Что если бы стены могли говорить?

Леда превозмогла себя. Все ее оставшиеся силы были сосредоточены в одной точке – дотянуться до этого пакета. Левая рука, ее единственная надежда, дрогнула. Она попыталась вытянуть ее. Каждый сантиметр давался с неимоверным усилием. Мышцы спазмировали, сухожилия натянулись, словно струны. Ее тело тряслось от напряжения. Пот выступил на лбу, ручьями потек по вискам, пропитывая подушку. Она пыхтела, ее мычание стало более громким, но все еще заглушалось стонами из-за стены.

Пальцы медленно, мучительно ползли по простыне, цепляясь за ткань, за малейшие неровности. Ногти царапали кожу. Пакет был так близко, но одновременно так невыносимо далеко. Она дышала тяжело, прерывисто, ее сердце стучало как бешеное. В глазах потемнело. Боль. Дикая, разрывающая боль пронзила все ее тело, боль от напряжения, от бессилия.

Наконец, кончики ее дрожащих пальцев коснулись края пакета. Тонкий, шуршащий пластик. Победа. Маленькая, но такая важная победа. Она схватила его, цепляясь изо всех сил, ее пальцы судорожно сжимали край. Она тянула его к себе, медленно, с таким трудом, что казалось, будто она поднимает не легкий пакет, а тонну свинца. Каждый миллиметр был борьбой. Ее мышцы горели. Ее рука дрожала, как лист на ветру.

Пакет наконец-то оказался у нее в руках. Она прижала его к груди, пытаясь собраться. Затем, с остатками сил, она начала поднимать его. Ее цель – надеть его себе на голову, чтобы покончить с этими мучениями.

Медленно. Мучительно. Левая рука, которая должна была быть ее спасением, сама становилась ее мучителем. Она пыталась поднять пакет, чтобы накинуть его на голову. Но мышцы отказывались подчиняться. Она дергала рукой, пытаясь придать ей импульс. Пакет шуршал, но никак не хотел подниматься достаточно высоко. Он скользил, вырывался из ее пальцев.

Ее мычание стало более громким, отчаянным. Она напряглась изо всех сил. Мышцы груди и шеи свело спазмом. Глаза вылезли из орбит от напряжения. Воздух в легких заканчивался. Она чувствовала, как ее тело дрожит от напряжения, а потом, внезапно, словно сломалось что-то внутри, левая рука, ее последняя надежда, бессильно опустилась. Движения стали вялыми, неконтролируемыми. Пакет, потеряв опору, выскользнул из ее ослабевших пальцев.

Он упал. Не на пол, а прямо рядом с ней, на подушку, рядом с ее головой. Легкий, шуршащий, прозрачный. Пакет, который мог бы избавить ее от всех страданий, от всей этой боли, от этого унижения, от этих стонов за стеной. Пакет, который мог бы принести ей покой, теперь лежал рядом, как насмешка. Он был так близко, но она не смогла дотянуться. Не смогла даже это.

Леда лежала, широко открыв глаза, которые уже не видели ничего, кроме этого пакета на подушке. Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с потом. Ее тело было бессильно, ее воля сломлена. Она не могла контролировать ничего – ни свое тело, ни свою жизнь, ни даже свою смерть. Это было абсолютное, всеобъемлющее человеческое бессилие перед болезнью.

Ее рука, та самая левая рука, которая только что боролась изо всех сил, теперь безвольно лежала рядом с пакетом. Дрожь сотрясала все ее тело. В этот момент, Леда Владимировна Найденова, полковник полиции, воин, борец, окончательно пала. Она была раздавлена. Уничтожена. Она закрыла глаза. Тихое мычание, полное отчаяния и боли, вырвалось из ее горла и затерялось в тишине комнаты, заглушенное стонами наслаждения из-за стены.

8

Раннее утро наступило в мертвой тишине. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь шторы, танцевали на пылинках, лениво плывущих в воздухе. В спальне Леды царил полумрак, рассеиваемый лишь тонкими золотыми нитями света. За окном просыпался город, наполняясь привычными звуками – гулом машин, отдаленными голосами, птичьим щебетом. Но здесь, в этой комнате, все было замершим. Не было привычных стонов Леды, ее тихого мычания, ни единого звука, выдающего живое присутствие.

