Секретная глушь

– Пока молчит, Егор Васильевич.

– Вот и хорошо, что молчит, – вздохнул председатель. – Вот, ей-богу, Максимыч, дай мне берданку – лично бы пристрелил эту сволочь, и плевать, что закон нарушаю…

– Вам нельзя, Егор Васильевич, – усмехнулся Глеб. – Вся деревня на вас равняться должна. Вы у нас в одном флаконе – и партийная, и законодательная, и исполнительная власть. Вот если бы вы еще и судебной властью были…

– Не умничай, – поморщился Карпов. – Я же тебе так говорю, образно. Понятно, что все должно быть по суду. Оперуполномоченные из Погребного не приезжали?

– А должны были? – удивился Глеб.

– Конечно, – раздраженно скривился председатель. – Я им в восемь утра звонил, рассказал, что произошло. Санитарная машина должна подъехать, Анастасию до морга доставить – не здесь же ей лежать. Ваньку в тюрягу увезти надо, провести эти самые… – Председатель наморщил лоб.

– Оперативно-следственные действия, – подсказал Глеб.

– Эти самые, – кивнул Карпов. – Не разгонятся, это ясно, но ведь когда-то должны подъехать? – Он посмотрел на наручные часы и вздохнул: – Ладно, подождем еще, пойду я… – Он с кряхтением поднялся, двинулся к выходу, но чуть притормозил, проходя мимо стола, и спросил: – Пирожок еще возьму?

– Сделайте милость.

– Вот спасибочки, – обрадовался председатель и быстро прибрал пирожок. У выхода снова остановился, задумчиво обозрел нехитрый интерьер и сказал: – Я к тебе, пожалуй, Клавдию подгоню – ну, секретаршу мою, – пусть поможет в шкафах убраться. А то не по чину тебе, лейтенант, эту пыль килограммами глотать.

– Может, не надо, Егор Васильевич? – взмолился Глеб.

– Надо, товарищ Соснин, надо, – ухмыльнулся председатель и вышел за дверь.

Деревня жила своей непростой мирной жизнью. Посетителей – тех, кому реально требовалась помощь милиции, пока не было. До обеда можно было посидеть в кабинете, потом отправиться на обход вверенной территории. Соснин смотрел на обтрепанную физическую карту, прибитую к стене. Ей было черт знает сколько лет, но что могло измениться в этом медвежьем углу? Здесь и через двести лет ничего не изменится. Карта отображала не весь район, только его западную часть, окрашенную в зеленый цвет – лесов здесь полно, а еще небольшие повышения местности, голые поля, до которых пока не дошли руки сельских тружеников. В левой нижней части карты – деревня Шамары, где он имел честь жить и работать. Чуть южнее и восточнее – еще две деревушки – Гурьевка и Быстровка, ничем не лучше этой – такая же глушь и разруха. На востоке, в двенадцати верстах, райцентр – крупное село Погребное, где есть все, что душе угодно: магазины, райком партии, приличные дома, парки и даже небольшой стадион. Практически центр мироздания – целых десять тысяч населения. Районная больница с моргом, районный отдел милиции, школы, детские сады. Довольно протяженная обжитая территория – вездесущий частный сектор. Других населенных пунктов карта не включала. Повсюду все те же леса, кое-где прорезаемые проселками. В трех верстах к северу от Шамар – так называемое Мараканское урочище – местность со сложным рельефом, сложной флорой и холодным отношением к ней местных жителей. Что в этой местности необычного, Глеб не видел, слышал только пересуды сельчан, но лично его подобные темы не интересовали. Ограниченная скалами территория примерно в пару квадратных километров, естественная природная чаша с собственным климатом, с собственной растительностью, отличающейся от обычной. У урочища дурная слава – что-то связанное с мистикой, суевериями, с традиционными народными страхами. Якобы в урочище пропадали и гибли люди, якобы в этой чаше царит атмосфера ужаса, людей преследует паника, галлюцинации. Да еще и немцы в период оккупации чем-то там занимались – то ли исследовали, то ли добывали, развели секретность, – а когда вышел срок, все взорвали и ушли. Местные туда не ходят. Зачем? Разве что развеяться от тяжелой деревенской жизни, обзавестись свежими впечатлениями…

Честно говоря, не тянуло. В мистику Глеб не верил, к фантастическим историям относился иронично. А если что-то не понимал, то не было у него такой привычки – лоб разбить, а докопаться до сути вещей…

