Секретная глушь

Валерий Георгиевич Шарапов

Секретная глушь

© Шарапов В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава первая

Ночь на понедельник, 20 мая 1946 года.

Страшный сон сменился страшной явью – в дверь кто-то громко колотил.

– Глеб Максимович, вставайте! – взволнованно кричал мужчина. – Это Карпов, у нас ЧП! Кротов зарубил жену!

Глеб соскочил с кровати – одуревший, взъерошенный. Пришла беда, откуда не ждали. Он даже не сразу сообразил, кто такой Кротов, и замотал головой, чтобы избавиться от дури. Бесполезно, ее ничем не выбить. В дверь тем временем продолжали колотить. Егор Васильевич, председатель сельсовета, что-то отчаянно и с надрывом кричал. Глеб, прыгая на одной ноге, влез в брючины, натянул сапоги, набросил на плечи китель. И где эта чертова кобура? Найдя ее, Глеб кинулся к двери и открыл ее. Свет от тусклой лампочки плясал по лицам людей. Егор Васильевич был бледен, как мертвец. За его спиной кто-то еще маячил.

– Ужасная ситуация, Глеб, – зачастил Карпов. – Поздно сообщили, мать их за ногу… Они еще с полуночи начали ссориться… Ну как ссориться – Ванька орал, кричал, что она изменяет ему со всеми подряд, что таращится во все гляделки на нового участкового – на тебя то бишь… Анастасия плакала, мол, не виновата ни в чем, он сам все выдумал. Но Ваньку было уже не остановить – взбеленился мужик и зарубил ее…

– Как это – зарубил?!

– Ну так это… топором…

Глеб скатился с крыльца и бросился к калитке. Кажется, он вспомнил Ваньку… Одноногий фронтовик – угрюмый, ненавидящий все человечество, особенно тех, кто живет вокруг него. Пил, сидел на каких-то лекарствах. Однажды пообщались – было видно, что человек едва держится, чтобы не взорваться. А Анастасия – скромная, миловидная, с вечно уставшим лицом и виноватой улыбкой. Вот какого черта жила с этим бирюком? Любила? Ага, щас! Русских баб никаким умом не понять. В них можно только верить, если переиначить классика…

Он выбрался из калитки, побежал через дорогу в проулок – на параллельную Советскую улицу. Грязь на проезжей части никогда не высыхала, но ладно, на то и сапоги…

Искать избу не пришлось, у ограды стояли люди. Тревожно переговаривались деревенские бабы, покачивался, опираясь на клюку, старик. Анастасия недавно покрасила наличники, и они белели в полумраке. Чадила керосиновая лампа на столбе, пахло сыростью и дымом. В доме не переставая орал мужик, крушил топором мебель, бил посуду.

– Глеб Максимович! – бросилась к нему наперерез соседка через дорогу, Авдотья Лямишева. – Как хорошо, что вы пришли… Ванька Кротов совсем с катушек слетел, посмотрите, что творит…

Кто-то у ограды взволнованно вещал, что сам видел, как Кротов жену зарубил – вот, ей-богу, честное-пречестное! Это просто ужас!

– Он же таблетки постоянно пьет, – вспомнил кто-то. – А еще бухает, вот и тронулся умом, скотина… Бедная Анастасия… У нее же мать на другом конце деревни живет… Как же теперь старушке…

– Глеб Максимович, вы куда? – спохватилась Авдотья и схватила его за болтающуюся полу кителя. – Он же вас того… топором…

Глеб раздраженно оторвал от себя ее руку и шагнул за калитку. Стукнул ногой по двери, распахнув ее настежь, прогремел тазиками по крохотным сеням. В горнице горел тусклый свет. Картина предстала страшная – такая всю жизнь потом мерещится. В горнице царил разгром. Все в крови, в бутылочных осколках. Стол и стулья порублены в труху. Истерзанный труп в домашнем халате. Рубил свою суженую Кротов старательно, ни одного участка не пропустил.

