Кровь предательницы

Я медленно повернула руки ладонями вверх, затем обратно. Значит, держать меня связанной до самой свадьбы они всё-таки не собирались. Уже достижение.

Первым делом я нащупала складку юбки. Свёрток был на месте. Только почувствовав под пальцами твёрдый край спрятанного осколка, я позволила себе выдохнуть. Глупо было так радоваться куску разбитой чаши, но за одну ночь он успел стать единственной вещью здесь, которая принадлежала только мне и о существовании которой никто другой не знал. Я поднялась на локтях и села, осматривая пространство вокруг.

Покои, в которых меня заперли, оказались… роскошными. Этого я вчера не заметила — слишком темно, слишком страшно, слишком хотелось вырваться. Но сейчас, при ярком голубом свете, они выглядели иначе. Не менее чужими — зато теперь я могла рассмотреть то, что ночью терялось в полумраке. По гладкому чёрному камню стен тянулись серебристые прожилки, вспыхивавшие между кристаллами тонкой паутиной. Ложе оказалось шире, чем мне помнилось, и было застелено тёмно-зелёным шёлком, прохладным даже там, где на нём лежало моё тело.

Я скользнула взглядом по комнате и заметила дверь, которую вчера пропустила. Она пряталась в дальнем углу покоев.

Я поднялась с кровати слишком резко. Перед глазами на мгновение потемнело, ноги подогнулись, и пришлось ухватиться за край ложа. Тело, которое со вчерашнего дня держалось на страхе и упрямстве, напомнило, что я почти ничего не ела, и даже во сне толком не расслабилась. Я постояла так несколько ударов сердца, пока слабость не отступила, и только потом направилась к двери.Та поддалась от одного прикосновения. За ней оказалась небольшая купальня. Большое каменное корыто — нет, скорее купель — была вырублена прямо в полу. Из стены над ней выступал латунный кран в виде змеиной головы с раскрытой пастью. Рядом лежала стопка серых полотенец с длинным ворсом, и стоял небольшой кувшин из тёмного стекла. А возле купели лежало аккуратно сложенное платье.

Я остановилась на пороге.

Значит, пока я спала, сюда кто-то входил. Прекрасно.

Я невольно оглянулась на ложе. Мысль о том, что неизвестный наг бесшумно входил сюда, пока я спала, оставлял одежду и так же спокойно уходил, была неприятной, но не неожиданной. Впрочем, удивляться было нечему. Вчера мне уже достаточно доходчиво объяснили, насколько высоко здесь ценят моё право распоряжаться собой.

Я подошла к платью и подняла его.

Ткань оказалась лёгкой, почти невесомой, серо-голубого цвета — в тон утреннему сиянию кристаллов. Сверху платье выглядело почти привычно: широкие рукава сужались к запястьям, свободный лиф стягивался на груди тонкими шнурками. Никаких корсетов, модных в Городе, никаких хитрых застёжек, с которыми без чужой помощи не справиться. Либо мне действительно выбрали самое простое, либо наги хотя бы в одежде понимали, что человек может захотеть одеться самостоятельно.

Но подол сразу выдавал, для кого это платье сшито.

Он был неровным, скошенным, с глубокими разрезами по бокам. Я провела пальцами вдоль одного разреза и невольно усмехнулась. Конечно. На человеческой юбке такой покрой выглядел бы вызывающе, зато для нага был необходим: без таких разрезов ткань неизбежно собиралась бы складками на толстом змеином хвосте, цеплялась за чешую и мешала двигаться. Здесь же полы могли свободно расходиться по бокам. Всё было продумано для тела, которого у меня не было.

Сзади ткань опускалась почти до щиколоток, а спереди едва прикрывала колени, оставляя ноги открытыми. По краю подола тянулась мелкая вышивка серебряной нитью, похожая на чешуйки, при каждом движении она вспыхивала холодными искрами.

Я провела пальцем по ткани. Она была мягкой, плотной и не просвечивала. Вывернув край платья я осмотрела швы. Работа была добротной, но без души. Стежки ровные, ткань хорошая, но нить я выбрала бы потолще, а нижний край непременно прошла бы дважды. Так он быстро начнёт распускаться, особенно если платье действительно рассчитано на хвост, который постоянно тянет ткань при движении.

Впрочем, моего мнения портной не спрашивал. Как и никто другой здесь.

