Красная Месса. Том II: Жатва

Два часа спустя Громов вновь сидел напротив Кротова, сжимая под мышкой ту же папку, но теперь прочитанную от корки до корки. Кожа на пальцах горела — чернила на некоторых страницах были ещё свежими, словно их писали вчера, а не четыре года назад. Он положил папку на край стола.

— Я прочитал всё, что можно было прочитать за это время, — сказал он, и голос его звучал глухо, как из пустой бочки. — Ярцев писал не как учёный. Он писал как одержимый. Он описывал не ритуалы — он описывал ощущения. Вкус крови на языке. Холод, который шёл от алтаря. И он несколько раз упоминал «Второй круг». Что это?

Кротов отложил ручку, которую держал в руках, и пристально посмотрел на Громова. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз мелькнула тень удовлетворения — словно он ждал именно этого вопроса.

— «Второй круг Жатвы», — медленно произнёс он, как будто пробуя слова на вкус. — Ярцев верил, что Жнец не просто запечатан в обломках алтаря. Он считал, что сущность обладает своего рода… часовым механизмом. Что она была запрограммирована древними жрецами на определённые циклы активации, независимые от воли человека. Первый круг, по его теории, завершился вместе со смертью Михаила Чугунова. А второй должен был начаться автоматически, как только умрёт «Великий Отец».

— Великий Отец? — переспросил Громов, и на его лбу залегла глубокая складка.

— Сталин, — без выражения ответил Кротов. — Ярцев считал, что Жнец был настроен на смерть правителя, обладающего абсолютной властью. Как только Сталин ушёл — механизм пришёл в движение. Ритуалы, которые мы проводили в «Молохе», были лишь подготовкой. А настоящая жатва начинается сейчас.

Громов почувствовал, как в груди снова зашевелился тот самый холодный комок, который он носил в себе с первого дня знакомства с алтарём. Он медленно перелистнул несколько страниц в папке, показывая Кротову один из рисунков Ярцева — схематичное изображение какого-то сооружения с кругами и пунктирными линиями, уходящими в бесконечность.

— И где должен состояться этот «Второй круг»? — спросил он.

— Не где, а когда, — поправил Кротов. — Но если говорить о месте… Ярцев заверил, что первая точка активации находится там, где он проводил свои первые полевые эксперименты. Это не «Молох», не Химки, не Свердловск. Это деревня Глухая.

Громов резко поднял голову. Он помнил это название. Он сам присутствовал там, когда в сорок четвёртом году Ярцев сбрасывал цинковый гроб с останками братьев Чугуновых в карстовую воронку. Тот колодец. Та мёртвая, стёртая с карт деревня.

— Там же нет ничего, кроме воронки и старых руин, — сказал он, и в голосе его прорезалась сталь. — Ярцев не проводил там экспериментов. Он только хоронил тела.

— Он хоронил тела, — медленно повторил Кротов, — но он также заложил там первый камень второго круга. В своих записях он называет это «точкой возврата». Если Жнец действительно начинает пробуждаться, он должен вернуться туда, где его запечатали, — к тому месту, где были последние капли крови якоря. Глухая — это эпицентр.

Кротов поднялся, подошёл к карте, висевшей на стене, и ткнул пальцем в точку за Уралом, где на официальных картах не было ничего, кроме штриховки пустынных земель.

— Именно поэтому вы, капитан, должны выехать туда. Немедленно. — Он повернулся и посмотрел на Громова в упор. — В ваших руках — единственная нить, ведущая к тому, что Ярцев называл «управляемым пробуждением». Я даю вам группу из трёх надёжных человек и полную свободу действий. Ваша задача — добраться до Глухой, обследовать воронку и установить, активировался ли механизм. Если да — вы должны зафиксировать все признаки, прежде чем Жнец наберёт силу.

Громов стоял неподвижно, глядя на точку на карте. Он знал, что это не просто служебная командировка. Это ловушка — или последний шанс узнать правду. Но что бы ни ждало его там, в Глухой, он не мог отказаться. Потому что Кротов был прав: он действительно был единственным, кто видел этот ритуал с самого начала, до самого конца.

— Я выеду сегодня же, — сказал он, забирая папку со стола. — Но у меня есть условие.

Кротов приподнял бровь.

— Какое?