Теперь этот кряжистый одноногий мужик в болтающейся рубахе добивал топором сервант. Вся посуда валялась на полу, в основном битая. Он резко повернулся на шум, уставился исподлобья. Лицо перекошено, глаза налились кровью. Уже не человек, а какой-то дикий зверь в человеческом обличье.

– Ага, и с тобой, участковый, хотел поговорить… – прохрипел каким-то рваным басом Кротов. – Признайся, спал с моей женой?

Обсуждать было нечего: конечно, не спал. Но разве докажешь? Громила с хриплым выдохом швырнул топор в сторону Глеба, тот даже икнуть не успел. Индеец хренов! Топор вонзился в косяк рядом с его головой, расколол дерево и прочно вошел внутрь. Инвалид взревел и с какой-то невероятной прытью бросился на участкового. Служебный «ТТ» находился в руке Глеба, и он успел бы выстрелить, но не стал этого делать. А Кротов навалился на него, обдав потом и сивухой. Страх ударил в голову, но ненадолго. Глеб тут же нанес удар Кротову кулаком в живот – пусть с короткой дистанции, но постарался. Инвалид шумно выдохнул, стал падать, при этом потащил Глеба за собой! Пистолета в руке уже не было, вот же черт… Они катались по полу, дружно орали, отвешивали друг другу удары… Вспыхнула боль в запястье – напоролся на осколок. Под спиной хрустело стекло. Глеб бил точнее – в живот, по почкам. Одолеть этого борова было сложно. Какой он, к чертовой матери, инвалид! Кротов вдруг выгнул спину, и Глеб, воспользовавшись этим, ударил его точно в челюсть. Глаза съехались в кучку, но подвижности Кротов не утратил – вскочили одновременно. Но потом он захрипел, начал терять сознание, глаза его помутнели… Он сделал нетвердый шаг, но тут же получил в грудь, отлетел, вывалив кирпич из угловой части печки, и, ударившись хребтом об пол, взвыл. Оторвался от ноги примитивный протез и куда-то ускакал. Кротова рвало, он ползал по полу в месиве крови, рвоты и осколков, зачем-то обнял ногу жены. Зрелище было жалкое.

Глеб встал, переводя дыхание, поднял пистолет и убрал его в кобуру. Хорошо, что не выстрелил… Потом прижал инвалида коленом к полу, бельевой веревкой, валявшейся на печке, связал ему руки за спиной. Кротов брыкался, хрипел что-то непереводимое.

Тут в проеме показалась бледная физиономия Карпова. Окинув взглядом пространство, он издал подозрительный горловой звук. Отстранив председателя сельсовета, следом вошел нескладный, рослый Пригорницкий – председатель колхоза. Он пошатнулся, в глазах мелькнул ужас, а потом стал тискать почти оторвавшуюся пуговицу на пиджаке. Следом за ним вбежал еще кто-то, голосили бабы, кого-то рвало.

– Ты молодец, Глеб Максимович… – выдавил из себя Карпов. – Кабы не ты, этот хрен пошел бы всю деревню разносить…

– Да все нормально, Егор Васильевич, – отмахнулся Глеб. – Делаем работу как можем. Объясните, почему соседи тянули, поздно сообщили? Женщина была бы жива…

Егор Васильевич отвел глаза – ответа у него не было. Все сильны задним умом. Кто же знал, что у Кротова снесет крышу и он устроит такую мясорубку? Ведь казался безобидным инвалидом – немного угрюмым, немного не от мира сего.

Пригорницкий отборно выругался, схватил Кротова за шиворот и шмякнул его носом об пол. Глеб отвернулся и вышел в сени. Болела рука, из запястья торчал бутылочный осколок. Он пристроился на перевернутом баке, извлек осколок, перемотал запястье носовым платком, который тут же пропитался кровью.