Сиделка, пожилая, усталая женщина по имени Галина Петровна, вошла в спальню, неся поднос с завтраком и стаканом воды. Ее шаги были тихими, привычными, она старалась не тревожить свою подопечную, которая в последнее время спала очень чутко. Галина Петровна давно привыкла к этому образу жизни, к рутине ухода, к запаху лекарств, к тишине, прерываемой лишь редкими звуками.

Она подошла к кровати. Леда лежала на спине, как обычно. Но что-то было не так. Постепенно, медленно, Галина Петровна осознала это. Леда лежала слишком неподвижно. Ее грудь не поднималась в привычном ритме дыхания. Лицо… ее лицо было бледным, но не просто бледным, а восковым. И глаза. Широко открытые, словно она что-то искала, что-то пыталась понять. Пустой взгляд, полный невыразимой, застывшей боли, устремлялся прямо в потолок, к свету, который так безразлично струился из окна.

Медаль. Медаль «За доблесть в службе», которую Леда так бережно прижимала к груди своей левой, еще послушной рукой, теперь была холодной и неподвижной. Пальцы, окоченевшие, крепко стискивали ее, словно пытаясь удержать последний осколок жизни, последний символ своего достоинства.

Галина Петровна замерла. Под подносом с завтраком, в ее руках, дрогнули тарелки. Сердце сжалось. Она не сразу поняла, не сразу приняла. Леда. Ее Ледочка. Сильная. Несгибаемая. Мертва.

Она поставила поднос на тумбочку, его легкий стук прозвучал оглушительно в мертвой тишине. Медленно, с дрожащими руками, Галина Петровна потянулась к лицу Леды. Нежно, осторожно, она провела рукой по ее глазам, закрывая их, избавляя от этого застывшего, бессмысленного взгляда. Веки Леды, такие тяжелые, медленно опустились, и на ее лице, словно исчезло последнее напряжение, наступило болезненное спокойствие.

Галина Петровна отступила от кровати, ее собственные ноги теперь тоже дрожали. Она понимала, что должна делать. Нужно было вызвать скорую. И полицию. Она набрала номер, ее пальцы плохо слушались.

- Скорая помощь? Мне… мне нужна скорая… и полиция. Умер человек… - Ее голос был хриплым, едва слышным.

***

Сирены. Пронзительные, нарастающие звуки, которые нарушили утреннюю тишину улицы, а затем и двора, и подъезда. Красные проблесковые маячки скорой помощи и полицейских машин окрасили стены дома в тревожные цвета. Через несколько минут подъездная дверь распахнулась, и квартира Леды наполнилась незнакомыми людьми, чьи шаги отдавались эхом по паркету.

Первыми вошли двое сотрудников скорой помощи. Молодой фельдшер, лет тридцати, с усталым, но привычно-деловым выражением лица, и его напарница. Они прошли прямо в спальню. Их движения были отточенными, механическими, без лишних эмоций. Такое происходит каждый день.

Фельдшер, невысокий, крепко сбитый мужчина, подошел к кровати. Он окинул взглядом неподвижное тело Леды, ее бледное лицо, ее застывшую позу. Затем достал небольшой фонарик, приподнял веко, проверил реакцию зрачка. Приложил фонендоскоп к груди, затем к запястью.

Он выполнил все необходимые манипуляции с безразличной, клинической эффективностью, словно это был обыденный, рутинный осмотр, ничем не отличающийся от сотен других.

- Время смерти… семь часов тридцать две минуты утра, – произнес он, записывая данные в планшет. Его голос был спокойным, лишенным интонаций, привычным для таких случаев, словно он сообщал прогноз погоды. Для него это было частью работы – зафиксировать факт, заполнить бумаги, двигаться дальше. Ни тени эмоций, ни малейшего намека на сочувствие. Леда Владимировна, полковник, воин, для него была лишь очередной записью в журнале.

Вслед за медиками вошли сотрудники полиции. Среди них были и знакомые лица. Майор Иванов, который работал под началом Леды несколько лет назад, и несколько молодых оперативников, которые знали ее лишь по легендам и уважительным отзывам. Они вошли в спальню, и их шаги стали медленнее, голоса стихли. Словно они внезапно осознали, что вошли не просто в квартиру умершего человека, а в святилище.

Они стояли, молча, их взгляды были прикованы к телу Леды. Их полковника. Ее изнеможденное, высохшее от болезни тело, некогда такое сильное и подтянутое, теперь лежало на кровати, хрупкое, беззащитное. Формально, это было место преступления – или, по крайней мере, место смерти, требующее осмотра. Но в воздухе витала незримая аура уважения. Они видели в ней не просто тело, а символ. Символ силы, долга, непоколебимости, которая теперь угасла.