— Я хочу знать, где сейчас находится Инна Ветрова. Если Второй круг действительно активировался, её кровь — следующий шаг. Я должен знать, в безопасности ли она.

Кротов на мгновение задержал взгляд на Громове, затем коротко кивнул.

— Она в Ленинграде. Но недавно она купила билет до Челябинска. Похоже, она уже едет к вам, капитан. Так что у вас есть шанс встретиться с ней раньше, чем это сделает кто-то другой.

Громов вышел из кабинета, и дверь за ним мягко захлопнулась. Он спускался по лестнице, сжимая папку под мышкой, и в ушах его звучали слова Кротова: «Точка возврата». Он знал, что возврата не будет. Вперёд — только вперёд, в Глухую, в воронку, к той самой тьме, которую он так долго пытался оставить в прошлом. Но теперь прошлое дышало ему в затылок, и оно было голодным.

Пока Громов готовился к экспедиции, в Москве, невидимый для чужих глаз, продолжал свою охоту майор Тучков. Два с половиной года он ускользал от преследователей, и вот, в ноябре 1955-го, настал час решающей вылазки.

Москва, ноябрь 1955 года.

В тот день Тучков не был ни майором, ни офицером, ни даже гражданином с документами. Он был техником — в засаленной спецовке, с ящиком инструментов в руках и накладной на ремонт электропроводки в здании № 2 на Лубянке. Накладная была липовой, выписанной через подставное лицо из хозяйственного управления, но она выдержала проверку на первом кордоне — часовой мельком глянул на бумагу, кивнул и махнул рукой.

Тучков шёл по длинному, гулкому коридору, держась уверенно, как человек, который здесь бывает каждый день. Он знал планировку — он учил её по старым схемам, которые оставил ему Шторм. Архив особого хранения находился в подвале, за тремя дверями с кодовыми замками. Две из них он открыл без труда — коды он выучил наизусть, — а третья, с чугунной ручкой, была заперта на механический ключ.

Тучков присел, делая вид, что проверяет проводку под плинтусом. На самом деле он огляделся, убедился, что в коридоре никого нет, и достал из ящика с инструментами длинную, тонкую отмычку, которую носил с собой последние полгода. Замок поддался с тихим щелчком.

За дверью было холодно. Воздух пах пылью, старым картоном и ещё чем-то — сладковатым, почти химическим. Тучков зажёг маленький фонарик, который висел у него на поясе, и прошёл вдоль стеллажей, перебирая глазами корешки папок. Он искал один номер — 447-К, дело, которое Шторм упоминал в своём дневнике перед самой смертью. «Полуянов. Экспедиция 1948. Золото».

Он нашёл папку на третьей полке. Она была старой, с обтрепавшимися краями, и на её обложке значилось: «Архивная справка по экспедиции И. А. Полуянова в Монгольскую Народную Республику, 1948 г.». Тучков снял её, положил на ближайший стол, накрытый слоем вековой пыли, и начал листать.

Почерк был убористым, канцелярским, но сквозь сухие строки пробивалось что-то иное — нервное, почти лихорадочное. Полуянов, археолог из Академии наук, был направлен в Монголию по линии КГБ для «сбора сведений о культовых сооружениях древних кочевников». Официально — для изучения погребальных курганов. Неофициально — для поиска того, что он сам называл «золотыми вратами».

Тучков перелистнул несколько страниц и наткнулся на машинописный отчёт, приклеенный к внутренней стороне обложки. Дата: 12 сентября 1948 года. Текст гласил:

«В урочище Хара-Хото, в сорока километрах от сомона Хангай, вскрыт курган, не имеющий аналогов в известных мне археологических комплексах. В центральной камере, под слоем базальта и войлока, обнаружено сооружение из массивного золота. Форма — неправильный овал, высотой около метра. На поверхности вырезаны символы. Предварительный анализ показывает, что они принадлежат к более древнему языку, нежели протославянские руны. По оценке, возраст — не менее 5 тысяч лет. Символы описывают цикл. „Открытие врат“, „пожинатель“, „кровь и звёзды“. Требуется дальнейшее изучение».

Тучков остановился и перечитал последние строки несколько раз. «Кровь и звёзды». Он вспомнил дневник фон Штольца, где был похожий оборот — «Blut und Sterne». Значит, немцы тоже искали не только на Восточной Европе, они дотягивались до Монголии. И Полуянов, советский археолог, нашёл нечто раньше всех.

