до дна мальчишку, который всё-таки дышал.

Вот тогда по его лицу и прошло то самое — короткое, почти против воли: не удивление даже и уж точно не испуг, а холодный, жадный интерес человека, которому в руки попало то, чему он не знал ни меры, ни цены. По всему, что он знал о даре и его пределах, мальчишка должен был выгореть дотла. Мальчишка не выгорел — и этому Каэлан пока не находил объяснения.

Он спрятал это, быстро и привычно. Но в этот раз опоздал на целый удар сердца, и Ирвуд, даже такой, успел заметить.

Каэлан опустил его на камень. Ладонь на плече мальчишки задержалась чуть дольше нужного — так взвешивают в руке находку, ещё не веря, что она настоящая. Потом он разжал пальцы и поднялся. Поднимаясь, он на миг тронул знак Ока у ворота — коротко, не глядя, как трогают то, что всегда носят при себе и о чём не думают. Он и сам не заметил этого движения; когда рука опустилась, на лицо уже вернулась привычная ровная скука.

— Хватит, — сказал он.

Он не подал руки и не сказал доброго слова. Он повернулся и пошёл к двери, и шаги были такие же ровные, как в начале.

— Как сможешь встать — иди к себе, — бросил он, не оборачиваясь.

Тяжёлая дверь затворилась. Фонарь остался гореть.

Ирвуд лежал один посреди пустого зала, под белым светом единственного фонаря, и слушал, как шаги стихают в коридоре. Встать он не мог. Он и не пробовал пока — просто дышал и ждал, когда тело снова согласится его слушаться.

Оно согласилось не скоро.

О поединке он не думал — ни о нём, ни о том, что было под конец, как его подхватили и трясли за плечи. На мысли не осталось сил. Осталось только тело, чужое и тяжёлое, и его надо было заставить работать по частям. Сначала пальцы: он сжал и разжал их на камне. Потом руки. Он перевалился на бок, упёрся ладонями в камень и поднялся на четвереньки, постоял так, свесив голову, пока зал не перестал качаться. Держаться было не за что — он стоял посреди пустого зала, и до ближней стены оставалось несколько шагов голого пола. Он прошёл их сам, шатаясь, и только там привалился плечом к камню. Стена была холодной, но всё равно теплее, чем он сам.

Внутри было пусто и гулко, как в комнате, из которой вынесли всё до последней щепки. Холод, который весь вечер стоял вокруг и ждал, когда его пропустят, ушёл. Впервые за долгое время его не тянуло никуда — просто нечем было тянуть.

Он не шёл. Стоял, привалившись плечом к стене, и ждал непонятно чего; идти всё равно было тяжело, а спешить было некуда.

И тогда к нему стало возвращаться то, на что раньше не хватало сил, — медленно, кусками, как возвращалось и тело.

Сначала пришло утро. Ладони, примёрзшие к камню и содранные с кожей. Красная черта на щеке девочки. Кровь Вайрэка, толчками уходящая ему в рукав. Потом — то, что было только что: пустой зал, один Каэлан, который в последний миг стёк со своего места, как вода. Ещё бы полшага. Эту мысль Ирвуд не додумал. Не хотелось.

Он ждал, что станет страшно, как утром, когда затряслись руки. Или стыдно. Но не было ни того ни другого — не было вообще ничего. Ту злость, что он таскал в себе с самой улицы, что весь день держала его на ногах, Каэлан вытянул досуха. И на её месте не осталось даже холода. Впервые, сколько он себя помнил, внутри было просто тихо. И от этой тишины было хуже, чем от злости.

Потом он подумал о Лэе — осторожно, как трогают ушибленное место. Мысль не обожгла: она лежала где-то далеко, за пустотой, и до неё было не дотянуться. Завтра, наверное, вернётся и она, и злость, и всё остальное. Но не сегодня. Сегодня в нём не осталось, чем всё это встретить.

Он оттолкнулся от стены.

Дорогу до комнаты он помнил кусками: холодная стена под ладонью, угол, ещё угол, тёмная щель под дверью лаборатории — там уже не горело.

Дверь в их комнату оказалась тяжелее, чем утром.

