Детство с запахом арбуза

Ваня незаметно для всех стоял в другой комнате - вполоборота, так, что его было хорошо видно, но только если присмотреться. Он подмигнул мне и снова кивнул головой в сторону выхода. Не показалось. Я поднялась из-за стола и стала пробираться к выходу из кухни, протискиваясь между гостями, которые и вовсе меня не замечали - каждый был погружён в свой пьяный разговор, свои смех и споры.

— Крошка, ты куда? - заплетающимся языком спросила Геля и, держа в руке бокал вина, обрушила свои объятия прямо мне на плечи сзади, как бы утаскивая назад и не давая выйти из комнаты. — Я так тебя люблю… Как я рада, что ты у меня есть…

В это время вино предательски, но чертовски вовремя вылилось прямо на моё платье. Я ахнула и сделала расстроенный вид - хотя внутри, если честно, испытала что-то похожее на благодарность. От неожиданности Геля выронила бокал, и мелкие осколки стекла разлетелись по всей кухне, сверкнув в свете гирлянды.

— Ой… - Геля наклонилась, пытаясь собрать осколки голыми руками.

— Куда голыми руками! - одёрнул её Ильяс, перехватив руку у самого пола. — О-о-о, родная, да ты пьяна.

— Сам ты пьяна! - возмутилась Геля, но тут же чуть покачнулась и схватилась за край стола.

Ильяс посмотрел на меня и покачал головой с видом: «Ну что с неё взять». Я просто пожала плечами.

— Пойду застираю платье, - сказала я как можно спокойнее и, пока все были заняты осколками и пьяными жалобами Гели, скользнула к двери.

В коридоре горел лишь тусклый, едва живой свет - он выхватывал из темноты угол вешалки, стопку коробок у стены и старое зеркало, в котором моё отражение казалось чужим и размытым. Я изрядно много выпила, и эффект от алкоголя ударил по мне особенно сильно, стоило только встать: давление в голове перешло ту самую черту, за которой честно признаёшь - всё, сегодня я в дрова.

Хочу курить. Мысль вспыхнула в голове, перекрывая любой здравый смысл и даже тот факт, что я не курила, не курю и вообще не люблю запах никотина. Но в этот момент желание почувствовать табачный дым было почти физическим - будто он мог собрать воедино мои рассыпавшиеся мысли. Зачем я вообще сюда пришла? Платье. Точно. Надо застирать. Был ли это предлог? Конечно. Именно за ним я и вышла. Только вот мысли не складывались в единую картину - они кружились, сталкивались, рассыпались, как бусины с порванной нитки. И последней хоть сколько-нибудь оформленной мыслью было: мне нужно найти Ваню. Ваня. Где он?

***

Я нащупала в темноте дверной замок, с усилием потянула дверь подъезда на себя и вышла наружу. Резкий холод ударил по коже, словно кто-то плеснул ледяной водой. Боже, кто в конце ноября выходит без куртки? Я. Ладно хоть обувь догадалась надеть.

— Ты что-то не особо спешила, - раздался резкий голос слева. Я подскочила, сердце ухнуло куда-то вниз и заколотилось в горле. — Чего раздетая-то?

— Да я как-то вышла, а там так темно было… - начала мямлить я, пытаясь сгрести мысли в кучу, но только куча и получилась.

— Держи мою, - он снял и протянул мне тёплый бомбер.

— Спасибо большое, - прошептала я и тут же укуталась в куртку. Ткань была приятной на ощупь, плотной, чуть ворсистой... и от неё шёл тот самый запах - резкий, но по-настоящему цепляющий аромат его духов, который я заметила ещё при первой встрече. Теперь он будто окутал меня, стал чем-то вроде щита от этого колючего ночного холода.

— Будешь? - он протянул мне сигарету, не особо интересуясь, курю я или нет. Много ли он обо мне знает? Или вообще ничего?

— Буду, - сказала я и взяла сигарету. Ментоловая. В темноте было сложно разглядеть марку, да и в тот момент это вообще не имело значения. Первая затяжка обожгла горло, а потом разлилась внутри странным теплом. Давно не испытывала этого ощущения - и вместе с ним поднялась волна трепета, лёгкой волнительности: что будет дальше?

