Ген Дракона

Зармина упёрлась ладонями ему в торс, застыв между шершавым деревом и его горячим телом. Под пальцами — жар мышц, покрытых испариной, и сердце, колотящееся так же бешено, как её собственное.

Дыхание сбилось. Стон стал громче — и она не пыталась его сдержать.

Он провёл по её волосам, накрутил их на кулак и запрокинул её голову назад для глубокого поцелуя — властно, но с той осторожностью, которая говорила больше любых слов.

И рот раскрылся ему навстречу. Он накрыл его горячими, влажными губами, проникая языком глубоко, играя с её языком, пробуя на вкус так, будто пытался запомнить навсегда.

Руки Зармины скользнули вниз по его животу — по твёрдым, как камень, мышцам, по дорожке волос, уходящей вниз, по коже, которая горела под ее пальцами.

Он был как опасность. Зармина целовала его нижнюю губу, покусывала, царапала клыками, чувствуя, как он вздрагивает — и от его вздоха внутри у неё всё переворачивалось.

— Зармина, — простонал он, выдыхая в её рот. И имя сказанное в тишине леса, прозвучало эхом....

Её охватил хищный голод. Тот самый, что живёт в каждой женщине с тех времён, когда мир был молод и жесток.

— Ты мне нужен, Рейнмар, — сорвался с губ тихий шёпот. — Ещё ближе.

Кора дерева царапала кожу. Но она не чувствовала боль. Она чувствовала дикую, животную страсть — то самое желание охоты, когда добыча и охотник меняются местами, и уже не понять, кто кого поймал.

— Здесь, — выдохнул он. — Сейчас.

И это не было вопросом.

Они превратили сплетение тел в пожар, что вышел из-под контроля. В огонь, который не тушат, а позволяют гореть.

Рейнмар чуть отодвинулся — и посмотрел на неё пристально, не отпуская.

— Открой глаза, — сказал он тихо.

Она приоткрыла свои серо-голубые глаза под дрожащими ресницами. Они смотрели на него туманным застывшим маревом. Свободной рукой она коснулась его щеки — осторожно, как касаются чего-то дорогого. Под пальцами была щетина, живой пульс. Рейнмар закрыл глаза на одно короткое мгновение, будто это прикосновение было больнее любого удара — и слаще всего, что он знал до….

Он наклонился к ней — так близко, что она почувствовала его дыхание на своих губах раньше, чем само прикосновение. Тёплое, неровное, с привкусом бессонных ночей, которые он нёс в себе, как носят незажившие раны.

Зармина ответила. Её руки скользнули на его плечи — и под пальцами оказались те самые шрамы, которые она видела раньше. Неровные, болезненные, горячие.

Рейнмар вздрогнул. Его дыхание сбилось, пальцы на её ягодицах сжались.

— Ты целуешь так, будто просишь прощения, — сказала она, когда их губы на миг разомкнулись.

— Может, и прошу, — ответил он, и усмешка тронула уголок рта — не та, прежняя, волчья, а новая, ещё не привыкшая к его лицу.

Луна, убывающая и бледная, лежала на верхушках деревьев. Её свет падал на его плечи. И Зармина, не думая, наклонилась и прижалась губами к самому длинному шраму — тому, что шёл от плеча по груди неровной ниткой.

Рейнмар замер. Вся его напряжённость, которую он носил как вторую кожу, вдруг проступила с такой ясностью, что стало видно: он весь — одна сплошная рана. И не все из них на поверхности.

Он выдохнул — медленно, будто выпуская из лёгких воздух, который держал в себе веками. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах — не сжимая, не удерживая. Просто там. Просто рядом.

— Ты не представляешь, — прошептал он, — как сильно я запрещал себе это.

— Представляю, — ответила она, поднимая голову. — Я тоже.

И в этом обмене признаниями — тихими, почти неслышными — было больше близости, чем в самом жарком поцелуе. Больше правды, чем в любых клятвах.

Он снова поцеловал её — на этот раз медленно, глубоко, как целуют не тело, а душу. И Зармина ответила так же. Без спешки. Без страха. С той самой нежностью, которая рождается только после боли — и только у тех, кто выжил.

Она целовала его шрамы, спускаясь ниже. Рейнмар откинул голову назад и хрипло стонал. Она опускалась ещё ниже, туда, куда убегала тонкая дорожка волос, он не выпускал её затылок из рук, словно моля задержаться там подольше.