Ирвуд отвёл её плечом и ухватился за косяк. Постоял. В комнате было темно и пахло ночным теплом чужого сна.

Шесть шагов до кровати. Он прошёл их, считая, потому что счёт был единственным, что ещё держалось в голове. На последнем колени согнулись сами, и он упал поверх постели, как был, в мокрой рубахе и ботинках.

Лео сопел у стены, отвернувшись.

Потолок медленно поворачивался. Сердце било где-то в горле, и каждый вдох проходил с трудом, будто воздух стал гуще.

Из темноты справа раздалось:

— Ты жив?

Голос был совсем трезвый. Вайрэк не спал и даже не лежал, судя по звуку, — сидел.

Ирвуд попытался ответить. Из горла вышел только хрип.

В темноте шевельнулась ткань.

— Хорошо, — сказал Вайрэк. — Потому что я знаю, как заставить Феодора заплатить. Линус рассказал мне всё.

Глава 5. Чёрная алхимия

Вайрэк почти не спал.

Ночь он пролежал поверх одеяла, не разуваясь, и слушал, как дышит Ирвуд, — тяжело, с задержкой, будто каждый вдох приходилось поднимать в гору. После занятия у Каэлана Ирвуд вернулся выжатым досуха, дошёл до кровати на одних костях, упал поверх постели и с тех пор почти не шевелился. Вайрэк несколько раз ловил себя на том, что считает эти вдохи, — и всякий раз заставлял себя перестать.

Утро он узнал по двору за высоким зарешеченным окном: сначала двор был чёрным, потом просто тёмным, а потом стал мутно-серым, как вода, в которой сполоснули уголь. Где-то далеко, за дубовой дверью крыла, приют начал скрипеть и шаркать: хлопнула дверь, простучали и стихли чьи-то ноги, звякнуло ведро. Начинался обычный день, которому не было никакого дела до того, что случилось этой ночью.

Вайрэк сел. Перевязанная кисть за ночь затекла и отозвалась тупой, тянущей болью — осколок рассёк её глубоко, и рана не собиралась забываться. Он осторожно согнул пальцы, проверяя, слушаются ли, и не стал разматывать повязку. Слушались. Этого пока хватало.

На своей койке в углу лежал Лео — лицом к стене, спиной ко всей комнате, подтянув колени к животу. Он не спал: Вайрэк давно научился отличать его настоящий сон от притворного по дыханию, а сейчас Лео дышал слишком ровно, слишком старательно — так дышат, когда очень хотят, чтобы их не трогали. Он не поворачивался и не подавал голоса, но Вайрэк знал: Лео слушает. Он всегда слушал.

Ночью Вайрэк успел сказать Ирвуду только одно — что знает, как заставить Феодора заплатить, и что Линус, сам того не заметив, проговорился обо всём нужном. Больше он тогда ничего не сказал: Ирвуд еле дышал после Каэлана и мог только хрипеть, да и такое не бросают в темноте, наспех. Как именно — Ирвуд пока не знал. Об этом Вайрэк и собирался сказать теперь.

— Ты слышишь меня? — тихо спросил Вайрэк.

Ирвуд ответил не сразу. Потом одеяло на его койке шевельнулось, и он с трудом повернул голову.

— Слышу, — прохрипел он. Голос был как несмазанная петля.

Вайрэк заговорил тихо и ровно — так, как раскладывал когда-то формулы на кусках мешковины: вот что известно, вот что из этого следует.

— Спорынья, — сказал он. — Та самая, от гнилого зерна. От неё тогда слегли десятки. От неё не встала она. — Он не назвал имени. — Линус мне про неё всё рассказал — сам, у себя в лаборатории. Думал, я спрашиваю от страха, а я слушал и запоминал. Сначала резь в животе, потом судороги, потом беспамятство — и добудиться всё труднее. Он сказал, от чего яд становится сильнее. И когда противоядие ещё помогает. — Вайрэк перевёл дыхание. — Феодору не нужно ни ножа, ни драки. Спящий не отобьётся и не позовёт. Дать ночью — и утром он просто не встанет. Как не встала она.

