Что, если бы стены могли говорить?

В тот же день она заказала ходунки. Металлический каркас, четыре колеса и две ручки – этот предмет, призванный помочь, стал для нее символом наступающего бессилия. Первое время было неловко, унизительно. Она, полковник полиции, которая вела за собой спецназ, теперь опиралась на эту неуклюжую конструкцию. Каждый поход в ванную, на кухню – это была целая экспедиция, требующая колоссальных усилий и сосредоточенности. Она часто спотыкалась, задевала мебель, и ее квартира, которую она так тщательно обустроила, казалась ей теперь огромным, неподъемным пространством. С каждым таким моментом, с каждым новым ограничением, надежда, которая еще теплилась в ее душе, угасала.

Савелий, как и обещал, исчез на несколько дней после их разговора. А потом начал наведываться. Его визиты были непредсказуемыми и, как правило, несли в себе лишь одно – его собственное эгоцентричное присутствие. Он не звонил заранее. Просто приходил. Ключ проворачивался в замке, и он вваливался в квартиру, словно проверяя, не умерла ли она еще, не освободилась ли квартира для его единоличного пользования. Он никогда не спрашивал, как она себя чувствует, не предлагал помощи. Его глаза скользили по ней, по ходункам, по ее изменившейся походке, но в них не было ни сочувствия, ни тревоги. Только холодное любопытство и, возможно, нетерпение.

И вот, в один из таких дней, Савелий снова появился в дверях. Леда, превозмогая слабость в ногах, передвигалась по гостиной с помощью ходунков, пытаясь достать книгу из нижнего шкафа. Каждый наклон был испытанием.

- Ну что, полковник? Все ползаешь? – произнес он с привычной усмешкой, входя в комнату. Он не стал снимать куртку, словно собираясь уйти в любой момент. Его взгляд скользнул по ходункам, по ее напряженному лицу.

Леда выпрямилась, опираясь на раму ходунков. Ее волосы, еще сильнее тронутые проседью, были убраны в строгий пучок, но несколько прядей выбились, придавая ее образу какую-то болезненную хрупкость. В ее синих глазах читалась усталость, но при этом просматривалась непоколебимая стойкость.

- Здравствуй, Савелий. Заходи. Как твои дела? – ее голос звучал ровно, без упрека. Она всегда старалась не показывать ему свою боль, не давать повода для новых издевательств.

Он прошел в комнату, даже не закрыв за собой дверь. Его лицо светилось какой-то самодовольной, ехидной радостью. Он вальяжно опустился на диван, раскинув руки.

- Дела? Дела у меня, знаешь ли, отлично! Просто великолепно! – он расплылся в самодовольной улыбке. – Я ведь говорил тебе, что я гений! Меня не понимали на прежних местах, потому что там сидели бездари, которые боялись, что я их затмлю! А я нашел свое место! Я устроился аналитиком в крупную инвестиционную компанию! Ты понимаешь, Леда? Крупную! Меня там ценят! Мои идеи – на вес золота! Мне платят такие деньги, ты себе даже не представляешь! Огромные! А главное – уважают! Мой мозг, Леда, мой аналитический склад ума! Никто не может сравниться! Вот это – настоящая работа, а не твои эти… догонялки с барыгами. Мне бы твои возможности – я бы весь мир перевернул!

Он рассуждал, какой он гениальный, как его недооценивали, как теперь он, наконец-то, получил признание. Его глаза горели каким-то маниакальным блеском, когда он говорил о своих успехах, о деньгах, о своей «гениальности». В его словах не было ни тени скромности, только безмерная гордыня и желание унизить ее, которая, по его мнению, не могла понять масштаба его «таланта».

Леда слушала его, ее лицо было спокойным, но внутри все сжималось от боли. Он был так сосредоточен на себе, так упивался своей ничтожной победой, что даже не заметил ее состояния, ее ходунков, ее бледности. Но, удивительно, в глубине души, она чувствовала… искреннюю радость. Радость за него. За то, что он, наконец, нашел что-то, что его радует. Она, Леда, которая видела его насквозь, знала всю его мелочность, его трусость, его эгоизм – все равно хотела, чтобы он был счастлив. Она была искренна в своих словах, когда, превозмогая внутреннюю горечь, произнесла:

- Савелий, это… это замечательно! Я так рада за тебя! Я всегда знала, что ты талантлив, что ты найдешь свое место. Очень рада, что тебя наконец-то оценили по достоинству. Ты заслуживаешь этого. – Ее голос был мягким, почти материнским. Она радовалась за того, кто, по сути, не достоин был ее радости, ее сочувствия, ее любви.