Она опустилась на колени и посмотрела на него снизу вверх. Он погладил её подбородок с милой ямочкой, за ухом… провёл кончиками пальцев по рептильной чешуе.

— Что ты делаешь? — прошептала она.

— Исследую тебя, — он поднял её с колен, прижал к дереву, приподнял и усадил себе на бёдра, заставив обнять его ногами, задрал рубашку. Губами коснулся шеи, одной рукой обхватив грудь, смял её... Её руки скользнули в его волосы, прогибаясь от его поцелуев. Он отпустил её, поставив на мягкий мох, бережно. А сам спустился вниз, покрывая поцелуями живот, обнажая бёдра, стягивая штаны. Губами припав к промежности, продолжая целовать её там, сквозь тонкую ткань, тонкую полоску.

— Рейнмар, сейчас, не останавливайся, — простонала она, гладя его волосы.

Он задрал её ногу и уложил себе на плечо, она крепче сжала его волосы, до боли в пальцах и застонала...

Он целовал жадно, и даже местами грубо, вдыхая её запах, такой желанный, что сводил его с ума с самого первого дня их встречи… он чувствовал её, по-волчьи, царапая ей бёдра..

— Доверься мне, отпусти себя, — прорычал он тихо, и жар его губ разнёсся волной по её нежной плоти… по внутренней стороне бёдер.

Зармина отдалась ему отбросив стыд, извиваясь бёдрами в ритм движениям его языка.

— Рейнмар… — только и смогла она простонать, прогибаясь ещё сильнее.

— Ты будешь внутри меня зверя, — прорычал он и сжал её бедра сильнее, притянув к себе ещё ближе... лаская языком разгорячённую плоть. Его поглаживания по бёдрам становились всё требовательней. Он уложил её на мокрый прохладный мох. Её кожа отозвалась на прохладу, застывшую у земли. Он расстегнул свои брюки и не снимая их, вошёл в неё, раздвинув её ноги. Безжалостно. Она вскрикнула, то ли от боли, толи от наслаждения, но не отстранилась. И он познал её, целуя губы, шею, возвращаясь к чувствительной точке на рептильной чешуе.

Её пальцы скользили по его влажной спине ногтями, стон смешался с предрассветный эхом. Он вошёл ещё глубже, ещё резче. Мышцы её лона сокращались, он замер, он чувствовал тесноту внутри нее, узость, как его плоть нарастающими волнами сжимают и не отпускают. Его объятия стали ещё сильнее…и наполнив её, освобождение сотрясло его, запечатав её своим семенем.

Зармина вскрикнула.

Внутри неё взорвалось не просто тепло — это была вязкая, обжигающая сила. С каждым глубоким толчком он вплавлял в её плоть невидимое клеймо. Он не просто наполнил её — он выжег внутри неё сложный узор. Магическая вязь вспыхнула под кожей на плече призрачным золотом, впервые проявившись со дня их сделки, так он пометил её.

И первый луч рассвета скользнул между деревьев, и ночь отступила.

***

Море ревело. Ветер хлестал Анаис по лицу ледяными прядями, впивался в кожу, пробирался сквозь тонкую ткань плаща — колючий, безжалостный, такой, что даже дыхание становилось ломким. Пена взлетала белыми всплесками, разбиваясь о камни, и смешивалась с солёным воздухом, горьким, как невысказанные слова.

Анаис стояла у балюстрады, кутаясь в плащь, будто пыталась спрятать в нём не только лицо, но и собственное беспокойство. Каждый порыв ветра будто спрашивал: «Ты ждёшь? Ты всё ещё надеешься услышать?» Она задерживалась здесь дольше, чем следовало, — не ради моря, а ради того, чтобы не возвращаться туда, где шаги охранников чеканят тишину дворца, где прислужники скользят по коридорам, как тени, не оставляющие следов.

С тех пор как старик вложил ей в ладонь флакон со слезами ундины, внутри поселилось что-то острое, беспокойное — будто в груди билось чужое, не её сердце. И теперь она искала среди бури волн хоть намёк на ответ, хоть шёпот из глубины.

Когда холод пробрал до самых костей, она повернулась спиной к морю, накинула капюшон плотнее и пошла прочь. Низкие арки дворца тянулись, как сомкнутые челюсти, и в их полумраке взгляд сам цеплялся за детали. В какой-то момент она заметила в стене, почти незаметный, узкий проход — будто трещина в самом камне. Что-то дёрнулось внутри — не любопытство даже, а предчувствие. Анаис шагнула в арку, и мир сразу стал тише, словно море осталось где-то за гранью, а здесь, в подземелье, правила другая тишина — густая, осязаемая.