Ирвуд молчал. Потом, морщась, приподнялся на локте и сел — не разом, а в несколько тяжёлых приёмов, будто заново собирал непослушное тело. Ночь у Каэлана вытянула из него всё: лицо осунулось, под глазами залегли тёмные тени. Но смотрел он ясно — и Вайрэк понял, что главное услышано.

— Нет, — сказал он.

Вайрэк не ожидал этого «нет». Ещё вчера Ирвуд первым схватился бы за такой план. Что-то сдвинулось в нём за ночь — там, за обитой железом дверью, где Каэлан гонял его до полусмерти. Каэлан что-то ему сказал; что именно, Вайрэк не знал, но это «что-то» засело в Ирвуде крепче усталости.

— Я хочу, чтобы он сдох, — сказал Ирвуд. Каждое слово выходило отдельно, тяжело, будто он вырывал их из себя. — Хочу. Но не так.

— Как «не так»? — Вайрэк не понял. — Он всё равно умрёт. Какая разница как?

— Спящий не отобьётся, — сказал Ирвуд. — Ты сам сказал. Не отобьётся, не позовёт. — Он передохнул. — Я не про жалость. Пусть Феодор платит, хоть сдохнет — мне не жалко. Но не так. Со спины, в темноте, чтоб не глядел, — так бьют крысы. Те, кто сам всю жизнь по подвалам. Я среди таких вырос. Не стал таким. И сейчас не стану.

Он отвернул лицо к стене.

Вайрэк промолчал. Этих крыс он и сам помнил по приюту — как они кусали исподтишка и лизали руку тому, кто сильнее. Ирвуд не был таким ни дня. И то, что для самого Вайрэка было просто удобным планом, для Ирвуда значило стать одним из них.

— Он травил нас всех, — сказал Вайрэк. Голос дрогнул, но он выровнял его. — Гнилым зерном. Из жадности. Ему было всё равно, кто из нас не встанет. Не встала — она. А будут ещё. Он не остановится: сидит над своими списками, а зерно гниёт дальше. Оставим его — и однажды утром не проснётся кто-нибудь ещё. И виноваты будем мы.

— Я знаю, — сказал Ирвуд.

— Тогда что?..

— Знаю, — повторил он громче, и это стоило ему сил: он закашлялся. — Я не говорю простить. Слышишь? Не смей думать, что я про «простить». Феодор должен заплатить. Просто не так, чтоб мы стали как он.

Между ними встало имя, которого ни один не произнёс, — Лэя. Вайрэк почувствовал его так же ясно, как холод от окна, — и вдруг понял, о чём говорит Ирвуд. Он вспомнил, как она смотрела на них тогда, после того, что они сделали со Щуплым. Они убрали его чужими руками — тихо, ловко, без единого удара, — и остались собой довольны. А Лэя посмотрела на них так, будто увидела впервые: не друзей и не защитников, а кого-то чужого и хищного. В тот раз она испугалась не Щуплого — их самих. Отравить спящего, чтобы он и проснуться не успел, было то же самое, только хуже, — и Вайрэк знал: от такого она отшатнулась бы опять. Вот что стояло за Ирвудовым «не так», и возразить было нечего.

Вайрэк мог бы согласиться вслух, а сделать по-своему. Мысль эта мелькнула — и он сам оттолкнул её с отвращением. Он не собирался обманывать Ирвуда. Обмануть Ирвуда значило остаться совсем одному, а этого он боялся больше, чем самого Феодора. Он искал не как перехитрить друга, а как сделать так, чтобы месть осталась местью и чтобы Ирвуд остался рядом.

— Тогда скажи, чего ты хочешь, — попросил Вайрэк. — Не «не так». А как.

Ирвуд долго молчал.

— Пусть боится, — сказал он наконец. — Пусть задыхается. Пусть поймёт, что подыхает, — как поняла она. А дальше… — Он сглотнул. — Пусть будет шанс. Один. Не мы решаем, жить ему или нет. Пусть решает кто другой.

— Линус, — тихо сказал Вайрэк.