— Ладно, — сказала я вслух. — Хоть не голая.

Голос прозвучал глухо, отражаясь от стен пустой комнаты. Я почему-то прислушалась, будто ждала ответа, но вокруг была тишина.

Я вышла из купальни, пересекла спальню и подошла к двери, что служила выходом из покоев. Взялась за холодную ручку, потянула на себя. Заперто.

Что и следовало ожидать. Во всяком случае, мир снова вёл себя предсказуемо.

Я вернулась в маленькую комнату к купели и повернула латунную голову змея на кране. Из раскрытой пасти сразу хлынула прозрачная вода с лёгким паром. Я подставила пальцы под струю воды. Не кипяток, в самый раз. Наги, надо признать, знали толк в горячем водоснабжении. У нас такую роскошь могли позволить себе разве что самые богатые дома в Городе, да и там воду чаще таскали вёдрами и грели отдельно. Похоже, поселившись под землёй, наги заодно избавили себя от половины человеческих бытовых мучений.

Купель наполнялась удивительно быстро. Когда воды набралось достаточно, я опустила ладонь.Вода оказалась необычно мягкой, почти маслянистой, будто в неё что-то добавили. Я поднесла мокрые пальцы к лицу. Пахло травами — горьковатыми, свежими, немного пряными. Тот же запах я чувствовала вчера, когда впервые очнулась здесь, только теперь, без страха и духоты, он казался почти приятным.

Я уже начала расшнуровывать одежду, когда вспомнила про осколок. Оставлять его в старой юбке было нельзя. Если сюда входили, пока я спала, значит, могли войти и снова. А кусок странной чаши был пока единственным, что хоть немного повлияло на магические путы. Возможно, единственным шансом когда-нибудь освободиться, если меня снова свяжут. Отдавать такой шанс чужим рукам я не собиралась.

Я вернулась в спальню. Нужно было место, куда никто не заглянет случайно и которое одновременно я сама смогу найти в любой момент. Дыр в стене не наблюдалось, да и место довольно очевидное, сундука в покоях не было, а если бы и был, то его вскрыли бы при первой же проверке. Я двинулась в сторону кровати, перебирая возможные укрытия и тут же отбрасывая одно за другим. Под матрасом — слишком очевидно, если сменят бельё, сунут нос обязательно. Между шкурами — лучше, но шкуру обычно переставляют, чтобы проветрить или перестелить: заметят, если перевернут. Всё это отсеивалось быстро, как при выборе инструмента: либо крепко, либо совсем не годится.

Нужна была щель, узкая и глубокая, спрятанная от глаз, но доступная для пальцев. Я началась с осмотра основания ложа. Обошла его рукой по периметру, провела ладонью по холодному камню, ощупывая швы и стыки. Опустившись на колени возле его массивного каменного основания, начала ощупывать пол ближе к изголовью. Он оказался не таким ровным, как казался: в углу, где плита слегка отступала, образовалась узкая щель — едва шире моего мизинца, но достаточно глубокая, чтобы вместить свёрток. Пальцем провела по краю; камень там был прохладен и сух, внутри чувствовались крошечные неровности — будто пустота, которую можно заполнить. Именно то, что нужно: не бросается в глаза, но позволит надежно спрятать маленькую вещь.

Я плотнее завернула осколок в ткань и протолкнула свёрток внутрь. Потом ещё немного. И ещё. Наконец он упёрся во что-то в глубине. Я внезапно обрадовалась малому размеру осколка: он казался теперь большой удачей. Я несколько раз проверила тайник, потянула за свёрток снаружи, чтобы убедиться, что он сидит неподвижно, ничего не торчит, и нигде не видно края ткани. Наклонилась, всматривалась в щель. Там виднелась лишь тонкая черная линия и ничего более. Только после этого, когда осколок был спрятан и сердце немного успокоилось, я позволила себе вернуться к воде.

Я разделась и осторожно опустилась в купель.

Тепло сомкнулось вокруг тела. Первое мгновение я просто сидела, не двигаясь, потому что вода оказалась почти неприлично приятной. Мышцы, всю ночь остававшиеся напряжёнными даже во сне, постепенно начали расслабляться. Я провела ладонью по руке и по поверхности воды потянулся мутный след. Я посмотрела на него и невольно поморщилась.

Вот, значит, сколько вчерашнего я принесла с собой.