Он лишь фыркнул, словно ее похвала была само собой разумеющейся.

- Ну, конечно. А то что, я вечно должен на твоей шее сидеть, да? Я не такой. – Он сменил тему, начав рассказывать о каком-то новом проекте на работе, о сложностях, которые он, конечно же, блестяще преодолел.

Леда стояла, опираясь на ходунки, слушая его монолог, когда внезапно, без малейшего предупреждения, она почувствовала тепло между ног. Затем – влажность. А потом, словно горячий поток, что-то потекло вниз по ее ногам, по брюкам, оставляя мокрый след на паркете. Мочевой пузырь, предательски и необратимо, подвел ее.

Она застыла. Время словно остановилось. Стыд. Жгучий, обжигающий стыд, такой, который она не испытывала никогда в своей жизни, захлестнул ее с головой. Она, полковник полиции, которая всегда была образцом дисциплины и самообладания, теперь стояла посреди гостиной, мокрая, беспомощная, униженная.

Савелий, прервавший свой монолог, вдруг умолк. Он уставился на мокрое пятно на полу, затем поднял взгляд на ее мокрые брюки, и его лицо исказилось. Это была не просто гримаса отвращения, а настоящая, животная брезгливость, смешанная с яростью.

- Что это?! – закричал он, его голос был пронзительным, словно нож. Он вскочил с дивана, отпрянув от нее, словно она была прокаженной. – Что это?! Ты что, обмочилась?! Как животное?! Ты совсем уже?! Леда! Что это?!

Он начал метаться по комнате, его голос повышался до визга.

- Да ты посмотри на себя! Ты как животное! Не можешь себя сдерживать! Это что, теперь так будет?! Каждый день?! Я не могу в этом жить! Это не жизнь! Это кошмар! Да лучше бы ты уже ушла! Ушла в этот… в дом-инвалидов! Среди таких же, как ты! Там бы и дожидалась своей смерти! А сейчас ты что делаешь?! Ты мочой заливаешь полы! Полы! Мои полы! Неужели ты не подумала?! А как я после твоей смерти жить в этой квартире буду?! Ведь это каких денег ремонт стоит! Это же надо людей нанимать, все отмывать, менять! Вот ты только о себе и думаешь! Только о себе! И больше ни о ком!

Он кричал, его лицо было перекошено от отвращения и ненависти. В его глазах не было ни капли сострадания, только лютая злоба и страх за собственный комфорт. Он даже не посмотрел на нее, на ее бледное, искаженное стыдом лицо, на ее дрожащие руки, на те самые ходунки, которые стали ее опорой. Его беспокоили только испорченные полы, будущий ремонт, его собственные неудобства. Это была его мелкая, ничтожная душонка, которая в очередной раз показала себя во всей своей мерзости. Он был готов унизить ее до предела, лишь бы снять с себя любую ответственность, любую необходимость проявлять сочувствие.

Леда стояла, вся дрожа, в мокрой одежде. Она не могла произнести ни слова. Стыд и боль были настолько сильны, что, казалось, ее легкие не могли набрать воздуха. Она просто смотрела на него, на этого человека, которого любила 20 лет, и видела в нем не просто эгоиста, а чудовище. Последние ниточки надежды, последние капли любви, которые еще теплились в ее душе, порвались. Она почувствовала себя опустошенной, преданной, раздавленной.

Савелий продолжал что-то кричать, но Леда уже не слышала его слов. Ее мир сузился до этого унизительного момента, до этого мокрого пятна на полу, до этой невыносимой, жгучей боли в душе.

***

После этого приступа Леда уже не могла передвигаться с помощью ходунков. Болезнь отняла у нее и эту способность. Ее ноги стали совсем слабыми, отказывались держать тело. Она пересела в инвалидную коляску. Этот переход был еще одним ударом, еще одной ступенькой вниз по лестнице бессилия. Но, удивительно, как только она села в коляску, словно по волшебству, на какое-то мгновение болезнь остановилась. Периоды обострений стали реже, симптомы отступили, хоть и не полностью. Правая рука, хотя и не восстановилась, однако, стала чуть более послушной, позволяя ей делать простые движения. Возможно, это была та самая «ремиссия», о которой говорил врач.