- Найденова… – прошептал кто-то из молодых.

Майор Иванов подошел ближе, его лицо было серьезным. Он, в отличие от фельдшера, не смог скрыть легкой гримасы боли. Он видел ее в лучшие годы. Он помнил ее стальной голос, ее пронзительный взгляд, ее непреклонность. И теперь видеть ее такой… это было тяжело. Спальня постепенно наполнялась людьми – судмедэксперты, криминалисты. Все говорили еле слышно, приглушенными голосами, словно боясь нарушить последнюю тишину. Шуршание бахил по полу, тихие команды, щелчки фотоаппарата – все это казалось чужеродным в этой интимной, трагической обстановке.

***

Прошло еще какое-то время. Осмотр был закончен. Пришло время увезти тело. Приехала труповозка – специальная машина, предназначенная для перевозки умерших. Двое крепких мужчин в темной форме, с пустыми, равнодушными глазами, вошли в спальню. Их лица были покрыты масками безразличия, выработанными годами работы со смертью. Для них это был просто груз, который нужно доставить из пункта А в пункт Б.

- Давайте, мужики, быстрее. Следующий адрес ждет, – бросил один из них, потирая руки.

Они подошли к кровати. Один из них взял из рук сиделки белое, плотное покрывало, широким жестом расправил его и накрыл тело Леды, словно небрежно пряча ее от мира, от света, от памяти. Медаль, которую она так крепко прижимала, оказалась под покрывалом, скрытая от глаз.

Затем они стали поднимать ее. Это было тяжело. Несмотря на исхудание, тело все равно имело вес, и их движения были немного неуклюжими. Леда, некогда такая легкая и подвижная, теперь стала тяжелой, безжизненной ношей.

- Раз-два… взяли! – скомандовал один из них.

Они попытались приподнять ее, но тело, словно желая остаться в своей последней обители, было непослушным. Вдруг, словно выскользнув из ослабевших рук одного из работников, она соскользнула.

Глухой удар. Тело Леды с грохотом упало на пол, прямо у кровати.

- Да твою мать! - Громко выругался второй работник. – Аккуратнее, бляха муха! Не железо же везешь! - В его голосе не было ни стыда, ни сожаления, только раздражение от неудобства. Это был резкий, грубый, прозаичный выкрик, который звучал диссонансом с торжественной тишиной, в которой до этого разговаривали полицейские.

Галина Петровна, стоявшая в углу, вздрогнула. Полицейские, застывшие в проеме, опустили глаза, смущенные этой грубостью, этой небрежностью.

Мужчины снова кряхтя подхватили тело. На этот раз они крепко держали его, не допуская новых падений. Они понесли ее прочь, через дверной проем, мимо застывших полицейских, мимо Галины Петровны, мимо всех ее воспоминаний.

И никто. Никто, ни один из них, так и не заметил, как в этот момент, когда тело Леды снова поднимали с пола, из ее уже ослабевшей руки, из-под белого покрывала, выпала медаль. Медаль «За доблесть в службе». Она звонко ударилась о паркет и, сделав несколько перекатов, остановилась. Блестящая, холодная, забытая.

Мужчины, не заметившие ничего, вынесли тело Леды из комнаты. И когда один из них, крепкий, с широким затылком, проходя мимо кровати, случайно задел ногой блестящий кругляш, он лишь раздраженно толкнул его под кровать. Медаль, символ всей ее жизни, всех ее побед, всей ее борьбы, скрылась в пыли, под кроватью, в темноте, забытая, ненужная, униженная.

***

Через мгновение квартира опустела. Врачи, полицейские, работники, сиделка – все ушли. Дверь закрылась, и замок щелкнул, возвращая комнате ее прежнюю, теперь уже вечную тишину. Из яркого, заполненного людьми пространства она снова превратилась в свою прежнюю, но уже совсем другую, пустую оболочку.

Исчезли люди, их голоса, их шаги. Исчезли запахи лекарств, напряжение ожидания. Остались лишь старая мебель: массивный шкаф, в котором когда-то хранилось мамино приданное; ковер, на котором Леда в детстве так любила чесаться; диван, на котором Савелий так часто изливал свои упреки. И одинокий мундир, висящий на гвозде напротив кровати. Его медали, его погоны, его безупречная форма – все это было символом жизни, которая только что оборвалась. Теперь это был лишь кусок ткани, висящий на стене, без хозяина, без смысла.