Мы стояли и молча курили. Вечер был прекрасным - немного морозным, колючим, но в то же время каким-то ни к чему не обязывающим, будто весь мир замер на этой маленькой паузе и не требовал от нас ни слов, ни решений. Ваня докурил сигарету и точным движением отправил бычок туда, где днём виднелась мусорка.

— Не хочется возвращаться туда. А тебе?

— И мне, - тихо, но совершенно искренне сказала я.

— Если хочешь, можем посидеть в машине, послушать музыку. Заодно мёрзнуть не будешь. Да и я тоже, - не дожидаясь ответа, он взял меня за руку. Его ладонь была тёплой, твёрдой, и от этого простого жеста внутри что-то чуть-чуть успокоилось. Второй рукой он достал из кармана ключи, звякнувшие в тишине, как маленький сигнал: сейчас всё будет по-другому.

Мы пошли к парковке. Вишнёвая «Королла» стояла чуть в стороне, будто пряталась в тени большого дерева. Машина выглядела потрёпанной, но ухоженной: на капоте виднелись лёгкие царапины, а на заднем стекле — наклейка с какой-то старой рок-группой. Ваня распахнул пассажирскую дверь, приглашая сесть, а сам обошёл машину и устроился за рулём.

Салон пах смесью запахов: старой кожей, мятными освежителями и чуть-чуть - бензином. На панели валялись скомканные чеки, пара зажигалок и маленький деревянный брелок в виде якоря. Ваня щёлкнул кнопкой, и из динамиков тихо полилась какая-то спокойная, тягучая мелодия - не то блюз, не то что-то похожее. Он откинулся на сиденье, посмотрел на меня и улыбнулся так легко, будто мы делали это уже сотни раз: стояли на холоде, курили, потом садились в машину и слушали музыку, не думая ни о чём серьёзном.

— Нравится? - кивнул он на музыку.

Я пожала плечами, улыбнулась в ответ и подтянула бомбер поближе к себе, чтобы запах его духов снова окутал меня, как тёплый шарф.

— Да. Очень.

— Прыгай, - жестом показал он на сиденье.

Я послушно села, и приятный тканевый салон мягко обнял со всех сторон. Дверь с пассажирской стороны захлопнулась с глухим, чуть гулким звуком - и от этого звука точно опустился невидимый занавес между нами и всем остальным миром. Ваня обошёл машину, сел за руль и вставил ключ в замок зажигания. Мотор кашлянул пару раз, потом ровно загудел, и салон стал медленно наполняться тёплым воздухом, который тянулся из дефлекторов, лаская замёрзшие щёки и пальцы.

— Теплее становится?

— Да, вроде бы, - я неловко подогнула ноги под сиденье. На панели замигали разноцветные огоньки - маленькие зелёные, красные, янтарные - отражаясь в лобовом стекле, и в этих огоньках салон казался каким-то нереальным, выдуманным, будто мы сидели не в старой вишнёвой «Королле» на окраине города, а внутри маленькой тёплой вселенной, где были только двое. Из колонок полилась песня - гитарный перебор, медленный, тягучий, а потом знакомый голос запел: «Осколок льда тает в твоих руках…»

— Не совсем то, что я бы хотел послушать, - Ваня чуть повернул голову, и я поймала в полумраке его профиль: ровный нос, чуть приподнятая бровь, тень от ресниц на скуле. — Но тоже неплохо. Пусть играет.

И это действительно была не совсем та песня, которая подходила к этому моменту. Но почему-то именно она казалась самой правильной — подобно тому как кто-то невидимый составил для нас идеальный саундтрек. Я улыбнулась. Напряжение между нами стало почти осязаемым - его можно было потрогать, как натянутую струну, которая вот-вот зазвучит.

— Всё ещё мёрзнешь? - спросил он наконец, глядя не на меня, а в тонированное стекло, в котором отражались огни ночного города: жёлтые фонари, мигалка светофора, далёкие окна многоэтажек. В стекле его лицо казалось размытым, призрачным, и от этого хотелось дотронуться до него - убедиться, что он настоящий.

— Чуть-чуть. Но уже лучше. Тут тепло, - я чуть подвинулась, и ткань сиденья тихо скрипнула.