Он перевернул ещё несколько листов. Дальше шли фотографии — мутные, но достаточно чёткие, чтобы разглядеть контуры золотого алтаря. Алтарь был не плоским, как тот, что Ярцев нашёл под Смоленском, а объёмным — похожим на жертвенник. По его бокам извивались линии, в которых угадывались те же три изогнутые линии, расходящиеся от круга, с точками, — но теперь они были вписаны в более сложную композицию, с дополнительными символами, похожими на астрономические карты.

Внизу страницы стояла приписка, сделанная от руки — явно Полуяновым: «Ритуал требует не просто крови — требуется воля. Золотой алтарь не отвечает на страх. Он отвечает на знание. Тот, кто прочтёт символы до конца, откроет врата, которые не закрывались уже пять тысячелетий».

Тучков медленно закрыл папку, но не убрал её. Рядом на стеллаже он заметил ещё одну — тоньше, с грифом «Личное дело Полуянова И. А.». Он взял её и быстро пролистал, задержавшись на ключевых записях. Полуянов вернулся в Москву в конце 1948 года, получил внеочередное звание подполковника — не за археологию, а «за выполнение специального задания». В 1950-м — полковник. В 1952-м — генерал-майор, перевод в Главное управление по особым делам. При этом в его характеристиках не было ни слова об оккультизме, ни о древних рунах, ни о золотых алтарях.

Тучков чуял ложь.

Он перелистнул ещё несколько страниц и нашёл короткое служебное письмо, датированное 1953 годом, адресованное лично Полуянову от некоего начальника отдела кадров. В письме было всего несколько строк: «Прошу уточнить, имеются ли у Вас сведения о месте хранения чёрного базальтового артефакта, изъятого из кургана № 17 под Смоленском в 1941 году. Согласно Вашему запросу, этот объект не был зарегистрирован в официальных реестрах».

Тучков замер. Чёрный базальтовый артефакт. Курган № 17. Это был алтарь Ярцева. И Полуянов, оказывается, запрашивал о нём справку ещё в 1953 году — то есть через девять лет после того, как алтарь был официально уничтожен.

— Он знал, — прошептал Тучков, ни к кому не обращаясь. — Он знал о Жнеце ещё до того, как Ярцев начал свои эксперименты. Он искал его задолго до всех.

Он быстро положил обе папки — с экспедицией и с личным делом — на стол, достал из кармана компактный фотоаппарат, который носил с собой в ящике с инструментами, и начал переснимать страницы. Сначала — все фотографии золотого алтаря. Потом — записи Полуянова о погибших членах экспедиции. Потом — служебное письмо про чёрный алтарь. Каждый кадр ложился в плёнку с той же методичностью, с какой Тучков когда-то в Берлине перелистывал дневник фон Штольца.

Через сорок минут он закончил. Плёнка была спрятана в двойное дно ящика, а сами папки — возвращены на стеллаж, точно в то же место, откуда он их взял. Тучков поднял ящик, поправил спецовку и вышел в коридор. В его голове уже складывалась новая картина. Полуянов — не просто археолог. Он — человек, который пережил нечто, что уничтожило пятнадцать его товарищей. И он, судя по всему, решил не бороться с той силой, а использовать её.

— Ты не умер, Полуянов, — произнёс Тучков, уже стоя на улице, вдыхая холодный московский воздух. — Ты просто ждёшь. И твой золотой алтарь ждёт вместе с тобой.

Он сел в такси, назвал адрес своей конспиративной квартиры и откинулся на спинку сиденья. В руках у него была плёнка — ключ к тому, что могло перевернуть всё, что он знал о Жнеце. И он был готов начать игру, в которой ставкой была не просто истина, а сама способность отличать реальность от древнего, бесконечно терпеливого сна.

Глава 4. Попутчики под прицелом

Московский вокзал гудел, как потревоженный улей. Паровозы выпускали клубы пара, и те смешивались с серым ноябрьским небом, а по перрону сновали пассажиры с мешками, чемоданами и узлами, перевязанными бечёвкой. Громов стоял у края платформы, сжимая в руке билет до Челябинска, и ждал, когда объявят посадку на его поезд. Он уже прошёл через турникет, предъявил предписание Кротова, и теперь просто стоял, курил и смотрел на рельсы.