Этот короткий период относительной стабильности дал Леде новый импульс. Она, всегда деятельная, не могла сидеть сложа руки. Осознание того, что ее профессиональная карьера, вероятно, закончена, было тяжелым, но она нашла новое призвание. Она начала вести блог о своем заболевании. Рассказывала о своих переживаниях, о сложностях, с которыми сталкивается каждый пациент с РС, о маленьких победах и больших разочарованиях. Делилась советами по адаптации квартиры, по упражнениям, по поиску поддержки. Ее слова, написанные простым, но искренним языком, находили отклик у тысяч людей, столкнувшихся с тем же недугом.

Вскоре ее блог превратился в целое сообщество. Люди делились своими историями, мыслями, рецептами здоровья, поддерживали друг друга. Леда, которая еще недавно чувствовала себя одинокой, вдруг оказалась центром огромной сети поддержки. Она чувствовала себя нужной, полезной, и это давало ей силы. Она отвечала на сообщения, модерировала обсуждения, организовывала онлайн-встречи. В этом виртуальном мире она снова обрела свою силу, свою цель. Ее разум оставался острым, ее воля – непоколебимой.

Но, как и предупреждал врач, ремиссия была обманчива. Следующий приступ был самым жестоким. Он пришел внезапно, словно сокрушительный удар. Сначала онемела левая сторона тела, затем слабость охватила все конечности, и вот Леда оказалась прикована к кровати. Она больше не могла сидеть в коляске, не могла самостоятельно передвигаться. Ее мир сузился до размеров ее спальни, до вида из окна. Уход за ней теперь осуществляла сиделка, которую она наняла на свои сбережения. Савелий, после той унизительной сцены, окончательно исчез из ее жизни. Он больше не появлялся, не звонил. Леда не держала на него зла, лишь холодное, опустошающее равнодушие. Он выбрал свой путь, она – свой.

Однажды днем, когда Леда лежала в кровати, уставившись в потолок, дверь ее спальни тихонько отворилась. Вошли Анна Морозова и Сергей Кольцов. Они были в гражданской одежде, в руках держали пакет. Увидев их, Леда почувствовала прилив смешанных чувств. Радость от их прихода и неловкость. Ей было невыносимо, что кто-то, особенно ее коллеги, видят ее такой – слабой, беспомощной, прикованной к постели. Она, всегда сильная, привыкла быть той, кто помогает, а не той, кому нужна помощь.

- Леда Владимировна! Как вы себя чувствуете? – голос Анны был нежным, полным искренней заботы. Сергей, как всегда, был серьезен, но его глаза сияли теплом. Он поставил пакет на тумбочку у кровати – в нем были фрукты, соки, какая-то выпечка.

- Анна… Сергей… – голос Леды был слабым, но она старалась говорить четко. Ей было трудно.

Они присели на стулья рядом с кроватью. Анна протянула руку и нежно погладила Леду по здоровой, левой руке.

- Мы очень переживаем за вас. Как вы справляетесь?

- Справляюсь. – Леда попыталась улыбнуться. – А вы? Что у вас нового?

И тут Анна и Сергей переглянулись. На их лицах появились улыбки.

- У нас… есть новости, Леда Владимировна, – начал Сергей, его голос был непривычно мягким, с нотками волнения. – Мы… мы решили пожениться.

Леда почувствовала, как тепло разливается по ее груди.

- Как… как это замечательно! Я так рада за вас! Вы… вы такая прекрасная пара.

Анна покраснела, ее рука легла на округлившийся живот. Леда заметила это.

- И это не все, Леда Владимировна, – добавила Анна, ее глаза светились от счастья. – Я… я на четвертом месяце. У нас будет девочка.

Слова Анны были как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи ее болезни. Девочка. Маленькая, новая жизнь. Леда, которая так мечтала о ребенке, которая отказалась от материнства ради несчастной любви, почувствовала, как слезы, на этот раз слезы чистой, невыразимой радости, хлынули из ее глаз. Они текли по ее щекам, горячие, обжигающие, но не от боли, а от счастья.

- И… – продолжил Сергей, его голос дрогнул, – и мы… мы хотим назвать ее в вашу честь, Леда Владимировна. Мы решили, что ее будут звать Леда. Потому что… потому что вы для нас настоящий пример. Пример борца. Воина. Вы такая сильная. Мы хотим, чтобы наша дочь была такой же.

Эти слова были последней каплей. Леда больше не могла сдерживаться. Она рыдала. Беззвучно, но так, что ее плечи сотрясались. Это было самое драгоценное, что она могла услышать. Ее жизнь, ее борьба – не напрасны. Она стала примером. Ее имя, ее сила будут жить в новой жизни.