Ваня потянулся к подстаканнику, где стоял небольшой термос. Судя по тому, как он легко перехватил его одной рукой, напиток внутри ещё оставался тёплым.

— Держи. Согреешься. Я уже не буду, - он отвинтил крышку и протянул мне термос. Я потянулась за ним, и наши пальцы на секунду соприкоснулись — его тёплые, чуть шершавые, и мои - всё ещё холодные, неуверенные. Это прикосновение прошло по руке током, и я почувствовала, как сердце сделало кувырок, а потом забилось чаще. Ваня повернулся ко мне, и в полумраке салона его взгляд оказался одновременно тёплым и очень внимательным - изучающим меня, мои реакции, то, что я сделаю дальше. Будто он боялся спугнуть этот вечер - но очень хотел его удержать.

— Если хочешь, можем что-нибудь другое поставить? - предложил он чуть хрипловато, и этот хриплый оттенок в голосе заставил меня задержать дыхание. — Можешь подключить телефон к проводу, если хочешь.

Я покачала головой, улыбнулась чуть шире и сделала небольшой глоток. Кофе был тёплым, чуть горьковатым, с лёгкой сладостью - и эта простая жидкость, казалось, согрела не только изнутри, но и что-то большее.

— Пусть играет как есть.

В машине снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь строчками песни: «Осколок льда тает в твоих руках, и ты не сможешь всё вернуть назад…» Гитара пела тихо, почти шептала, и в этом шёпоте было что-то такое, от чего хотелось закрыть глаза и просто быть здесь. Смело, но очень аккуратно он потянул руку и едва коснулся моих пальцев поверх стаканчика - легко, почти невесомо, будто спрашивал разрешения.

— Можно я заберу? - прошептал он, и этот шёпот в тишине машины прозвучал громче любой фразы.

Я молча выпустила из рук стаканчик. Наши взгляды встретились - и в его не осталось ни сомнений, ни неловкости. Он был таким сам по себе: спокойным, тёплым, уверенным. Меня такой сделала сангрия, кофе и этот вечер - но, если честно, мне уже было всё равно.

Медленно и уверенно он наклонился ко мне, давая время и возможность отстраниться. Но отстраняться не хотелось. Совсем. Наоборот - хотелось, чтобы он был ближе, ещё ближе, чтобы это мгновение не кончалось. Спустя лишь мгновение он зацепил мой взгляд, и его губы - прохладные и чуть влажные, коснулись моих. Сначала осторожно, будто пробуя этот вечер на вкус, боясь, что он окажется слишком хрупким. Потом чуть увереннее. А потом - совсем иначе.

С каждым движением поцелуй становился всё смелее, и мыслей в голове не осталось - все разлетелись, как мотыльки от света, оставив только ощущение: его губы, его дыхание, его рука, которая легла мне на затылок, чуть путаясь в волосах. Сердце бешено колотилось, а мои пальцы перебирали его мягкие волосы, и я думала - нет, уже не думала, а просто чувствовала - что вот оно, то самое, о чём я говорила себе «не будет». Будет. Вот оно. Сейчас.

Поцелуй становился всё более страстным, а дыхание - настолько частым, что порой мне казалось, будто я не дышу вовсе. Голова слегка кружилась — не от алкоголя, не от кофе, а от него, от его близости, от запаха его кожи и духов, который теперь был повсюду: в волосах, на куртке, которую он накинул мне на плечи, в воздухе, который мы делили на двоих в этом тесном салоне. На мгновение он отстранился - совсем чуть-чуть, на расстояние вдоха, - и его голос вместе с горячим дыханием ударил мне в лицо.