В толпе он заметил её сразу — не потому, что искал, а потому, что она двигалась иначе, чем все остальные. Быстро, собранно, без лишней суеты. Она шла с небольшим чемоданом и, судя по всему, искала свой вагон. На ней было простое пальто, из-под которого выглядывал воротник формы, и когда она проходила мимо, Громов узнал её лицо — то самое, что он видел на фотографиях в досье.

— Инна? — окликнул он, и в его голосе прозвучала почти неуверенность.

Она остановилась и повернулась. Серые глаза, которые он помнил по старой карточке, на мгновение сузились, а затем в них мелькнуло что-то похожее на узнавание.

— Капитан Громов? — спросила она, и в её голосе слышалось скорее утверждение, чем вопрос. — Я думала, вы уже в Челябинске.

— Я только что получил предписание, — ответил он, сунув окурок в урну. — Еду туда же. А вы?

— Я тоже. — Она подошла ближе и понизила голос, словно боялась, что их подслушивают. — У меня есть что вам показать.

Она открыла небольшой саквояж, висевший на плече, и извлекла оттуда свёрток из промасленной бумаги. Громов взял его, развернул. Внутри лежала винтовочная пуля и сложенная записка.

Он прочитал записку, не меняясь в лице, затем поднял глаза на Инну.

— Откуда это у вас?

— Кто-то оставил на подоконнике моей квартиры в Ленинграде, — сказала она, и в её голосе проскользнула лёгкая дрожь, которую она тут же подавила. — Вместе с пулей. И я не знаю, кому доверять. Поэтому я решила ехать к вам.

Громов сжал записку в кулаке, затем полез в карман шинели и достал сложенную вдвое бумагу — предписание, подписанное полковником Кротовым. Он протянул ей.

— А это получил я. — Он дождался, пока она прочитает текст, и добавил: — Похоже, кто-то очень хочет, чтобы мы оказались в одном месте в одно время.

Инна вернула ему бумагу и несколько секунд молчала. Затем тихо спросила:

— Вы знаете, что такое «Красная Месса»?

— Знаю, — ответил Громов. — И, боюсь, теперь вы тоже узнаете. Хотите вы этого или нет.

Поезд подошёл к перрону, вагоны медленно остановились. Громов взял свой чемодан и шагнул к открывшейся двери.

— У меня место в третьем вагоне, — бросил он через плечо. — Если хотите поговорить — приходите, как только устроитесь.

Он вошёл в вагон, оставив Инну стоять на перроне. Она проводила его взглядом, затем посмотрела на пулю, которую всё ещё сжимала в ладони. Кто-то оставил ей этот знак, чтобы она нашла Громова. И теперь она шла к нему, чтобы понять — почему.

Она зашла в свой вагон, и поезд, лязгнув металлом, тронулся в путь — на восток, за Урал, туда, где ждала их Глухая.

Поезд набрал ход, и вагон мягко качнуло. Громов едва успел расположиться в своём купе, когда в дверь постучали. Он не удивился — он ждал этого стука. Дверь приоткрылась, и на пороге возникла Инна, с тем же небольшим чемоданом и всё тем же серьёзным, настороженным выражением лица.

— Вы не против? — спросила она, хотя по её тону было ясно, что она не собирается уходить, даже если он скажет «против».

Громов отодвинулся на полку, освобождая место, и кивнул. Она села напротив, положила чемодан на колени, но не открыла его. Несколько секунд они молчали, слушая мерный стук колёс о рельсы и далёкий, тоскливый гудок паровоза.

— Я всё обдумала, — начала Инна, глядя куда-то в сторону, за окно, где проплывали унылые ноябрьские поля. — Я еду с вами до конца. До Челябинска, до Глухой, куда бы вы ни направлялись.

Громов нахмурился. Он хотел возразить, но она перебила его, подняв руку.

— Я знаю, что вы скажете. Что я — дочь якоря, что во мне течёт кровь, которую хотят использовать. Что я — идеальный сосуд для того, кто захочет разбудить Жнеца. — Она наконец перевела взгляд на него, и в её серых глазах зажёгся холодный, спокойный огонь. — Но посмотрите на меня, капитан. Я уже сосуд. Я вижу сны, которые не мои. Я слышу голоса, которых нет. Меня уже используют, даже не спрашивая моего согласия. Я предпочту быть сосудом по собственной воле, чем жертвой, которую выберут вслепую.