Прибежал прихрамывающий фельдшер Карамзин Олег Михайлович, мужик за сорок, какой-то бесцветный, похожий на воблу. Увидел, что содеял с супругой Кротов, и схватился за голову, глядя на труп с каким-то пещерным страхом. Медицинская помощь женщине уже не требовалась. В избу стали заходить сельчане. Проходя мимо Глеба, сидящего на баке в расстегнутом кителе, они с сочувствием смотрели на него. Выла горластая Кузьминична, соседка Кротовых. Морга в деревне не было, имелся лишь холодный подвал под фельдшерским пунктом, туда и потащили на носилках потерпевшую. Тюрьму в Шамарах тоже как-то не построили, единственное зарешеченное помещение находилось в подвале под кабинетом деревенского участкового. Правда, кабинет – слишком громко сказано: всего лишь комнатка в пристройке к сельсовету. От дома Кротовых десять минут ходьбы.

Убийца еще не до конца понял, что натворил, он злобно сверкал глазами, бурчал что-то нескладное. Его подняли совместными мужицкими усилиями, награждая тумаками, сунули под мышку костыль, чтобы сам переставлял свою единственную ногу. Протез не тронули, перебьется без протеза – в умелых руках это то же самое оружие. Он ковылял, а если начинал брыкаться, тут же получал пинки и оплеухи. Вскоре вообще притих, только всхлипывал…

До своей хибары Глеб добрался только к четырем часам утра – полностью разбитый. Отомкнул калитку, поплелся по дорожке, устланной сетками от ульев. Поверх трухлявых половиц крыльца лежал жестяной лист – без него половицы давно бы провалились. Домик был маленький, всего две комнатки. Пол скрипел, перекошенные оконные рамы не открывались. Стены и потолок, когда-то беленные известью, вздулись и растрескались. Мебель тоже была ветхой. До Соснина тут жила старушка «божий одуванчик», скончалась она, слава богу, не в доме, а в районной больнице еще в далеком 41-м году. Жилище находилось на балансе сельсовета и практически пять лет пустовало. Когда он прибыл в Шамары три месяца назад и увидел все это, звериная тоска вцепилась в глотку – неужели это все теперь его?

Но человек ко всему привыкает. Снег растаял, грязь местами высохла, душа успокоилась. Деревья зеленели, воздух согревался – и оказалось, что жить можно. Главное, не думать о том, что потерял.

Остаток ночи Глеб ворочался, пугая мышей душераздирающим скрипом кровати, – перед глазами стояла мертвая женщина. Забылся он только под утро, а в восемь часов вскочил: надрывно дребезжал будильник – злейший враг человека. Он поставил чайник на обросшую ржавчиной спираль электроплитки, выбрался на улицу, сполоснулся в бочке, там же почистил зубы детским зубным порошком – чего-то более подходящего в сельмаге не было. С соседнего участка подглядывала моложавая соседка, потерявшая мужа два года назад – зловещее письмо в треугольном конверте пришло уже после освобождения Смоленщины. Красоткой эта особа не была. Она грустно смотрела из-за сарая (мол, не едим – так хоть поглядим), а потом все же решилась:

– Доброе утро, Глеб Максимович! Ну, и как вы здравствуете?

– Доброе утро, Матрена Силантьевна! – отозвался Глеб. – Здравствуем потихоньку, не жалуемся. А вы, смотрю, чуть свет, и уже в заботах?

– Это для вас, Глеб Максимович, чуть свет, – вздохнула Матрена. – А для нас день уже скоро кончится. Заходите вечером, яичек дам.

За спиной у соседки в кособоком курятнике кудахтали тощие куры, вяло кукарекал петух-заморыш.

– Зайду, Матрена Силантьевна, – пообещал Глеб. – Как-нибудь обязательно зайду.

Он перекинул полотенце через плечо и отправился в дом, провожаемый женским взглядом. О трагическом ночном происшествии соседка, по-видимому, еще не знала.