— Ты такая… Боже… - слова срывались неровно, словно он долго их носил в себе, а сейчас не знал, как расставить по порядку. — Каждый раз, как я видел тебя, я любовался тобой. Твои веснушки… вот тут, - он едва коснулся пальцем переносицы, и тут, — пальцы скользнули к скуле, твои волосы… Я столько раз представлял этот момент. Как ты улыбнёшься, как посмотришь, как скажешь что-нибудь, а я буду просто смотреть а тебя, потому что забуду все слова. И каждый раз говорил себе: не смотри так, ты её напугаешь. А сам смотрел. И рад, что ты пригласила меня на день рождения. Какая ты прекрасная…

Он не договорил, или просто не нашёл нужного слова, потому что все слова вдруг показались ему недостаточными. На этот раз его нежные поцелуи спустились чуть ниже моих губ, по линии подбородка, по шее - медленно, осторожно, уходя всё дальше и дальше, к вырезу платья, и от каждого прикосновения по телу прокатывалась тёплая волна, от которой перехватывало дыхание и закрывались глаза.

На долю секунды я замерла. В груди что-то ёкнуло и одновременно в голове промелькнуло что-то, о чём лучше бы никогда не знать. Нечто неприятное, мимолётное, тень, скользнувшая за окном, — и тут же ушедшее, поглощённое теплом его рук и тихим гулом мотора.

— Алис? Всё хорошо? - Ваня замедлился и сжал мою руку. Его пальцы переплелись с моими, и от этого простого жеста всё тело начало мелко дрожать - не от холода, не от страха, а от чего-то, чему я не могла подобрать названия.

— Да… но у меня… но я… никогда… - проговорила я еле-еле слышно, и эти слова дались мне труднее, чем хотелось признать. Голос дрожал, и я ненавидела себя за эту дрожь, за то, что не могла сказать прямо, что хотела.

— Я знаю. Я так и понял, - сказал он тихо, без удивления, без неловкости - будто давно уже знал это и просто ждал, когда я сама пойму. И поцеловал меня снова. На этот раз не спеша, заново узнавая и проверяя, всё ли в порядке, всё ли так, как надо.

Каждое его движение было вопросом, на который я отвечала движением своего тела - подаваясь к нему всё ближе, чуть поворачивая голову, чуть приоткрывая губы. Между поцелуями его имя нежно срывалось с моих губ - тихо, почти неслышно, будто я пробовала его на вкус, привыкала к тому, как оно звучит в этом контексте, в этой тишине, в этом полумраке.

Музыка всё ещё играла. Плейлист «Арии» был не случайным - и изначально песня была не просто песней. И теперь, когда гитара выводила последние ноты, а голос певца таял где-то вдалеке, стало ясно: всё уже было решено задолго до того, как мы сели в эту машину. Может быть, ещё там, на крыльце, когда он стоял с сигаретой и смотрел, как я выхожу из такси с растрёпанными ветром волосами. Может быть, и раньше.

Время тянулось медленно, секунды становились густыми, полными ощущений - нежных и в то же время смелых прикосновений, коротких взглядов, в которых не оставалось места сомнениям. Фонари за окном бросали на нас мягкие жёлтые блики, и в их свете его лицо казалось то тёплым, то почти призрачным.

В какой-то момент происходящее между нами перестало быть случайностью, которая может закончиться в любую секунду. Оно стало немым согласием : без слов, без обещаний, без лишних жестов. Просто - да. Просто - здесь и сейчас. Просто - ты и я.

— Ты уверена? - тихонько спросил он, глядя мне в глаза. В его взгляде не было ни давления, ни нетерпения - только тихая, спокойная просьба сказать правду.

Я не отвела взгляда. Кивнула.

— Да.

В этот момент мир сузился до дыхания друг друга, до тишины, в которой не было никого, кроме нас двоих. Музыка играла всё тише, а его руки - тёплые, осторожные, уверенные - рассказали мне всё то, о чём слова так и не смогли.

Воздух в машине потихоньку леденел, и к моменту, когда всё закончилось, я уже не знала, сколько времени прошло на самом деле. Часы на панели показывали что-то, но цифры плыли и двоились, как нарисованные акварелью по мокрой бумаге.

— У меня дома никого нет. Если хочешь, можем поехать ко мне. Отдохнёшь, сходишь в душ, укутаешься нормальным одеялом. Попьём с тобой чай или кофе… можем просто лечь спать, если хочешь.

Мы оба не знали, что делать со случившимся. Хотя, скорее, не знала только я. Паника заполонила мысли, и я практически не слушала того, что он говорил. «Что он подумает обо мне?» - крутилось в голове единственное, что было достаточно громким, чтобы пробиться сквозь алкогольный туман. И ещё одна мысль - та самая, которая, приди она чуть раньше, могла изменить ход событий: «Что я наделала?»