Он ещё не додумал, а слово уже сложилось. Линус. Тот, кто не успел спасти Лэю и знает это. Если сделать так, чтобы Феодор пережил всё то же — резь, судороги, беспамятство, — но чтобы у Линуса осталось время узнать спорынью и дать противоядие… тогда наказание будет тяжёлым, настоящим, а последний выбор — жить Феодору или нет — они не возьмут на себя.

— Я знаю, как действует спорынья, — сказал Вайрэк, и впервые за утро в его голосе появилась не тяжесть, а что-то похожее на азарт. — Линус объяснял и про яд, и про противоядие. Значит, можно рассчитать. Дать столько, чтобы ударило сильно, но чтобы Линус успел. Чтобы всё зависело не от нас. Если Линус сразу поймёт, что это спорынья, — успеет дать противоядие.

Он говорил и сам верил каждому слову. Ему казалось, что он держит всё в руках: раз действие спорыньи известно, раз известно противоядие, значит, можно отмерить и рассчитать, как отмеряют реагенты по каплям. Он не думал о том, что чего-то может не знать. В одиннадцать лет знание кажется полным именно потому, что не видишь его края.

Ирвуд смотрел на него долго, проверяя — не увиливает ли. Вайрэк выдержал взгляд. Он не увиливал.

— Ладно, — сказал Ирвуд наконец. — Так — можно. — И, помолчав: — Только по-честному. Ты сказал — шанс. Значит, шанс.

— По-честному, — сказал Вайрэк.

За окном стало чуть светлее. Двор оставался пустым, две грязные колеи всё так же уходили от лазарета в серую муть. Вайрэк подтянул к себе колени и начал раскладывать план — не углём на мешковине, а вслух, впервые.

— Тогда так, — сказал он. — Каждый делает своё. Спорынью беру на себя я. Сама по себе она слабая, но её можно усилить даром — Линус сам мне это объяснил и не понял, чему учит.

— И где ты её возьмёшь? — спросил Ирвуд.

— Нигде. Она у меня уже есть.

Ирвуд не сразу понял. Вайрэк смотрел не на него, а в стену.

— Тот мешочек со склада, — сказал он и остановился: дальше надо было назвать, кто его принёс. — Она его принесла. Тогда. Зерно в нём гнилое, спорынья прямо на нём. Я его не выбросил.

Ирвуд повернул к нему голову. Он понял и ничего не сказал.

— Усилю её сам, — сказал Вайрэк. — Тут нельзя ошибиться ни на волос.

— Тогда старик тебе зачем?

— Одной спорыньи мало, — сказал Вайрэк. — Линус сказал: её надо растолочь, засыпать в тёплую основу и вести дар в состав. Потом основа выкипит. На дне останется порошок. А основы у меня нет.

— А у старика есть, — подхватил Ирвуд.

— У Линуса есть. И не только она: из лаборатории мне нужно ещё кое-что. Я уже знаю, что нужно взять.

— Из-под замка тянуть будешь? — Ирвуд качнул головой. — Он не дурак.

— В том и дело, что не из-под замка, — сказал Вайрэк. — Под замком — это если бы мы Феодора наверняка убить хотели. А мы не наверняка. Нужное стоит открыто, у Линуса на полках. Только к ним просто так не подойти. Они у него за спиной, а сам он из лаборатории почти не выходит. При нём ничего не возьмёшь — он всё видит. Так что брать придётся не из запертого шкафа, а у него из-под носа. Мне нужно немного, он даже не заметит. Вот только я не понимаю как.

— Тут нечего понимать, — сказал Ирвуд.

Вайрэк поднял на него глаза.

— От него не спрячешься — заметит. Значит, пусть отвернётся сам. — Голос у Ирвуда был слабый, но говорил он спокойно, как о привычном деле. — Что-нибудь упадёт, грохнет — обернётся. Тогда и бери. Ты сам сказал — немного.

Сам Вайрэк до такого не додумался бы. Он мог определить, что стоит на полках и в каком порядке готовить состав, — но как отвести чужой взгляд, он не знал. Это умел Ирвуд.

Он поглядел в угол. Лео не обернулся, но его спина застыла — так замирают, когда надеются, что о тебе забудут.