Настроение было отвратительное. Немало трупов повидал на своем веку Глеб Соснин. Случались моменты, когда трупов вокруг него было больше, чем живых. И все равно привыкнуть не мог: не имели права привлекательные, ни в чем не повинные женщины умирать молодыми…

Милицейский китель сидел на нем неплохо. Лейтенантские погоны уже не отрывались – пришил суровой ниткой. Блестели начищенные ваксой сапоги – надолго ли? Из зеркала, покрытого несмываемой мутью, смотрел усталый, бледноватый мент тридцати четырех лет от роду. Круги под глазами (тоже несмываемые), в принципе побрит, жесткий короткий «ежик» на макушке. Он критически разглядывал свое отражение. Все как обычно – но с каждым днем в нем что-то менялось, причем не в лучшую сторону…

Время до работы еще оставалось, и он сел на крыльцо и закурил папиросу, критически оглядывая свои владения. Огородик был маленький, запущенный. Если что-то доброе из земли и пробивалось – то только зонтики укропа. Садовод-огородник из него был, мягко говоря, не лучший. Никогда не возделывал землю – не стоило и начинать. Вдоль забора росла запущенная малина – лишь недавно начала зеленеть. Приятно припекало солнышко, хотя не сказать, что было жарко. Май в этом послевоенном году выдался прохладным, солнце появлялось не часто, через день шли дожди, превращая дороги в разливы грязи, а местных колхозников избавляя от необходимости поливать свои чахлые огородики.

Воздух насыщали прелые ароматы навоза и прошлогоднего сена. По дороге под присмотром пастушка проплелись три коровы – шли понурые, словно приговоренные к расстрелу. Пастушок смерил сидящего на крыльце милиционера надменным взглядом и задрал нос – как же, неприкасаемая каста. Проехала колхозная полуторка с прохудившимися бортами. В кузове покачивались женские головы. Словно штыки трехлинеек, торчали в небо штыки лопат.

– Здравия желаем, Глеб Максимович! – нестройно, но задорно выкрикнули женщины. А самая бедовая добавила: – Давайте с нами, на сеновале полежим!

Глеб помахал девчатам рукой, наблюдая, как полуторка исчезает за околицей. Колхоз, которым руководил Григорий Петрович Пригорницкий, дышал на ладан, хозяйство загибалось, а партийные товарищи из района выносили Григорию Петровичу последнее «китайское» предупреждение. Какие-то работы еще проводились – надежда оставалась на энтузиазм сельских тружеников и нового агронома, который никак не мог доехать до Шамар.

Время для расслаблений закончилось. Глеб поднялся, одернул полы кителя, поправил ремень с начищенной детским порошком бляхой и зашагал выполнять поставленные страной задачи. Сегодня было ясно, сухо, практически тепло, но настроение у сельских жителей было не праздничное. Переговаривались соседи через ограду, опечаленно покачивали головами. Ваньку Кротова не жалели – мужик давно съехал с катушек, потерял человеческий облик. Нарушенная психика превратила его в какого-то бешеного зверя. Но Анастасию было жалко. Хоть и дура, что с ним жила, все равно жалко.

В пристройке к сельсовету размещался так называемый опорный пункт милиции. Короткий коридор, санузел с проблемным унитазом, два помещения. Первое было забито старой мебелью, которую председатель Карпов строго запретил выбрасывать, во втором размещался кабинет участкового. Письменный стол с парой выдвижных ящиков, три стула (два из которых хронически были завалены бумагами), дышащий на ладан шкаф. Еще имелся сейф – ржавый, несгораемый, из тех, что можно вынести только экскаватором. Со скверным характером, но в целом штука полезная. Портретов руководителей партии и правительства Глеб не держал – не тот уровень ответственного работника. Иконы для работы и не требовались. В окне, переклеенном полосками изоленты, виднелась неровная ограда из штакетника, улица Советская. Напротив сельсовета – сельмаг с выцветшей вывеской «Продукты и промтовары». У крыльца магазина разгружалась подвода с молочными бидонами. Две физически развитые женщины поднимали их на крыльцо, втаскивали внутрь. За их работой отрешенно наблюдал, покуривая, анемичный «погоняла кобылы» из райцентра. Иногда вдоль ограды проходили местные бабы в платочках, украдкой косились на окна «приемной» Соснина. Во взглядах проглядывал не только бабий интерес, но и уважение – мол, целого Ваньку заломал. Слухи по деревне разносились с космической скоростью. Новый участковый пользовался бешеным успехом. Почти каждая обитательница Шамар мечтала пристроить его в мужья – или хотя бы временно попользоваться. Мужчина видный, немногословный, бывший военный – да такого здесь отродясь не видели!