— Я не знаю, - обессиленно сказала я. Голос был пугающе глухим и отстранённым, будто я была не здесь, или всё происходящее - просто сон, и сейчас я вот-вот проснусь в своей комнате, под мамин голос и запах лилий на столе.

— Если не хочешь, мы никуда не поедем. Можем полежать в машине ещё, - он взял меня за руку - по-настоящему беспокоясь, и от этого прикосновения мне стало одновременно теплее и ещё страшнее. — Но у нас не так много топлива, и я думаю, тебе лучше было бы оказаться в тепле и переодеться. Или я могу отвезти тебя домой. Прямо сейчас. Ты только скажи, если нужно.

Пауза. Тишина, в которой я слышала только гул мотора на холостых оборотах и собственное дыхание - частое, неровное.

— Поехали к тебе. Только если можно… не разговаривай со мной сейчас.

Ваня кивнул и вновь завёл машину. Ему стало ещё понятнее, чем было произнесено вслух: тишина - это всё, что мне сейчас нужно. Он не стал уточнять, не стал задавать вопросов, просто включил передачу и плавно тронулся с места.

Дорога в тишине тянулась для него невыносимо долго, хотя ехать было всего несколько километров. За окном мелькали улицы той части города, в которой я не была ни разу: тёмные пятиэтажки, редкие круглосуточные магазины с тусклыми витринами, пустые автобусные остановки с оторванными расписаниями. Не смотря в окно, я не видела ничего - вид за стеклом сменялся кадр за кадром, но я смотрела в одну точку, прокручивая в голове моменты этого вечера. И каждый раз, когда здравая, рациональная мысль пролетала мимо, она так же быстро ускользала, растворяясь в усталости и наступающем похмельном тумане.

***

Когда мы поднялись в квартиру и зашли в комнату, Ваня включил только маленький ночник - тёплый, приглушённый свет, который не резал глаза, был как нельзя кстати. Комната была небольшая, но аккуратная: на полках - стопки книг и коробки с какими-то вещами, на стене - постер какой-то группы, я не разглядела какой, на подоконнике - пустая чашка и растрёпанный кактус. Всё просто, без излишеств, и от этого почему-то стало спокойнее.

На электронных часах в зале виднелось время: 3:13. Хоть что-то понятное в этом мире.

— Ложись пока, - он пододвинул мне подушку и снял с кровати плед, расправив его одним движением. — Я пока подготовлю ванную. Тебе лучше бы в душ сходить, хорошо?

Я уже не знала, хорошо или нет, или случилась непоправимая катастрофа, или всё это - затянувшийся сон, из которого я однажды проснусь и ничего не будет. Сил не осталось даже на малейшее осмысление ситуации. Я просто кивнула. Он вышел из комнаты, и я услышала, как дверь в ванной закрылась с мелким, почти неслышимым щелчком, - а потом зашумела вода, и этот звук оказался неожиданно успокаивающим, будто кто-то наконец выключил ту тревожную музыку, которая весь вечер играла у меня в голове.

Я сняла с кровати плед и закуталась в него, подтянув колени к груди. Постепенно холодные лодыжки начали покалывать, а спустя мгновение потеплели совсем. Пахло плед его стиральным порошком и чем-то домашним, таким простым, что от этого запаха вдруг защипало в носу. Я прижалась щекой к подушке и закрыла глаза. За стеной тихо шумела вода, и я слушала этот звук, как слушают дождь, - не думая ни о чём, просто позволяя ему быть.

Ваня вошёл в комнату тихо, почти бесшумно - и я почувствовала это не слухом, а скорее кожей: лёгкое движение воздуха, едва уловимый скрип половицы. Я лежала, свернувшись в комок под пледом, и открыть глаза не было ни сил, ни желания. Хотелось просто лежать и ничего не решать, ничего не объяснять, никуда не идти. Он постоял у кровати - я чувствовала его взгляд, тёплый и тяжёлый, как одеяло, которым накрыли поверх уже укутанного. Мои плечи поднимались и опускались, и я знала, что он смотрит именно на них - на это медленное, мерное дыхание, — будто проверял: всё ли в порядке, сплю ли я, не нужно ли ещё что-то.