Она потянулась своей левой, еще послушной рукой, к ним обоим. Анна и Сергей тут же подали ей свои руки. Леда, сквозь слезы, крепко, изо всех сил, сжала их ладони, передавая им свое благословение, свою невысказанную надежду, свою нежность. Этот жест, словно молчаливая клятва, связывал их всех.

- Леда Владимировна, – прошептала Анна, наклонившись к ней, – мы вас никогда не забудем. Вы наша героиня.

Сергей, смахнув невольную слезу, кивнул.

- Вы для нас – всё. И не только для нас. Для всего нашего отдела.

Леда, все еще плача, посмотрела на Сергея. Она вспомнила свой мундир, висевший в шкафу, медали, грамоту. Свои достижения, которые теперь были лишь воспоминаниями. И вдруг, в ее глазах блеснула искра той старой, полковничьей решимости.

- Сергей… – произнесла она, голос ее был хриплым от слез. – Будь добр… достань… мой мундир. Тот, парадный. И… и все медали. И погоны… надень их на него. И… и повесь… на гвоздь. Вон там… перед кроватью. – Она кивнула головой в сторону пустой стены напротив ее постели. – Чтобы я… я могла видеть. Все… все, чего я достигла… за свою жизнь.

Сергей, не задавая вопросов, встал. Он подошел к шкафу, нашел мундир. Анна помогла ему. Они бережно, с почтительной нежностью, прикололи к нему все медали – «За доблесть в службе», другие ведомственные награды, знаки отличия. Прикрепили погоны с полковничьими звездами. Затем Сергей взял молоток и гвоздь, прибил его к стене, прямо напротив кровати Леды, чтобы она могла видеть его, лежа. И повесил на него мундир.

Парадный китель висел на стене, строгий, безупречный, сияющий медалями и золотом погон. Это был ее образ, ее сущность, ее жизнь. Леда лежала, глядя на него, и слезы, которые она так долго сдерживала, теперь текли по ее лицу без остановок, без контроля. Это были слезы боли и гордости, отчаяния и благодарности. Слезы за потерянное будущее и за найденное настоящее, за разбитую любовь и за крепкую, неподдельную привязанность ее учеников.

Анна и Сергей еще немного посидели, тихо разговаривая с ней, но Леда уже почти не отвечала. Ее взгляд был прикован к мундиру. Наконец, они попрощались, поцеловали ее в лоб, пообещав прийти завтра.

Ночь наступила незаметно. Леда лежала, глядя на свой мундир, освещенный бледным светом луны из окна. Ее мысли путались, но образ мундира, воплощения ее жизни, оставался четким. Она плакала, пока слезы не иссякли, пока не почувствовала полное изнеможение.

Утро. Первые лучи солнца едва коснулись стен комнаты. Леда открыла глаза. Ее взгляд сразу же упал на мундир, висящий, напротив. Он сиял в утреннем свете. Она почувствовала привычную слабость в теле, но сегодня было что-то новое. Она попыталась сказать что-то, позвать сиделку, но из ее горла вырвалось лишь низкое, нечленораздельное мычание. Словно кто-то перерезал невидимую нить, связывающую ее мозг с голосовыми связками. Речь. Она отнялась. Леда Владимировна Найденова, полковник полиции, воин, борец, теперь могла лишь мычать. Ее последняя линия обороны пала. Но ее глаза, эти глубокие, синие глаза, все еще смотрели на мундир – символ ее побед, которые оставались с ней, даже когда ее тело отказывало.

7

Леда лежала в своей спальне. Мир сузился до размеров этой комнаты, ставшей ее тюремной камерой. Тело, некогда сильное и послушное, теперь было неподъемной, чужой ношей. Правая рука безжизненно лежала на одеяле, левая, еще сохранявшая остатки подвижности, едва слушалась. Речь, ее стальной, командный голос полковника, превратился в нечленораздельные, гортанные звуки – тихое, отчаянное мычание, которое никто, кроме сиделки, уже и не пытался разобрать.

Она скользила взглядом по стенам, по потолку, по каждому предмету, что наполнял эту комнату. Бежевые обои с ненавязчивым цветочным узором, потолок, украшенный скромной лепниной, углы, где скапливалась еле заметная пыль. Эти стены, видевшие столько всего, теперь казались немыми свидетелями ее угасающей жизни. Она знала каждый сантиметр этой комнаты, каждый изгиб плинтуса, каждую трещинку на штукатурке. Это была не просто спальня – это был архив ее воспоминаний, место, где каждый предмет хранил свою историю, свою боль и свою радость.