Но Глеб держался стойко – женское общество, тем более на постоянной основе, не требовалось.

Деревушка Шамары была среднего пошиба, дворов под сотню, две улицы – Советская и Первомайская, соединенные не просыхающими переулками. Бабье царство, мужиков практически нет, всех война повыбила, а если и были – то десяток калек и пенсионеров плюс «высокое начальство» Карпов и Пригорницкий. Живыми с войны вернулись только Мишка Громов – сейчас он работал водителем Егора Васильевича, фельдшер Карамзин, может, еще парочка…

Завалов с работой пока не предвиделось. За ночь никого не отмутузили, не своровали сохнущие на веревке панталоны. С преступностью в деревне было слабовато, ночной инцидент – из ряда вон.

К отдыхающим подошел председатель колхоза Пригорницкий, начал что-то злобно вещать – дескать, заняться в колхозе, что ли, нечем? Бабы не бузили, стали расходиться. «Вот и началось в колхозе утро», – подумал Глеб.

Он подошел к окну, сделал попытку открыть форточку. Старая рама заскрипела, немного поддалась – и на том спасибо. Он стоял у окна и погружался в какое-то липкое оцепенение. Этот мир был чужой, он никак не мог к нему привыкнуть, душа противилась, ночами скручивала тело в бараний рог. А что он хотел? Ссылка отнюдь не почетная. Радуйся, товарищ бывший капитан, что в Магадан за колючку не отправили…

В стране царила разруха, народ влачил жалкое послевоенное существование. Память о войне жила в головах – каленым железом не вытравить. Деревня два года находилась под оккупацией, такое разве забудешь? Страна восстанавливалась ударными темпами. Возможно, в городах и крупных поселках жили лучше. Там появлялись какие-то товары, спекулянты торговали трофейным добром. Население имело относительную свободу – во всяком случае, право перемещаться по стране. Про малые деревни, казалось, забыли – они пребывали в плачевном состоянии. Люди были привязаны к своей территории, паспортов в основной массе не имели, жизнь зависела от решимости и умения местных властей.

Тут раздался стук в дверь, Глеб вышел из оцепенения, вернулся за стол и крикнул:

– Войдите.

Вошла, а вернее, вплыла дородная, еще сравнительно молодая особа – Евдокия Корнеева, местная «веселая вдова», потерявшая мужа еще в далеком сорок первом. Принарядилась, брошка в волосах, на плечах нарядный платок, а в глазах… ну, столько всего, что лучше в них и не смотреть.

– Здравствуйте вам, Глеб Максимович, – вкрадчиво поздоровалась Евдокия. Вчера она, кажется, присутствовала при инциденте с Кротовыми. Но это и понятно, без Евдокии в этой деревне ничего не происходило.

– И вам, Евдокия Прохоровна, – вздохнул Глеб. – Случилось что или так, минутка свободная выдалась?

– Конечно, случилось, – промурлыкала Евдокия, буквально облизывая участкового приторным взглядом. – Вот, пирожков вам напекла. – Она положила на стол узелок. – Вам же ночью несладко пришлось, я видела, как вы там… – Евдокия поколебалась: – В общем, покушайте, Глеб Максимович, пирожки вкусные, с картошкой, с вечера напекла… Вам же некогда готовить, да и кто будет готовить? Не откажите, очень вас прошу… А если понравится, еще напеку. Могу хоть каждый день пирожки печь или что-нибудь другое, вы только скажите…

– Евдокия, ну зачем? – строго свел в кучку суровые милицейские брови Глеб.