В воздухе витала невидимая пыль. И в этой пыли, в этом одиночестве, в этой опустошенной комнате, не осталось ничего, кроме горького осознания. Что ничто, никакая сила, никакое мужество, никакая преданность, никакая, даже самая безграничная любовь, не может противостоять равнодушию. Равнодушию близких, равнодушию жизни, равнодушию мира, который просто идет дальше, не замечая чужой боли, чужой жертвы, чужого конца. Медаль лежала в пыли под кроватью, невидимая, забытая, словно вся ее жизнь была лишь мимолетным отблеском, который никто не удосужился поднять.

9

Над городом висело серое, низкое небо, предвещающее снегопад. Холодный ветер завывал в щелях старых оконных рам, пробираясь сквозь закрытые створки. Егор, риелтор с двенадцатилетним стажем, зябко поёжился в своём слишком лёгком для такой погоды пальто. Он стоял перед дверью квартиры, которая всего несколько месяцев назад была местом последней битвы и окончательного угасания Леды. В его руках, обтянутых тонкими кожаными перчатками, позвякивала связка ключей. На лице Егора застыла профессиональная, чуть приторная улыбка, а глаза, хоть и прищуренные от холода, излучали неподдельную радость — сейчас он покажет «потрясающий вариант», и сделка, он чувствовал это своим звериным чутьем, вот-вот состоится.

К нему подошла семейная пара. Молодые, лет по тридцать пять, муж и жена, излучающие энергию и надежду. Елена, женщина с живыми, внимательными глазами, была одета в практичный пуховик и высокие, массивные зимние ботинки. Георгий, её муж, широкоплечий, с добродушным лицом, прятал руки в карманах тёплой куртки. Между ними, словно маленький метеорит, носился их сын, Денис, лет пяти. Он был облачён в яркий, синий комбинезон и такие же объемные зимние сапожки, которые казались непомерно большими на его маленьких ножках. Эти сапожки, предназначенные для снежных горок и сугробов, теперь энергично шлёпали по подъездному кафелю. Денис, едва сдерживая любопытство, тянул родителей за руки, предвкушая новую территорию для исследований.

Егор вставил ключ в замок. Старый, знакомый щелчок раздался в тишине. Дверь, что видела столько горя и страданий, теперь распахнулась, впуская в себя новую жизнь.

- Прошу! Прошу, уважаемые покупатели! – голос риелтора прозвучал громче обычного, словно пытаясь заглушить холод и тишину, царившие внутри. – Добро пожаловать! Сразу хочу сказать – это не просто квартира! Это мечта! Сразу видно, что в ней жили люди с хорошим вкусом! И вы не поверите, какая выгодная цена!

Он посторонился, приглашая их войти. Елена и Георгий шагнули через порог, их ботинки глухо стукнули по старому паркету прихожей. Денис, не дожидаясь приглашения, проскочил между ними, его сапожки шлёпали уже по привычному Леде шерстяному ковру, оставляя за собой едва заметные следы грязного снега.

- Ну что ж, начнем нашу экскурсию, – Егор развел руками, словно фокусник, представляющий публике свой лучший трюк. – Сразу скажу – здесь была произведена косметическая… скажем так, реновация! Обстановка, конечно, не новая, но все очень добротное, качественное. Видно, что хозяева люди основательные были. – Он вел их по прихожей, где на стенах остались едва заметные следы от старой вешалки, которую Леда когда-то убрала. Воздух в квартире был застоявшимся, пыльным, но риелтор, с присущим ему мастерством, попытался это скрыть. – И, конечно, никаких посторонних запахов! Только легкий… такой, знаете, приятный аромат дерева, старины, что ли!

Они вошли в гостиную. Комната выглядела пустой и просторной, но для Леды, прикованной к постели, она казалась огромным, непроходимым пространством. На стенах остались лишь бледные прямоугольники от картин, что некогда висели здесь. На паркете – потертости от дивана и кресел, которые она когда-то двигала, чтобы приспособиться к ходункам, а потом и к коляске.

- Посмотрите, какая просторная гостиная! – Егор театрально раскинул руки. – Солнечная сторона, окна выходят на тихий двор! Идеально для семейных посиделок, для приема гостей! Места хватит всем! И детям, конечно!