— Лео, — сказал Вайрэк как мог мягко. — Ты уронишь что-нибудь. На занятии. Как будто нечаянно. Только не в любую минуту, а в нужную — дождись меня. Пока я не окажусь у полок, сиди тихо. А когда окажусь — тогда роняй. Задень штатив, разбей склянку, что угодно, — лишь бы звякнуло и Линус бросился к тебе смотреть, не порезался ли ты. Он всегда сначала смотрит на нас, а потом на осколки. Пока он будет возле тебя, я и возьму, что нужно. Врать тебе даже не придётся — просто будь неуклюжим.

Из-под одеяла — молчание.

— А потом от меня будет сажа, — добавил Вайрэк. — Много. Её нужно будет убрать быстро, чтобы никто не увидел. Это можешь только ты, своим Очищением. Больше никто.

— А я? — спросил Ирвуд.

— Ты береги силы, — сказал Вайрэк. — Тебе это нести к Феодору. Я сварю всё один и позову, когда будет готово. Твоё дело — потом донести и не уронить.

Получилось почти как тогда, у двери, — только наоборот. Тогда Ирвуд сказал: «Твоё дело — яд. Моё — всё остальное». Теперь всё остальное брал на себя Вайрэк.

Ирвуд не кивнул сразу. Он думал — Вайрэк видел, как он ворочает мысль, тяжело, как камень.

— Сколько у Линуса будет времени? — спросил он.

— Смотря сколько дать. Я рассчитаю так, чтобы хватило.

— «Рассчитаю», — повторил Ирвуд. — А как мы поймём, что подействовало? Что вообще началось?

— По нему и поймём, — сказал Вайрэк. — Будет как тогда, когда слегли остальные. Все решат — болотная хворь. Спорынью распознает один Линус, он для того и нужен. А на нас не подумает никто.

— А почему ты уверен, что Линус успеет?

Вайрэк открыл рот — и на секунду замолчал.

— Потому что он знает спорынью лучше меня, — сказал он наконец. — Он сам меня учил. Если будет рядом и сразу поймёт, что это спорынья, — успеет.

Ирвуд не стал допытываться. Он не выверял чужих слов — слушал не то, что ему говорили, а как, и одного раза ему всегда хватало.

И тут из угла, из-под одеяла, раздался голос — тонкий, сорванный, будто его вытолкнули силой.

— А если не успеет?

Все замолчали. Лео сел — впервые за всё утро, — натянув одеяло до подбородка. Лицо у него было белое.

— Если Линус… если он не успеет? — повторил Лео, и голос дрогнул. — Он же тогда… он умрёт. Совсем. По-настоящему. — Он сглотнул. — Пообещай. Пообещай, что никто не умрёт. Вайрэк. Ну пожалуйста.

Вайрэк посмотрел на него. Легче всего было сказать «обещаю». Одно слово — и Лео спрячется обратно под одеяло и станет послушным. Но обещать он не мог: у него не было такого обещания. И — странно — врать сейчас, сразу после того как он поклялся Ирвуду делать по-честному, было нельзя.

— Не обещаю, — сказал Вайрэк медленно. — Но если всё выйдет и Линус будет рядом, он успеет. Я для этого всё считаю.

Это был честный ответ, и именно поэтому он не успокаивал. Лео посмотрел на Вайрэка, потом на Ирвуда — на его серое лицо, на неподвижные плечи, на руку, которая даже сейчас лежала близко к поясу, где под рубахой жил обломок ножа. И по этому взгляду Вайрэк уже знал, что услышит в ответ.

— Ладно, — прошептал Лео. — Я уроню склянку. И сажу уберу. Ладно.

Он сказал это не из дружбы и не из ненависти к Феодору — Феодор был где-то далеко, за дубовой дверью, а Ирвуд и Вайрэк были здесь, рядом, в трёх шагах. Он согласился, потому что боялся их. Вайрэк это понял и ничего не сказал. Ему стало неуютно, но он отодвинул это в сторону, как отодвигал всё, что мешало делу.

За окном окончательно рассвело. Двор был пуст, ворота закрыты. На подоконнике, в глиняном горшке, темнела горстка чёрного праха — всё, что осталось от цветка. Вайрэк поймал себя на том, что смотрит на неё, и отвёл глаза.