– О, вы только не волнуйтесь, Глеб Максимович, – зачастила она. – И не подумайте, будто что-то мне должны, это просто так, из самых добрых чувств… Я же все понимаю, у вас такая нужная для всех работа … Просто покушайте пирожки, пожалуйста. А я пойду, хорошо? – Евдокия одарила его еще одним тоскливым взглядом и грациозной походкой направилась к выходу – ну прямо лебедь!

Глеб задумчиво посмотрел на узелок: а вдруг она приворотное зелье добавила? Но голод перевесил сомнения, и он, поднявшись, включил старую электроплитку, поставил на нее чайник с водой. Вернувшись за стол, развязал узелок и стал жевать пирожок, не дожидаясь, пока закипит вода. Расправился с одним, взял второй. Пирожки были вкусные, просто само совершенство. «Жениться?» – мелькнула вдруг мысль и тут же исчезла.

За стеной доносился приглушенный рык Карпова. Председатель сельсовета кого-то допекал – похоже, по телефону. Аппарат в его избе звонил не переставая, в отличие от того, что находился под рукой у Соснина. Тот громоздкий, древний телефон, занимающий целый угол стола, большую часть времени проводил в тоскливом молчании. Телефонная связь имелась только с райцентром и парой окрестных деревень. Еще один аппарат, если память не подводила, стоял во владениях Пригорницкого – вот и вся связь с внешним миром.

В дверь постучали. Глеб торопливо дожевал пирожок, прикрыл папкой узелок и крикнул:

– Войдите!

Дверь отворилась, и вошла еще одна местная жительница – Авдотья Лямишева. Худая, неестественно прямая, темноволосая, и тоже с цветастым платком на плечах, явно извлеченным из «нафталинового» сундучка. В глазах то же томление, что и у Евдокии. Ей было немного за сорок, но смотрелась Авдотья достойно. Оправилась за последние годы. В войну потеряла не только мужа, но и сына. Парню едва исполнилось восемнадцать, как его мобилизовали в первые же дни войны, когда враг рвался к Смоленску, и он погиб в первом же бою. Авдотья все вынесла и нашла в себе силы жить дальше. В период оккупации была связана с партизанами, причем ни разу не попалась.

– Вы позволите, Глеб Максимович? Я буквально на минуточку.

– Сделайте милость, Авдотья Ильинична.

В обеих руках женщина держала через полотенце, чтобы не обжечься, алюминиевую кастрюлю, судя по всему, полную.

– Щей вам наварила, Глеб Максимович, – сказала Авдотья, неприязненно покосившись на узелок с пирожками под папкой. – А то вы все всухомятку да всухомятку. Даже не спорьте, это от всей души, назад не понесу. Супчик свежий, наваристый, вечером сварила, уж не откажитесь принять. Куда кастрюлю поставить?

– Господи, Авдотья Ильинична, ну зачем? Спасибо вам огромное! На стул поставьте, если несложно.

Авдотья поставила кастрюлю, выпрямила спину. Можно сказать, полку претенденток на «высокое звание» явно прибывало. Бабы в деревне были разные, на любой вкус и цвет. Впрочем, с цветом, пожалуй, нет. Цвет у всех был один, серый – от беспросветной жизни, от утрат и несбывшихся ожиданий.

– Вы не бойтесь, Глеб Максимович, не буду вам докучать, пойду, мне еще на работу бежать. Вы только обязательно сегодня съешьте супчик, а то испортится. Ну, если уж совсем никак, то уберите в холодный погреб, а завтра доешьте обязательно. А еще, очень вас прошу, постарайтесь воздерживаться от пирожков, больше налегайте на супы – они полезнее для желудка. Да и для фигуры, как видите…