Денис уже носился по комнате, его сапожки издавали глухой стук. Он скользнул под воображаемым столом, заглянул за невидимую тумбочку, а затем побежал к окну, прижимаясь лицом к холодному стеклу и оставляя на нем отпечаток своего маленького носа.

- А зимой здесь не холодно? - Елена подошла к батарее. – Стены не промерзают? – ее голос был практичным, без эмоциональных всплесков.

- Что вы, Елена! – Егор моментально отреагировал, его улыбка стала еще шире. – Толстые кирпичные стены! Настоящее советское качество! Зимой здесь жара! Батареи топят так, что можно в майке ходить! Прежние хозяева, знаете ли, даже форточки открывали зимой, настолько было тепло! Всегда комфортная температура! А счетчики стоят, так что все прозрачно, никаких переплат!

Георгий тем временем подошел к книжному шкафу, стоявшему в углу, где Леда держала свои юридические книги. Шкаф был пустым. Он постучал по деревянной дверце.

- Мебель добротная. Старая, конечно, но крепкая.

- Именно! – подхватил риелтор. – Настоящий массив! Сейчас такую мебель найти – целая проблема! Можно обновить фасад, и будет как новенький! Зато не ДСП, не прессованная стружка!

Они перешли на кухню. Здесь было чисто, но ощущалось, что помещение давно не использовалось. Над тем местом, где когда-то Леда уронила тарелку с супом, остался едва заметный темный след, который риелтор, конечно же, игнорировал. Кухонный гарнитур, хоть и несовременный, был функциональным.

- Кухня! Сердце квартиры! – Егор хлопнул по столешнице. – Здесь все под рукой! Места хватит для любой хозяйки! И обеденная зона очень уютная, можно собрать всю семью! – Он прошелся вдоль стены, за которой находилась спальня Леды. – И самое главное – стены! Толстые! Шумоизоляция идеальная! Никто никому не мешает!

Елена приоткрыла кран. Вода потекла тонкой струйкой.

- С водой проблем нет?

- Никаких проблем! – Риелтор моментально выдал заготовленный ответ. – Все коммуникации в доме менялись всего пару лет назад! Давление отличное! Вот, видите! Горячая, холодная – все как по часам! – Он сам повернул кран до упора, и вода зажурчала с сильным напором.

Денис в это время забрался на стул, пытаясь достать до верхних полок. Его сапожки шуршали по стулу.

Наконец, они подошли к ванной комнате. Леда, когда еще могла, установила там поручни для облегчения передвижения. Егор, заметив их, поспешно переквалифицировал их в «современный элемент дизайна».

- А вот и ванная! – он распахнул дверь. – Просторная, светлая! И, как видите, здесь уже есть все для вашего комфорта! Вот эти поручни, например, – он постучал по одному из них, – это очень удобно! Можно использовать для сушки полотенец, да и просто, если что, для опоры. Очень продуманно! – Он улыбнулся, словно это было его личное изобретение.

Георгий кивнул, осматривая кафель.

- Чисто, это хорошо.

- Конечно, чисто! Всегда была образцовая чистота! – Риелтор махнул рукой, как будто это было само собой разумеющимся.

Оставалась спальня. Последняя, но самая важная комната. Леда провела в ней свои последние дни, свои последние часы. Егор распахнул дверь. Комната была пустой, огромной, с бледными квадратами на стенах, где когда-то висели картины, и одной лишь особенной деталью – на гвозде напротив кровати, висел мундир. Парадный мундир полковника, с сияющими золотом погонами, пустыми, без медалей. Он висел прямо, словно призрак ушедшей силы, молчаливый свидетель.

- А вот и спальня! – воскликнул Егор, его голос наполнился особым воодушевлением. – Посмотрите, какая светлая! Идеально для спальни взрослых! Места для двуспальной кровати, для шкафа-купе – предостаточно! А вот этот… этот элемент декора, – он махнул рукой на мундир, не придав ему никакого значения, – прежние хозяева оставили. Забыли, наверное. Или просто… как напоминание о чем-то. Мы, конечно, можем его убрать. – И он небрежно снял парадную форму Леды и скомкав, засунул в пакет, который валялся на полу у кровати. Конечно, он не знал, что именно этот пакет был последней надеждой хозяйки.

Елена и Георгий осмотрели комнату. Елена подошла к шкафу из темного, полированного дерева. Шкаф, который Леда с мамой так бережно наполняли, теперь был пуст и безмолвен. Елена открыла дверцы, провела рукой по полкам.