Что он вообще тут делал? Как так вышло, что судьба занесла его в это гиблое место, где нет ни просвета, ни хоть малых перспектив? Родителей он не помнил, считалось, что они погибли в Гражданскую войну, оказавшись где-то под Уфой между красными и белыми. Семилетнего мальчишку сдали в детдом в Екатеринбурге, который впоследствии стал Свердловском. Свою ли он носил фамилию? Имел ли тот же возраст, что значился в его документах? Сейчас бы это никто не подсказал – раньше-то не могли. Человек без прошлого, без роду-племени, но какое это, по большому счету, имело значение? Иногда он терзался ночами, шатался из угла в угол, но, в принципе, на жизнь эти блуждания не влияли. Ведь он вырос в стране победившей пролетарской революции и ничуть не сомневался в верности выбранного курса. Удивлялся, как и все – чего ждут остальные страны? Даже дураку понятно, что весь мир придет к победе коммунистического труда, и воцарится новая эра светлых годов…

Однажды Глеб подумал: может, и к лучшему, что не знает своих родителей? А вдруг они были за белых? Как пережить такой позор? С 30-го по 33-й отслужил в РККА на Дальнем Востоке, поступил в Уральский технический институт на специальность «машиностроение». Спустя три года признался себе, к собственному стыду, что это беспросветная тоска и кем он точно не хочет быть – так это инженером-машиностроителем. Он переехал в Ленинград, где бывший сослуживец дешево сдавал квартиру, пошел работать в рабоче-крестьянскую милицию. Окончил соответствующую милицейскую школу. Оперуполномоченным стал в 1937 году, через пару лет возглавил опергруппу. Многое тогда случалось. Три года в институте пошли на пользу. Дело не в знаниях, а в том, что учили думать. Дважды ловил бандитские пули, но не фатально – медицина излечивала. Участвовал в раскрытии сложных и запутанных дел. Зачем-то женился – но это точно не от избытка ума. Через год развелся – и вздохнул с облегчением. Детей, слава богу, аист не принес. Он видел, как органы забирают ни в чем не повинных людей, и искренне недоумевал: за что? Может, он чего-то не знал об этих людях? Самого эта участь миновала, хотя людей вырывали даже из его коллектива.

А вскоре началась война. Северо-Западный фронт, командир роты полковой разведки, дальние и ближние рейды по тылам противника, безжалостная и беспощадная разведка боем… Случалось всякое: горел, тонул, полгода сидел в окружении в лесах Ленинградской области, кочевал с партизанами из одного уголка в другой – там и обрел навыки и повадки следопыта. Потом две недели в застенках Особого отдела – пока не выяснили, что никакой он не шпион и не диверсант. Однажды так «удачно» спрыгнул с парашютом, что стропы распутались лишь у самой земли. Уже простился с этим миром, падал и думал: а есть ли что-то после смерти? Так и не выяснил, пришлось воевать дальше. На дембель ушел раньше срока – бомба взорвалась за кирпичной стенкой, он попал под завал, а потом два месяца ничего не слышал. Трудно воевать с сурдопереводчиком…

Слух вернулся в мае 1945-го, когда уже и не надо было. Ленинград, родная милиция, старший оперуполномоченный Василеостровского райотдела… В ноябре брали крупного вора, связанного со службами тыла военного ведомства. Соснин лично разрабатывал операцию. Лично за все и ответил, когда прошел точку невозврата, и оказалось, что влез в операцию, проводимую «старшими товарищами» с Литейного проспекта. Вся их разработка разлетелась как карточный домик. А его предупредили? Последствия были ужасны. Дошло до высшего начальства. Ему светило реальное уголовное дело и посадка на долгие годы. Спасибо генералу Рахманову, непосредственному начальнику, не оставил в беде подчиненного. Понижение в звании – с капитана до лейтенанта, предписание в однодневный срок покинуть Ленинград и отправиться участковым в какую-то смоленскую дыру, где как раз освободилась вакансия участкового…

Это был удар ниже пояса. Израненное самолюбие бурно протестовало. Иногда казалось, что лучше бы на зону, чем это унижение. Но как-то взял себя в руки, поблагодарил генерала – тот выразил мнение, что однажды Соснин вернется в родные пенаты. Но уверенности в голосе генерала не было. Ленинградскую квартиру пришлось законсервировать. Чемодан с болтающейся ручкой, какие-то несерьезные денежные накопления, впрочем, достаточные, чтобы начать в деревне с чистого листа. До Шамар добирался от Смоленска на перекладных, оказалось, что даже райцентр Погребное – полная глушь, где нет ни аэропорта, ни железной дороги. «Убитая» деревня производила тягостное впечатление. Но бабы остались довольны, а председатель райсовета Карпов и вовсе «плясал казачка»: наконец-то в деревне будет собственный милиционер, а то этого любителя горячительных напитков Крутаря так некстати убили…

Увидев дом, где придется жить, Глеб впал в глубокое уныние – это вам точно не Рио-де-Жанейро… Первой мыслью было купить всю водку, имеющуюся в магазине, и уплыть по волнам забвения. Но сдержал естественный порыв, ограничился одной бутылкой, растянувшейся на три дня и не принесшей ни душевного, ни репутационного ущерба…