— Доброй ночи, - прошептал он и наклонился. Я почувствовала, как его губы легко, едва ощутимо коснулись моего лба - тёплые, мягкие, будто бабочка села на кожу. От этого прикосновения внутри что-то дрогнуло — не страх, не боль, а что-то совсем другое, чему я не стала искать название. Просто позволила этому быть.

Последнее, что я ощутила перед тем, как мир начал растворяться, - его лёгкие, нежные губы на лбу. А потом вместе с запахом чужой квартиры, чистого белья и остывающего ночника в нос снова пробрался знакомый, но уже не согревающий душу аромат. Лёгкий шлейф его духов скользнул по моему угасающему сознанию. Запах арбуза - свежий, сладкий, летний. В ту ночь, в тот миг он вдруг стал невыносимо знакомым. Не тем знакомым, от которого тепло, а тем, от которого внутри всё сжимается и холодеет. Он ударял по памяти снова и снова, словно камень по стеклу, пытаясь разбить сосуд с чем-то, что давно просилось наружу и чего я не хотела бы знать о себе никогда.

Я провалилась в сон - и сон оказался не про эту ночь, не про машину, не про его губы. Сон перенёс меня в детство. И там аромат арбуза был не про радость лета, не про семечки на лавочке и не про тёплый асфальт босыми ногами. Он был про что-то тёмное, липкое, стыдливое. Про мгновение, которое годами мозг не пускал в голову - запирал на семь замков, замуровывал, заметал следы. А теперь запах нашёл тонкую, едва заметную щель и просочился сквозь неё, как вода сквозь трещину в плотине. Тёмное, мерзкое, отвратительное мгновение всплыло из глубины и повисло перед глазами - и не было сил его отогнать. Я хотела закричать, но во сне нет голоса, есть только тишина, в которой я неизбежно тонула.

Я не слышала, как он ушёл - только почувствовала, как чуть дрогнул воздух: дверь приоткрылась и тут же закрылась, не дав сквозняку пробраться ко мне под плед. Ваня ушёл спать в другую комнату, но перед этим последний раз задержал взгляд на том самом комке, в который я свернулась, пытаясь удержать хоть немного тепла.

Он вышел в коридор и на мгновение замер, прислонившись спиной к стене. В квартире стояла такая тишина, что было слышно даже не звук, а само отсутствие звуков - бархатную тишину, которая бывает только глубокой ночью, когда весь город будто выдыхает и замирает. Он закрыл глаза, пытаясь удержать этот вечер, не дать ему рассыпаться на отдельные мгновения, которые потом будет не собрать. И вдруг отчётливо понял, как много этот вечер для него значит. Не из-за музыки, не из-за выпитого, не из-за того, что город за окном мерцал огнями, как дешёвая гирлянда. А из-за меня. Из-за того, как я смотрела на него, как вздрагивала от каждого прикосновения.

Он лёг на кровать в соседней комнате - не стал накрываться, просто лежал, уставившись в потолок. Там, в углу, была маленькая трещина, похожая на молнию, он замечал её каждый раз, когда не мог уснуть, и сегодня она вдруг показалась ему какой-то особенно выразительной, будто сама природа хотела что-то ему сказать. Но он не смотрел на трещину - он смотрел сквозь неё, куда-то дальше, за пределы комнаты, за пределы этой ночи. Спать не хотелось. Мысли крутились вокруг одного и того же.

Раньше мысль об отношениях, о любви пугала его - казалась чем-то вроде тяжёлого чемодана, который придётся тащить всю жизнь, и неизвестно, хватит ли сил. А сейчас внутри было совсем другое чувство: не тяжесть, а лёгкость, будто этот чемодан вдруг стал воздушным шаром и теперь тянет вверх, а не вниз. Сердце будто растаяло, и вместо страха там появилось тепло - такое сильное, что его хотелось кому-то отдать. Мысль о любви не пугала, а придавала сил. Он повернулся набок, посмотрел на стену, за которой спала я, и тихо, одними губами, прошептал:

— Завтра всё будет по-другому.