Тоннель уходил вниз, петляя между грубых стен. Брусчатка под ногами была неровной, сбитой временем, и каждый шаг отдавался эхом, будто кто-то невидимый повторял её движение где-то впереди и позади одновременно. Воздух менялся: здесь не было колючего ветра, но вместо него пришёл тяжёлый, влажный дух — запах тины, сырой земли, гниющей воды, будто сам дворец дышал этим затхлым вздохом.

Чем дальше она уходила от моря, тем глубже погружалась в сердце подземелья. И вот наконец тоннель вывел её на небольшую площадь, в центре которой чернел колодец. Анаис остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Колодец был точно таким же, как в храме жриц Богини любви Анаиты — те же грубо обтёсанные камни, та же мрачная симметрия, будто два мира, разделённые землёй и небом, соединялись здесь, в этой тьме.

Она подошла ближе, медленно, каждый сантиметр стоил ей капли отваги и смелости. Страх царапал изнутри, но любопытство было сильнее. Заглянув вниз, она не увидела ничего — только чёрную пустоту, густую, как смола. Тогда, подняв маленький камушек, найденный возле, Анаис бросила его вниз..

Раз… два… три… четыре…

Счёт тянулся, будто время в этом месте текло иначе, медленнее, гуще. И наконец — тихий, но отчётливый всплеск. Камень коснулся воды. Колодец был не пустым. Он ждал.

Анаис вздрогнула, будто этот всплеск был ответом. Она огляделась: на стенах тускло горели факелы, их пламя вздрагивало, отбрасывая кривые тени, словно кто-то шевелился в темноте. Сердце колотилось где-то у самого горла. Ещё мгновение она смотрела в сторону колодца, будто пытаясь разглядеть в его глубине хоть намёк на смысл, а потом, не оборачиваясь резко, а медленно, почти на ощупь, побрела обратно — туда, где свет был хоть и тусклым, но всё же светом.

***

В покоях Люктора Мрака царила тишина — та самая, что бывает перед бурей, когда воздух тяжелеет от невысказанных угроз. Высокие своды терялись в полумраке, а редкие факелы отбрасывали дрожащие тени, будто сами стены прислушивались к каждому слову. На массивном столе, покрытом тёмным лаком, лежали манускрипты — пожелтевшие от времени, испещрённые вязью древних символов, которые будто шевелились при свете огня. Рядом раскинулись карты, изображавшие не привычные земли, а пространство между мирами — тонкую, хрупкую грань, где реальность трещала по швам. Мелкими красными отметками были помечены места разломов — как шрамы на теле мироздания.

Люктор Мрак склонился над бумагами, его пальцы скользили по строкам отчётов, холодных и сухих, как студёный ветер. В глазах плескался ледяной расчёт, а в движениях чувствовалась та особая, пугающая собранность человека, привыкшего держать в руках судьбы. Холодный голос, прозвучавший в ответ на стук, не дрогнул, не потеплел — он был словно высечен из камня:

— Войдите.

Дверь распахнулась с тяжёлым, скрипучим вздохом, будто сама крепость неохотно впускала весть. На пороге застыли стражники — прямые, напряжённые. В их позах читалась неловкость, редкая для тех, кто привык исполнять приказы без раздумий.

— В чём дело? — не поднимая лица, продолжил Люктор, водя пальцем по линии разлома на карте, словно пытаясь удержать реальность от распада.

Стражник помедлил — всего мгновение, но в этой паузе уместилась целая буря. Его голос прозвучал глухо, осторожно, будто он боялся разбудить нечто спящее в тишине комнаты:

— Верховный… Ваша гостья каждый день гуляет у моря по несколько часов, пока не замёрзнет. Стоит там, будто прислушивается к чему‑то… к самому дыханию волн.

— И? — голос Люктора оставался ровным, но в нём уже звенела тонкая, опасная нота. Он всё ещё не поднимал головы, будто боялся, что если посмотрит на стражника, то мир рухнет.

— Скорее всего… она планирует побег, — робко продолжил стражник, и в этом «скорее всего» прозвучала вся тяжесть его сомнений и страха.