Авдотья тоже ушла эффектно, словно с театральной сцены. А Глеб подумал, что в его работе не все так уж и беспросветно. Но и неловкость приходилось испытывать. С первого дня в этой деревне он стал объектом пристального внимания. Бабы не давали прохода, чуть ли не в окна заглядывали. Конечно, многие знали, что такое гордость и достоинство, но все равно назойливых дам было предостаточно. Предлагали сделать уборку в доме (и одной это даже удалось), вскопать и окультурить огород. Одна бесцеремонная особа по имени Зинаида полезла в его отсутствие чинить его прохудившуюся крышу, а когда он возвращался с работы, свалилась практически ему на голову! Момент был щекотливый, Зинаида, к счастью, не пострадала, только испугалась. Крыша после этой починки еще больше прохудилась, пришлось латать самостоятельно. Соседка Матрена, наблюдавшая эту «эпическую» картину, злобно смеялась…

Было время навести порядок в шкафу. Его предшественник Крутарь, погибший, как говорили, при исполнении служебного долга (слово «героически» при этом не использовали), накопил целый ворох макулатуры. Увы, задумка, к сожалению, осталась нереализованной, потому что в дверь опять постучали. «Ну хватит!» – мысленно взмолился Глеб.

Он не успел отозваться, как вошел председатель сельсовета Карпов – приземистый седоволосый 55-летний мужик с густыми неухоженными усами. Ватная черная безрукавка поверх рубахи была его своеобразной униформой – ни в чем другом Егора Васильевича не видели.

– Позволишь, Максимыч? – буркнул он. – Хоть у тебя минутку посижу, а то надоело с этими бестолочами ругаться…

– Со мной не будете ругаться? – усмехнулся Глеб.

– Да о чем с тобой ругаться? – отмахнулся Карпов. – Ты нам дорогу в деревне не сделаешь, водонапорную башню не починишь, агронома не найдешь… Ты этой ночью молодцом выступил – чего мне с тобой ругаться?

– Угощайтесь, – предложил Глеб, убирая папку с узелка.

– Вот это дело, – одобрил Егор Васильевич, мгновенно схватил пирожок и с жадностью зачавкал. – Не иначе Евдокия напекла? Ты с ней осторожнее, баба мягко стелет, а вот заарканит – оглянуться не успеешь, как в кабалу попадешь.

– Не собираюсь я ни в какую кабалу, – пожал плечами Глеб. – Мне ваша Василиса больше нравится, Егор Васильевич. Умная, улыбчивая, вся такая загадочная…

– А главное, не приставучая, – буркнул председатель. – Знаешь, час от часу не легче, Максимыч. С чего это ты вдруг на мою дочурку засмотрелся? Смотри, парень, знаю таких, как ты, – поматросят и бросят. А моя Василиса – создание трепетное, хрупкое, нам такие ухажеры, знаешь ли… – Егор Васильевич задумался, потом взял еще пирожок, поискал глазами, куда бы сесть. Два стула были завалены макулатурой. На третьем стояла кастрюля со щами. Он поводил носом, собрал со стула стопку пожелтевших бумаг, бросил их на пол и сел, скрипнув суставами.

– Фу… Нормально тут у тебя, участковый, едой пахнет… Счастливчик ты, бабы подкармливают. А нам с Василисой хоть бы какая сволочь что-нибудь принесла… Сама стоит у плиты, репу со свеклой варит, меня от них уже тошнит… Ладно, я что к тебе пришел-то? – Егор Васильевич задумался. – Да, то, что ночью случилось, дело вопиющее. Будем разбираться, как проглядели под носом такого зверюгу. Анастасию жалко до слез – Василиса моя всю ночь проплакала. Справная баба была, скромная, не чета этим… – покосился Карпов на кастрюлю. – Ладно, что уж теперь поделаешь, похороним, поскорбим, помянем… Матери ее только утром сообщили, старушка вся в слезах, очень убивается. Ванька, паршивец, ее даже в дом не пускал, терпеть не мог свою тещу, а Анастасии лишь раз в неделю разрешал к ней бегать, и то на пару часов всего… Не понимаю, – пожал плечами Егор Васильевич. – Нет, понимаю, конечно: русские бабы, они участливые, жалостливые, болеющие душой. Но все равно не понимаю. Как там этот упырь? – неожиданно спросил он.