План был. Впервые он был не словами в голове, а тремя людьми, которые сказали «да». Никто ещё не встал, никто не вышел из комнаты; впереди были и лаборатория, и склянки, и чердак — но здесь, между тремя койками, в сером утреннем свете, всё уже началось.

«Вот, значит, как это делается», — подумал Вайрэк и сам не понял, про что подумал: про яд, про Лео или про то, как теперь живут.

До самой лаборатории день шёл своим чередом, как все дни в крыле. Подъём, умывание, завтрак; потом — чёрный зал, где до пота гоняли тело. Ирвуд пришёл и туда — сам, через силу, хотя едва держался на ногах. Каэлан оглядел его один раз и отправил обратно в комнату — отдыхать.

Что он сказал Линусу, Вайрэк не слышал, но догадался позже — по тому, как прошёл день. Линус, который непременно осмотрел бы мальчишку и настоял, чтобы тот оставался под наблюдением, за весь день ни разу о нём не спросил. Значит, Каэлан предупредил его сам и сослался на вчерашнее: на то, как у камней Ирвуд не удержал дар и камень разорвало. Этого оказалось достаточно. Тот срыв видели почти все, и никого не удивляло, что сегодня Ирвуда не поднимают. Так он и остался в комнате — не тайком, а по слову Каэлана, — и никто его не хватился.

Потом был короткий перерыв, и крыло растеклось кто куда — одни в общую комнату за книгами, другие по спальням. Это утро Вайрэк прошёл, почти не помня как: он считал не удары колокола, а то, что ещё оставалось сделать. В комнату он ушёл один. Днём здесь бывали редко, и без обычного вечернего шума комната казалась чужой: заправленные койки, голоса где-то в общей комнате и больше ничего.

Ирвуд полулежал на койке, привалившись к стене; за всё утро он, похоже, так и не вставал. Лео был здесь же, у себя, с головой под одеялом, лицом к стене.

— Что берёшь? — спросил Ирвуд, не открывая глаз.

— Три склянки. И три пустых пузырька, самых малых.

Ирвуд молчал так долго, что Вайрэк успел решить, что он уснул.

— Склянки — за пазуху, — сказал он наконец. — Пояс затяни туже, чтобы не поехали вниз. Пузырьки в карман и руку держи там же, пока идёшь.

— Хорошо.

— Бери по одному. — Ирвуд перевёл дыхание; говорить ему было тяжело, и слова он делил на короткие куски. — Два в горсти звякнут. И не наклоняйся, пока всё на тебе.

Он приоткрыл глаза — за весь разговор впервые.

— А как возьмёшь — забудь. Не трогай, не проверяй. Кто щупает, того и ловят.

Вайрэк запоминал слово в слово, как запоминал порядок действий у Линуса. Он знал, что нужно взять и в каком порядке готовить состав, и держал в голове весь путь до чердака. А как пронести взятое через крыло, он не знал и ни разу об этом не думал. Раньше и не приходилось: думал он, а к чужим полкам ходил Ирвуд.

— Лео, — сказал Ирвуд, не поворачивая головы.

Одеяло не шевельнулось.

— Уронишь, когда он встанет у полок. Не раньше и не позже.

— Понял, — ответил Лео в стену. Сразу.

Утром Вайрэк уговаривал его долго и осторожно, боясь надавить лишнего. Ирвуд не уговаривал вовсе.

На Полуденный Виток ударил колокол, и дальше день пошёл сам собой: еда, а сразу после неё — лаборатория.

Лаборатория была ещё и классом. Столы стояли в три ряда, каждый на одного, и дверь оставалась у учеников за спиной. Запах здесь не менялся никогда — травяной, пыльный, с кислой ноткой, которая всегда оставалась после работы наставника; Вайрэк давно перестал его замечать, а сегодня заметил. Линус держался дальнего конца, у стены напротив двери: там был его стол, а за столом — открытые полки во всю стену. Ученикам в тот конец подходить не разрешалось. В углу темнел высокий запертый шкаф, но на него Вайрэк и не смотрел: нужное ему стояло не под замком.