— Что? — это слово вырвалось из груди Люктора не как вопрос, а как удар. Он резко поднялся, и стул отлетел в темноту. Лицо его побелело, словно из него выкачали всю кровь, а желваки на скулах заходили так, будто внутри него бился дикий хищник.Глаза вспыхнули холодным, яростным лезвием, в котором не было ни капли тепла — только ледяная решимость.

— Это невозможно! На ней браслет! — голос прогремел по комнате, заставляя дрожать даже тяжёлые подсвечники. — Он должен блокировать любую попытку пересечь границу!

— Она стоит у моря… по часу… прислушивается, — повторил стражник, уже тише, почти шёпотом, будто надеялся, что если скажет тише, то слова не обретут силы.

Люктор замер на мгновение. Потом он шагнул вперёд, и его тень накрыла стражника, словно предвестник беды.

— Не спускать с неё глаз! Ты лично отвечаешь за неё головой! — каждое слово падало, как камень в бездну. — Выставить сети , по всему периметру побережья, — чтобы ни одна рыба не смогла проскользнуть! Мой маленький дракончик пытается от меня сбежать… — в последней фразе проскользнуло что‑то странное, едва уловимое — не просто гнев, а боль, спрятанная за сталью приказа.

— Будет исполнено, Верховный. Я сам прослежу за ней, — стражник склонил голову, и в его голосе прозвучала твёрдость, рождённая не смелостью, а страхом перед тем, что может случиться, если он ослушается.

Он развернулся и вышел, дверь закрылась с тяжёлым, окончательным стуком. Люктор остался один среди карт и манускриптов, среди разломов и предсказаний. Он медленно провёл рукой по лицу, будто стирая с него следы эмоций, и снова склонился над столом. Но теперь в его движениях не было прежней уверенности — в них сквозила холодная, беспощадная решимость человека, который понял: даже самые надёжные цепи могут порваться, если за ними скрывается сердце дракона.

Глава 17. Йорноктус.

Рассвет пришёл крадучьими шагами. Первый луч солнца скользнул по щеке Зармины, заставив её вздрогнуть. Она открыла глаза и почувствовала, что лежит на его груди. Дыхание Рейнмара было глубоким и ровным, но под пальцами она чувствовала, как сердце бьётся быстрее обычного — уходящая полная луна, ещё не отпустила его полностью.

Она осторожно высвободилась из объятий, стараясь не разбудить его. Влажные листья прилипли к мокрой коже, волосы спутались. Зармина подняла с земли рубашку, медленно пошла к озеру, ступая босыми ногами по прохладной траве. Вода была ледяной. Когда она наклонилась над зеркальной гладью, отражение ударило в лицо: на плече, там, где раньше было клеймо сделки со стаей, пульсировал новый узор. Он светился призрачно-фиолетовым светом, впитывая рассвет. Вода окатила её босые ноги холодом, возвращая разум в тело.

«Это не просто метка», — их связь стала не только физической, но и магической.

Когда она обернулась, Рейнмар уже стоял за спиной. Его шрамы на коже казались темнее на фоне бледного утреннего света.

— Что это значит? — спросила она тихо, прикасаясь к своей новой метке.

Он провёл пальцем по такой же отметине на своём плече, чуть ниже на руке.

— Ты моя, Зармина — ответил он хрипло. —Теперь мы связаны волчьим законом. Это больше чем клятва.

— Что это значит? — повторила она, слегка повышая голос. Она подошла к нему ближе и посмотрела прямо в глаза.

— Мы должны поговорить об этом Рейнмар. Сейчас…Почему, ты не спросил меня, хочу ли я?

Рейнмар, хмыкнул, едва подавив смешок..

— В смысле не спросил? А ночью что было? Я не заметил, чтобы ты была против..

— Я не об этом, — Зармина смущённо отвела взгляд, — Я об этой отметине, — она пальцем ткнула ему в плечо.

Её голос оборвался, когда она заметила движение среди деревьев. Там, где начиналась темнота леса, мелькнула белая тень. Рейнмар мгновенно напрягся, став стеной перед ней.

— Это сова Квира, — прошептал он. — Не бойся.

Птица сделала круг над ними, её перья сливались с серебром Луны, которая ещё не скрылась окончательно. Затем она приземлилась на ветку старого дуба прямо напротив них. Глаза совы были огромными, жёлтыми. Они смотрели не на Рейнмара, а на Зармину. Птица склонила голову набок, и этот жест был слишком человеческим и слишком осознанным для простой птицы.