Громов откинулся на спинку и тяжело вздохнул. Он видел эту решимость — она напоминала ему другую, ту, которую он наблюдал в глазах Михаила Чугунова, когда тот шёл на алтарь, чтобы спасти брата. Это была та же кровь, та же упрямая, негнущаяся воля.

— Вы понимаете, — медленно произнёс он, — что если мы доберёмся до Глухой, вы можете оказаться в центре того, что Ярцев называл «Вторым кругом». Это не просто артефакт. Это механизм, который может начать работать от вашего присутствия. У меня нет гарантий, что я смогу вас защитить.

— У меня тоже нет гарантий, что я выживу, если останусь одна в Ленинграде с пулей в кармане и непонятными снами, — ответила она. — Так что давайте не будем тратить время на пустые споры. Я еду с вами.

Она замолчала, и в купе воцарилась тишина, нарушаемая только мерным ритмом колёс. Громов смотрел на неё, пытаясь найти в её лице хоть что-то, что выдавало бы страх или колебание, но не находил. Она была готова. И это пугало его больше, чем любой приказ Кротова.

Он уже собирался что-то сказать, когда краем глаза уловил движение в коридоре — тусклый свет лампы, скользнувший по стеклу двери, и чью-то тень. Он резко повернул голову.

Мимо купе, неспешной, размеренной походкой, прошёл мужчина в сером пальто. Лицо его было почти полностью скрыто под шляпой, опущенной на самые глаза, но Громов успел заметить, как он на секунду остановился, словно проверяя номер купе, и тут же двинулся дальше, к следующему вагону.

Инна проследила за его взглядом и нахмурилась.

— Кто это? — тихо спросила она.

— Не знаю, — ответил Громов, уже не глядя на неё. Он сосредоточился на том, что увидел: человек был не в форме, не в железнодорожной униформе. Он был в штатском, но двигался с той уверенностью, которая бывает только у людей, привыкших выполнять задания в чужих коридорах. — Но он идёт за нами, и он, скорее всего, не один. В таких поездах, как наш, одиночек не бывает.

— Может быть, это человек Кротова? — предположила Инна. — Он же дал вам предписание.

— Может быть, — Громов пожал плечами. — А может быть, это тот, кто оставил вам записку. Или кто-то третий, о ком мы пока не знаем. Но в одном я уверен: мы не одни.

Он встал, подошёл к двери купе и приоткрыл её, выглянув в коридор. Человек в сером пальто уже исчез в конце вагона, но Громов заметил, как в следующем проходе мелькнула ещё одна фигура — такого же роста, в похожей одежде.

Он закрыл дверь и повернулся к Инне.

— Хорошо, что вы решили ехать со мной, — сказал он, и на его губах мелькнула едва заметная усмешка. — Потому что, судя по всему, у нас теперь не просто попутчики, а целая команда наблюдателей. И если они хотят нас проследить до самого конца, то мы должны быть готовы к тому, что этот конец будет далеко не в Челябинске.

Инна взяла свою пулю, лежавшую на столике, сжала её в кулаке и посмотрела в окно, где уже сгущались сумерки. Где-то впереди, за сотнями километров, их ждала Глухая, заброшенная воронка, и ответы, которые могли стоить им жизни.

— Тогда пусть следят, — тихо ответила она. — Мы не остановимся. Ни за ними, ни за кем-то ещё.

Поезд мчался сквозь ночь, унося их на восток. А в Москве, на другом конце города, майор Тучков входил в дом престарелых «Отрадное», чтобы вырвать у прошлого ещё одну тайну.

Дом престарелых «Отрадное» стоял на окраине Москвы, зажатый между бетонным забором и заброшенным пустырём. Трёхэтажное здание из жёлтого кирпича, с облупившейся штукатуркой и редкими, подслеповатыми окнами, казалось, само дышало забытьём. Внутри пахло лекарствами, кипячёным бельём и старческой тоской — тем самым запахом, который не выветривается, сколько бы ни проветривали.