В итоге смирился. Везде живут люди. Везде есть хорошие и плохие. В Шамарах его ценили, выполняли все прихоти (хотя и не просил), практически отпадала нужда заботиться о хлебе насущном – все рядом. Было личное оружие, которое он имел право всегда носить с собой, была машина – переживший войну «ГАЗ‐64»: агрегат с почти человеческим (то есть сложным) характером, но выполняющий все, что тебе нужно, если знаешь к нему подход…

– Разрешите, Глеб Максимович? – промурлыкали за спиной. Глеб стоял у окна, смотрел на старую церквушку, тусклый купол которой высовывался из-за сельмага. Церковь закрыли еще в двадцатые – незачем советским гражданам навязывать то, чего нет. Помещение использовали как склад древесно-стружечных материалов. Здание опоясали забором. Старушки с тех пор молились по домам – что, в принципе, не возбранялось новой властью.

Он резко повернулся. В кабинет, крадучись, как кошка, вошла Клавдия Ивановна Берестова, секретарша Егора Васильевича. Видимо, закончила печатание под диктовку о первоочередных задачах советской власти. Особа интересная, хотя могла бы быть и чуть моложе. Язык у Клавдии Ивановны был без костей, она сама трещала, как печатная машинка, и терпеть ее можно было лишь в ограниченных пределах.

– Все хорошеете, Клавдия Ивановна? – отпустил комплимент Глеб.

– Ну что вы такое говорите, Глеб Максимович, – жеманно засмущалась секретарша. – Кто же в наше время хорошеет? У вас, должно быть, зрение портится… Батюшки! – ахнула секретарша. – Что с вами, Глеб Максимович? Вы же кровью истекаете!

Он не заметил, как под ноги натекла целая лужа! Вставал из-за стола, зацепил запястьем выдвижной ящик, почувствовал какой-то дискомфорт, но не придал этому значения. Оказывается, вчерашняя рана от бутылочного осколка снова вскрылась.

– Стойте так, никуда не уходите! – приказала секретарша и убежала. Вернулась через полминуты (ничего себе скорости) с бинтами и с какой-то мазью. Усадила его на стул, стала перевязывать. При этом делала все крайне медленно и склонялась очень низко – почти касаясь носом его лба.

– Что же вы так неосторожно, Глеб Максимович? – бормотала Клавдия, при этом голос становился вкрадчивым и пониженным. – Ох уж вы, мужчины, ничего не замечаете… Как лезть туда, где опасно, это всегда пожалуйста, а как поберечься – это не про вас…

У секретарши неплохо получалось, видимо, окончила курсы медсестер. Но делала все очень медленно, и голова явно была занята чем-то другим. Глаза туманились, речь становилась сбивчивой. И неизвестно, чем бы это закончилось, если бы снизу, из подвала, не донесся душераздирающий вой!

Клавдия Ивановна отшатнулась, глаза ее наполнились ужасом. Очнулся наконец Ванька Кротов, вспомнил, что натворил, и завыл, как волк на луну. Он ничего не говорил, не матерился, просто выл – но так, что холод бежал по позвоночнику. Камера с решеткой находилась прямо под кабинетом, до источника шума – несколько метров. Затем послышался удар – возможно, бился головой о стену. Стена была земляной, вряд ли Кротов добился бы желаемого. Он снова начал выть – надрывно, страшно.

– Знаете что, Глеб Максимович, я, пожалуй, пойду, – пробормотала секретарша, перекусив зубами бинт. – С вашей рукой все в порядке, не помрете. А у меня еще есть дела, зайду попозже, хорошо? Ваши шкафы ведь никуда не убегут?

Она торопливо покинула помещение. Кротов продолжал выть, биться головой. Было слышно, как сыплется земля. Пришлось какое-то время наслаждаться этим звуковым фоном. Возможно, Кротов чувствовал чугунную поступь возмездия…

Глава вторая

Прошло несколько минут, и во двор сельсовета въехали несколько машин – это прибыли стражи порядка из Погребного. В коридоре затопали, дверь отворилась, вошли двое – мужчина и женщина. Видимо, стучать их не научили. На лицах обоих жирной краской было нарисовано раздражение. Мужчина был высокий, русоволосый, с квадратной челюстью и строгим лицом. Он был в гражданской одежде: серые брюки, серый пиджак, под которым оттопыривалась кобура. Спутница была пониже, можно сказать, даже миловидна, но на лице застыла гримаса недовольства, которая портила впечатление. Она носила широкие мужские штаны и гимнастерку без знаков различия. Кобура у барышни была пристегнута к поясу.