— Зачем ты пришла? — выдохнула Зармина.

Сова ответила коротким, резким криком. Звук эхом отразился от листвы деревьев, и в нём услышалось предупреждение.— Она прилетела не просто так, — сказал Рейнмар. — За всю мою жизнь она никогда не садилась так близко.

Птица расправила крылья, и ветер от них всколыхнул листву. — У неё есть послание, — прошептал Рейнмар на ухо, касаясь своим дыханием рептильной метки, понимая, как это возбуждает её, — Для тебя, — понизив голос, закончил он..

Сова внезапно сорвалась с ветки и полетела прочь, вдоль тропы, ведущей глубже в лес. Её полёт был медленным, манящим.

— Идём, быстрее, — сказала Зармина, не дожидаясь ответа. — Может она хочет рассказать про брата...

Рейнмар нахмурился, но кивнул.

— Будь осторожна. Эта птица служит Междумирью. Она не всегда приносит добрые вести.

Они двинулись следом за Белой Совой, чьи крылья рассекали воздух беззвучно.Тропа вела вниз, туда, где деревья становились выше и гуще. Здесь, вдали от лагеря стаи, мир казался другим. Земля под ногами была влажной, пропитанной запахом гниющих листьев. Где-то журчала вода, но ручья не было видно. Через какое то то время Зармина остановилась. Они стояли возле границы Багряных Пустошей.

Но сова не замедляла полёта. Она нырнула в самую гущу багряного света, открывая проход.

***

Пепел погасшего пламени обжигал спины всем, кто стоял у подножия Угасшего Хребта Дракона. В круге из черного льда — уснувшая боль, шрам на теле реальности. Озеро Слёз Драконов, застывшее на тысячелетия, хранило память о каждом падшем войне. Но сегодня, оно проснулось, вырываясь наружу.

Ведьмы стояли в магическом кругу. Их силуэты едва различались в сумерках. Сэлария стояла во главе, по бокам Миррэн и Илисс, три сестры—три Хранительницы Границ Багряных Пустошей.

Дарий и Антонио замыкали круг. Они стояли молча, наблюдая за мглой, что могла просочиться сквозь разломы мироздания. Антоний передал Селарии застывший янтарь с каплей крови дракона Йоркаса, он отозвался на ее прикосновение, вспыхнув на секунду искрой.

Она подняла чашу над головой, янтарь поплыл, растекаясь по медным стенкам... Её низкий голос, прорезал тишину:

— Из недр воды, из тьмы времён,

Из пепла пламени остывшего ..

В смоле в забвенье погружен,

Драконья кровь на миг застывшая …

Она сделала шаг вперёд.

— Мы к силе дня взываем в час,

Чтоб вспыхнул свет во тьме густой,

Взываем к силе, что в сердцах,

Смешала кровь дракона с темнотой…

Миррэн и Илисс подхватили ритм, их волосы вспыхнули ярким пламенем.

— Твой выбор сделан, ночи сын,

Узду спусти, отдайся воле…

Пусть пламя жжёт, горит внутри,

Огню дай, вырваться на волю…

Поверхность озера откликнулось, отражение неба исчезло, уступив место сотням глаз драконов, смотрящих из глубины. Ноктус стоял в центре круга, обнажённый до пояса. Его кожа медленно покрывалась испариной. Кровь внутри закипала. По венам уже бежала не алая жидкость, а раскаленная лава.

— Позволь огню себя обнять,

пожар слезой внутри унять — продолжали ведьмы хором.

Они обступили его, сплетая пальцы в сложный узел. Из их ладоней струился свет, переплетаясь со светом его кожи.

Антонио сделал знак Дарию.Тот кивнул, обнажив кинжал. Воздух между ними дрогнул, создавая барьер против любых сил, что могли помешать ритуалу.

— Во имя нового союза,

Рождая существо иное,

Мы нарекаем тебе имя ….

Земля задрожала. Черный лёд под ногами треснул. Кровь в чаше начала кипеть.

— Йорноктус... — прошипела Сэлария, земля возле ее ног разверзлась бездной, она едва успела отступить назад, как трещина оголила шрам земли, открывая бурлящую лаву. Глаза ведьмы вспыхнули, то ли от восторга, то ли от страха.

— Два сердца, две стихии, — голос её задрожал.