Тучков предъявил поддельное удостоверение сотрудника районного собеса, и дежурная медсестра, усталая женщина с седыми прядями, выбивавшимися из-под косынки, провела его на второй этаж, в палату номер двенадцать.

— Галина Аркадьевна, к вам гости, — сказала она, приоткрывая дверь.

В палате было тесно и сумрачно. У окна, на скрипучем стуле, сидела маленькая, сгорбленная старушка с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как старая географическая карта. Она смотрела в окно, на серое ноябрьское небо, и не сразу повернулась на звук шагов. Только когда Тучков подошёл ближе и сел на табурет напротив, она медленно перевела на него взгляд.

Глаза у неё были мутные, но в них ещё теплилась какая-то искра — не то память, не то просто остаток жизни.

— Здравствуйте, Галина Аркадьевна, — сказал Тучков, стараясь говорить мягко, но чётко. — Меня зовут Владимир. Я внук одного из участников вашей монгольской экспедиции. Мой дед — Иван Семёнович Ковалёв.

Старушка моргнула. Её губы дрогнули, как будто она пыталась вспомнить, но имя ничего ей не сказало.

— Иван Семёнович... — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Ковалёв... нет, не помню такого. Там было много людей. Молодые, весёлые... а потом...

Она замолчала, и взгляд её снова уплыл в окно, в серую мглу.

— Вы помните ту экспедицию? — осторожно спросил Тучков. — Урочище Хара-Хото. Золотой алтарь.

Старушка вздрогнула. Её пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Алтарь... — прошептала она, и голос её стал хриплым, почти отсутствующим. — Да, алтарь. Они не должны были его трогать. Я говорила им: не трогайте. Он не для нас. Он ждёт тех, кто умеет читать.

Она повернулась к Тучкову, и в её глазах на мгновение вспыхнула та самая искра — страх, смешанный с чем-то ещё. То ли знание, то ли проклятие.

— Вы умеете читать те знаки? — вдруг спросила она, и голос её стал неожиданно твёрдым.

— Нет, — честно ответил Тучков. — Но я пытаюсь понять. Мой дед говорил, что вы видели больше всех. Что вы были вместе с Полуяновым в той камере.

При упоминании Полуянова старушка сжалась, как от удара. Её лицо побледнело, и она схватилась за край стула, словно боялась, что упадёт.

— Полуянов... — выдохнула она. — Он был не такой, как мы. Он хотел не просто смотреть — он хотел взять. Он говорил, что это наша обязанность. Что мы должны принести его в Москву. Но я слышала, как он шептался по ночам. С кем-то... с кем-то, кого не было в лагере.

— С кем? — Тучков наклонился вперёд, стараясь не спугнуть её.

— Не знаю, — покачала она головой, и глаза её снова помутнели, как будто туман, наконец, накрыл её сознание. — Я слышала голоса. Не русские, не монгольские. Какие-то странные, с шипением. И он записывал. Он много записывал в ту тетрадь. А потом... потом все, кто был на раскопе, начали болеть. Сначала один, потом другой. У них были одинаковые сны. Сны про золотой свет и про то, что они должны вернуться. Но никто не вернулся. Кроме него.

— Кроме Полуянова.

— Да, — прошептала она. — Он вернулся один. И с тех пор я не хочу больше слышать это имя.

Она заплакала — тихо, почти беззвучно, и слёзы покатились по её изрезанным щекам. Тучков выдержал паузу, затем спросил:

— Галина Аркадьевна, у вас остались какие-то записи тех дней? Или вы помните, что ещё он говорил? Хоть что-то.

Старушка долго молчала. Потом она полезла под кофту и достала небольшой, потёртый кожаный кошель, перетянутый резинкой. Она открыла его и вынула оттуда сложенный вчетверо листок, пожелтевший до почти прозрачности.

— Это последнее, что я видела, — сказала она, протягивая листок Тучкову. — Он оставил это у меня в палатке. Я думала, это его записи, но потом, когда он уже уехал, я прочитала. Там не его почерк. Там чужой.

Тучков взял листок, осторожно развернул его и поднёс к тусклому свету лампы. На нём, выведенные неровными, но уверенными линиями, были начерчены те самые три изогнутые линии, расходящиеся от круга, с точками. Но вокруг них, более мелким и странным шрифтом, шёл текст на неизвестном языке — не русский, не монгольский, не немецкий.