Взгляд Леды остановился на огромном, массивном шкафу из темного, полированного дерева, который занимал почти всю стену вдоль кровати. Он был старым, еще из советской мебели, но до сих пор стоял прочно и надежно. Она вспомнила, как радовались с мамой, когда его купили. Это было давно, в ее детстве, когда Леда была еще маленькой девочкой с тонкими косичками. Мама так гордилась этой покупкой – большой, вместительный, «на века». Они вместе раскладывали по полкам вещи, аккуратно складывали белье, вешали на плечики платья. И мамино приданное – белоснежные кружевные скатерти, расшитые полотенца, тонкие батистовые простыни – все это бережно укладывалось в самый нижний ящик, пахнущий лавандой и надеждой на будущее. Тогда, в той маленькой Леде, уже жила эта тяга к порядку, к аккуратности, которую она пронесла через всю свою жизнь.

Ее глаза опустились на пол, на огромный, тяжелый ковер, который укрывал почти всю комнату. Настоящий персидский ковер. Папа принес его однажды, когда Леде было лет десять. Это было целое событие. Он пах пылью дорог и экзотическими специями, и его рисунок – сложные узоры, переплетающиеся нити – казался бесконечным лабиринтом. Ковер был таким мягким, когда ее пальцы погружались в его ворс, и одновременно таким колючим. Леда вспоминала, как она, маленькая, непоседливая, с голыми ногами приседала на него, и тут же начинала чесаться от обжигающей шерстяной нитки. От этих воспоминаний в глазах защипало. Сейчас она могла лишь смотреть на него, чувствуя его мягкость лишь фантомно, в своей памяти.

А потом… Потом пришел Савелий. Эта спальня, эти стены, этот шкаф и ковер – все это видело ее счастье. Она вспомнила тот день, когда в этой самой комнате, перед этим самым зеркалом, на нее надевали свадебное платье. Белое, воздушное, оно окутывало ее, как облако. Мама, смахнув слезу, поправляла фату. Леда стояла, вся сияя, с широко открытыми глазами, полными счастья и предвкушения. Как же она радовалась, что выходит замуж за самого лучшего мужчину в ее жизни, за Савелия. Она верила в его гениальность, в его талант. Она видела его силу, его страсть, его неукротимый нрав, которые тогда казались ей признаком исключительности. Как же она его любила. Как же она была счастлива. Эти стены, казалось, впитали в себя ее тогдашний смех, ее шепот любви, ее надежды на безграничное совместное будущее.

Они вместе жили с Савелием в этой комнате. Здесь они смеялись, ссорились, мирились. Здесь была их крепость, их уютный мир. Эта квартира видела так много счастья, так много нежности, так много сокровенных моментов. И сколько боли она познала здесь же, в этой квартире, в этих самых стенах. Стены, которые, казалось, все слышали, все видели, но были немы. Они стали ее тюремной клеткой, местом, где ее душа постепенно угасала. Годы его упреков, его презрения, его холодности – все это впитывалось в эти стены, делая их немыми свидетелями ее страданий. Она не могла говорить о своих проблемах, о своей боли. Она не желала открывать свою душу тому, кто стал главным источником ее мучений.

Речь у Леды так и не восстановилась. Ей было трудно говорить. Она с трудом могла произнести какие-то слова, которые отдаленно напоминали ту четкую, стальную речь, которой она владела ранее. Теперь это были лишь обрывки звуков, гортанные, нечленораздельные стоны и мычание. Стальной голос полковника превратился в этот жалкий, бессильный лепет.

Взгляд Леды снова уставился на ее мундир, висящий на стене напротив кровати. Он был такой же строгий, безупречный, сияющий медалями и золотыми погонами. Символ ее бывшей силы, ее славы, ее побед. Единственное, что у нее осталось от той, прошлой жизни. Она посмотрела на медаль «За доблесть в службе», которая так величественно блестела в свете дня.

С трудом, с помощью мычания и жестов, она объяснила сиделке, что хочет. Уже не молодая женщина, которая ухаживала за ней, понимала ее почти без слов. Она подошла к мундиру, бережно сняла медаль.

- Эту? – спросила сиделка, показывая на «За доблесть в службе».

Леда моргнула в знак согласия.