—Восстань драконья кровь,

Рождайся снова…

Сквозь кости скал и шрамы мироздания…

Дарий шагнул вперёд. Кинжал блеснул в багряном свете и лезвие коснулось ладони Ноктуса. Капли его крови стекали в чашу, что держала Селария.

— Восстань драконья кровь,

Рождайся снова…— продолжала Селария.

—Восстань драконья кровь,

Рождайся снова… — вторили они уже вместе.

— Плодом слияния стань — их голоса дрожали, срываясь на крик.

Кровь Ноктуса смешиваясь со смолой шипела и закипала.

Селария, взяла его порезанную руку и вылила на обнаженную рану смолу.

Свежий шрам на коже взорвался вспышкой сильной боли. Ноктус взвыл, его крик переродился в дикий драконий рык.

— Пусть ночь раскроет свои крылья,

Мир слышит и трепещет…

Ты меняешь лик….

Ты слышишь? Небо вторит ритму сердца... — эхом отозвались ведьмы.

Из ран на его спине прорывались костяные шипы. Рёбра ломались, формируя каркас крыльев. Мышцы перекатывались волнами, разрывая кожу, превращая человеческую форму в не что иное. Озеро ответило. Вода пришла в движение, образовав воронку. Она засасывала жар, охлаждая раскалённую лаву бежавшую по жилам Ноктуса.

— Восстань Дракон из темноты!

Плодом слиянья стали две судьбы!

Связав в одну навечно!!!

Последняя фраза заклинания разорвала воздух. Багряное небо пронзила молния, ударившая точно в центр круга. Он рухнул на колени. Его кости трещали, суставы выворачивались. Ему казалось,что это длилось вечно. Когда дым растаял, перед ведьмами предстал молодой дракон. Его чешуя переливалась оттенками ночи: от глубокого синего до угольно-чёрного с фиолетовым отливом. Новорожденные крылья, дрожали от избытка силы. Лишь глаза оставались прежними — серебристо-пепельными, с фиолетовой радужкой, но сейчас они смотрели иначе. Не человек смотрел из них, ни Тьма, а существо, помнящее рождение миров. Йорноктус поднял голову. Его новый голос, глубокий и вибрирующий, прокатился эхом по Багряным Пустошам.

— Я помню всё, Сэлария, — прорычал он…

***

Люктор Мрака стоял у стола-карты. Неподвижный, но полный скрытой, готовой сорваться в любой миг силы. Чёрное дерево под его пальцами жило отдельной жизнью — его прожилки и линии пульсировали, будто вены раненого существа. Ткань реальности, некогда ровная и гладкая, теперь напоминала изорванное полотно после великой битвы. Прорехи расползались, глотая целые участки миров, и каждая такая дыра источала зловещее предвестие распада.

Люктор прошептал, — Слишком много, — его голос низкий, способный резать слух, словно лезвие.

Его палец скользнул по одной из трещин, и та отозвалась болезненным мерцанием, словно рана, что не желает заживать.

Грохот распахнувшихся дверей ударил по молчанию зала, словно раскат грома в тесном ущелье. Но Вейнмар едва шевельнулся — лишь чуть повернул голову, не отрывая взгляда от карты, будто даже мимолётное отвлечение могло позволить разломам расползтись ещё дальше.

Учёные вошли бесшумно, растворяясь в тенях. Они давно уже не люди, а призраки. Их серо-пепельные мантии хранили на себе символы звёзд и планет, давно потухших, как напоминание о том, что даже вечные огни гаснут. Каждый из них нёс в руках свиток или кристалл души.

Они разложили новые карты рядом со старыми, и контраст между ними был пугающим: там, где раньше линии были редкими и чёткими, теперь тянулась тонкая, безжалостная паутина разломов. Они вели прямиком к сердцу Междумирья — к той самой точке, где сходятся все миры и где малейшее колебание способно обрушить целые реальности. Багряные Пустоши.

Старший астролог начал говорить, и голос его дрожал, выдавая страх. Стоило ему упомянуть Звезду Мирэль, как Люктор медленно поднял руку — и из-под его пальцев потек бледно-фиолетовый туман. Он не стекал, а вытекал из самой его сути, обволакивая линию разлома, будто пытаясь удержать её от дальнейшего распространения.

Слово «Мирэль» прозвучало в зале так тихо, что казалось не звуком, а эхом, застрявшим в костях каждого присутствующего. И в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике.

— Это больше не небесное тело, а портал, который кто-то пытается открыть без моего ведома, нарушая мой самый строгий запрет.