- Шкаф, конечно, старый, но массивный. Хватит места для всех вещей.

- Именно! – согласился риелтор. – Настоящий раритет! Сейчас такие уже не делают. Будет служить вам верой и правдой еще десятки лет!

Георгий подошел к окну, осматривая стены.

- Стены ровные. Теплые?

- Конечно! Всегда были теплыми! Зимой здесь очень комфортно!

Денис, тем временем, уже не обращал внимания на разговоры взрослых. Он был увлечен рисунком ковра. Персидский, с густым, мягким ворсом, он занимал почти весь пол спальни. Денис, в своих больших зимних сапожках, с разбегу плюхнулся на него, ощущая мягкость и легкую колючесть шерстяной нити сквозь подошвы. Он начал водить носком сапога по ворсу, создавая маленькие вихри. Затем его взгляд привлекло темное пространство под кроватью.

Темное, пыльное пространство, куда никто не заглядывал. Его детское любопытство, не отягощенное никакими предрассудками, потянуло его туда. Он лег на живот, засунув руку в темный проем. Пальцы нащупали что-то холодное и твердое. Что-то, что было забыто, спрятано от глаз.

***

Егор тем временем вещал о прекрасных перспективах этого района.

- И, конечно, инфраструктура! Рядом, буквально в двух шагах, детский сад! Школа! – он указал на окно. – Вам даже дорогу переходить не придется! Понимаете? Эта квартира просто предназначена для того, чтобы в ней жила семья с детьми! Все рядом! Поликлиника, магазины, парк! Просто райское место!

Елена и Георгий переглянулись. В их глазах читалось согласие. Все, что сказал риелтор, было правдой – или по крайней мере, звучало убедительно. Квартира, несмотря на легкий налет старомодности, была просторной, уютной и, главное, идеально подходила для их семьи. Цена, о которой говорил Егор действительно была очень выгодной. Может быть, прежний хозяин так торопился? Или ему и правда было все равно?

- Почему прежние хозяева решили продать, кстати? – спросила Елена, возвращаясь к практическим вопросам.

Егор слегка откашлялся. Его улыбка стала чуть более широкой, но и немного натянутой.

- Ну, как вам сказать… Единственный хозяин, Леда Владимировна, – он назвал ее имя, но без всякого уважения, лишь как факт, – она… уехала за границу. Да. На ПМЖ. Решила, что эта квартира ей уже не нужна. Оставила доверенность на своего брата, Савелия Владимировича. У нее детей нет, сами понимаете. Ну и возраст… В общем, решила все здесь продать, чтобы не обременять себя. И поэтому готова была на очень выгодную цену. Если бы мне, например, сейчас нужна была квартира, я бы, не раздумывая, взял! Честное слово! Просто… мне сейчас не нужно. - Он развел руками, изображая досаду от того, что не может воспользоваться такой «выгодной возможностью».

Ложь легко слетала с его губ, отполированная многолетней практикой. «Детей нет, сами понимаете. Возраст». Эти слова, произнесенные с таким равнодушием, были насмешкой над всей трагедией Леды.

Елена и Георгий переглянулись. История звучала правдоподобно. Пожилая женщина, уехавшая за границу, не обремененная семьей, продает квартиру по выгодной цене. Идеальный сценарий.

- Нас все устраивает, – произнес Георгий, кивнув Елене.

- Да, мы берем, – подтвердила Елена, ее глаза загорелись предвкушением нового дома.

Егор расплылся в настоящей, неподдельной улыбке. Он достал из своей папки договор купли-продажи и лист с реквизитами.

- Прекрасно! Прекрасно! Уверен, вы не пожалеете! Это лучшая квартира для семьи в этом районе!

Они вернулись на кухню. На том самом кухонном столе, где Леда, дрожащими руками, пыталась удержать тарелку с супом, где она услышала самые страшные слова от своего мужа, теперь расстелили договор. Ручки скользили по бумаге. Елена и Георгий поставили свои подписи. Затем мужчина достал пачку купюр – залог. Хруст денег прозвучал в тишине комнаты, как аккорд победы.

- Вот и все! – Егор сиял. – Поздравляю вас с покупкой! Теперь это ваш дом!

Семья, возбужденная, счастливая, вышла из квартиры. Риелтор шел за ними, потирая руки, уже подсчитывая свою комиссию. Дверь захлопнулась за ними, оставляя квартиру пустой, наполненной лишь призраками прошлых жизней и предвкушением новых.