Сиделка взяла ее правую, почти парализованную руку. Рука была холодной, вялой. Сиделка с трудом разжала ее скрюченные пальцы и вложила в ладонь Леды тяжелую, прохладную медаль. Служебные заслуги. Это было все, что у нее осталось. Металл холодил ладонь, его вес был ощутим. Леда сжала медаль, насколько могла, левой рукой помогая правой, чтобы удержать ее. Это было все. Ее жизнь, ее призвание, ее достоинство – все умещалось в этом куске металла.

***

Ночь. Тишина квартиры была оглушающей. Леда спала беспокойно, ее тело ныло, а мысли, как всегда, не давали покоя. Она проснулась от едва слышимого щелчка дверного замка. Савелий. Он вернулся. Ее сердце, уже не способное на сильные эмоциональные всплески, лишь устало сжалось.

Затем она услышала шаги. Неожиданно громкие, непривычные. И еще одни шаги – легкие, женские. Шёпот. Неразборчивый, но явно женский голос. Савелий пришел не один.

Дверь в их спальню, где лежала Леда, была приоткрыта. Из коридора донесся звонкий, вальяжный женский голос, полный какой-то вульгарной распущенности.

- Ну что, Саввушка? А где твоя ментовка жена? Она еще не сдохла, нет? – Голос был слишком громким, слишком наглым.

Леда почувствовала, как по ее телу пробежал холодок. «Ментовка жена». «Еще не сдохла». Смерть. Они говорят о ее смерти. Прямо в ее доме.

Савелий ответил, его голос был нетерпеливым, слегка раздраженным, но в нем не было и тени протеста, защиты или стыда.

- Да скорей бы уже, Светочка, сил нет терпеть эту животину. Сколько можно? Она же как труп уже, только воздух зря переводит. И денег на нее сколько уходит…

«Животина». «Труп». Эти слова, брошенные человеком, который был ее мужем, тем, кого она любила больше жизни, пронзили ее, словно кинжалы. Она лежала, прикованная к кровати, беспомощная, и слушала, как он, ее Саввочка, произносит эти чудовищные, унизительные слова.

Затем она услышала смех. Женский, звонкий, и Савелия, который подхватил его. Шуршание одежды. Стоны. Шёпот. Все звуки доносились из гостиной, из комнаты, где еще несколько месяцев назад она стояла, выслушивая его упреки, а потом молча убирала разбитую тарелку. Теперь там, за тонкой стеной, ее любимый Савелий занимался любовью с какой-то женщиной.

Леда слышала все. Каждый стон наслаждения, каждый шепот желания. Она слышала, как он произносил слова любви и страсти, слова, которые он никогда, никогда не шептал ей. Он делал с этой женщиной то, что никогда не делал с Ледой. Ни нежности, ни ласки, ни жарких слов. Только его вечные упреки, холодность, презрение. И вот теперь, когда она была прикована к постели, неспособная двигаться, говорить, он привел в их дом чужую женщину, чтобы унизить ее, доказать свое превосходство, насладиться ее страданием.

Ее тело тряслось. Не от холода, а от ярости, от бессилия, от невыносимой, жгучей боли в груди. Она пыталась кричать. Пыталась дотянуться левой рукой до стены, чтобы стучать по ней, чтобы он услышал, чтобы он убирался из ее квартиры, чтобы он знал, какой он подонок. Но сил у нее не было. Левая рука, хотя и была относительно послушной, не могла нанести достаточно сильный удар, чтобы пробить стену их наслаждения. Тихое, гортанное мычание, жалкий, бессильный стон вырывался из ее рта.

Она с широко открытыми глазами, которые горели безумным огнем отчаяния, делала все усилия, чтобы быть услышанной. Ее взгляд был прикован к стене, разделяющей их. Она пыталась пробить ее взглядом, мыслью, своей волей. Но стоны за стеной, стоны наслаждения Савелия, его низкий, страстный голос, заглушали все. Они заглушали ее, заглушали ее боль, ее крик, ее существование. Она была невидима. Неслышима. Опустошена.

В этот момент, когда весь ее мир рухнул, когда даже самое святое – ее дом, ее кровать – было осквернено, в ее сознании мелькнула одна мысль. Мысль, которая, как ей казалось, была единственным выходом. Смерть. Избавление от этих мучений, от этого унижения, от этой невыносимой, безграничной боли.

Ее взгляд, сумасшедший от отчаяния, метнулся к тумбочке рядом с кроватью. Там, среди лекарств и бутылочки воды, лежал пакет. Тот самый пакет, в котором Сергей и Анна принесли ей гостинцы – апельсины, гранатовый сок, выпечку. Пакет, символ их нежности, их заботы, их искренней любви. Теперь он должен был стать ее последним спасением.