С ладоней потянулись бурые разводы засохшей земли. Я долго оттирала пальцы, вычищая грязь из-под обломанных ногтей и стараясь не задевать ссадины. Травяная вода щипала повреждённую кожу, зато грязь наконец сходила. С колен ушла въевшаяся глина, с голени — засохшая земля и трава, оставшиеся после того, как прошлой ночью Полоз тащил меня у ворот.

Потом дошла очередь до волос. Они оказались ещё хуже. Я распустила то, что осталось от косы, и принялась разбирать спутанные пряди пальцами, вытаскивая сухие травинки и мелкий сор. Вода вокруг меня постепенно мутнела, зато с кожи наконец уходил запах земли, пота и той ночи.

Последнее оказалось важнее всего.

Только тогда я поняла, насколько мне не хватало самого простого ощущения — быть чистой. Я провела ладонью по плечу, потом по шее и медленно выдохнула. Земля, липкая духота прошлой ночи, чужие запахи — всё это наконец уходило с кожи. Синяки никуда не делись, на запястьях алели полосы от магических пут, а на лодыжке темнел след от хвоста Полоза, но собственное тело хотя бы снова ощущалось моим.

Я откинула голову на каменный край купели,закрыла глаза, и позволила себе несколько минут просто дышать. Хорошая вода не делала это место менее похожим на тюрьму. Но отказываться от неё назло похитителю было бы совсем уж глупо.

Я провела рукой по воде. На поверхности остался серебристый след, похожий на рыбью чешую.

— Интересно, что вы туда добавляете, — пробормотала я.

Потом вспомнила, что разговариваю сама с собой в купели подземного царства, и усмехнулась. Определённо, я схожу с ума быстрее, чем предполагала. Если так пойдёт дальше, скоро начну давать имена кристаллам.

Я выбралась, когда вода начала остывать. Полотенце оказалось неожиданно хорошим — чуть грубоватым, зато прекрасно впитывало влагу. Вытеревшись, я наскоро перебрала пальцами волосы и взялась за платье.

Надевать его было непривычно.

Шнуровка на груди — человеческая, знакомая. Я затянула её, как затягивала рабочий фартук в мастерской: быстро, по памяти, не глядя. Но стоило расправить подол, как ткань скользнула по бёдрам, спереди остановилась у колен, а по бокам раскрылись глубокие разрезы, обнажив ноги почти до середины бедра. Для нагини — наверняка совершенно обычная одежда. Для меня — ощущение, будто я забыла половину юбки. Я несколько раз одёрнула ткань, прекрасно понимая, что длиннее она от этого не станет.

На гладкой чёрной стене угадывалось отражение. Не зеркало — просто тёмный силуэт с размытыми чертами. Я подошла ближе.

Тёмные волосы до пояса ещё оставались влажными. На скулах проступали веснушки, зелёные глаза казались темнее обычного, а губы были сжаты в упрямую линию. Простое лицо. Никакой «самой красивой девицы в округе», ради которой стоило тащиться через полмира. Просто я. Злая, невыспавшаяся и одетая в платье, рассчитанное на женщину со змеиным хвостом.

Вот это уже походило на правду.

Серо-голубая ткань платья мягко облегала фигуру, спереди открывая колени, а сзади почти касаясь щиколоток. Моего роста оно всё равно не скрывало: я вышла без малого в два аршина и шесть вершков, и даже самый хитрый покрой не сделал бы меня ниже или беззащитнее. Но все равно я выглядела как… ну, как пленница, которую переодели в чистое. Примерно так я себя и чувствовала.

Я невольно посмотрела на дверь. Зачем мне вообще принесли чистую одежду, оставалось только гадать. Может, просто решили наконец избавить ритуальную невесту от грязного тряпья. Может, собирались куда-то вести. У местных была замечательная привычка сначала распоряжаться моей жизнью, а потом — если повезёт — сообщать об этом мне.

Я ещё раз одёрнула подол и в этот момент дверь распахнулась. Вот так просто — без стука или предупреждения.

Я резко обернулась.

На пороге стоял наг с тусклой болотно-зелёной чешуёй и выражением лица человека, которого оторвали от завтрака ради крайне неприятной обязанности.

Если бы, конечно, он был человеком.

По сравнению с Полозом этот наг казался меньше, хотя определить рост нага было непросто. Верхняя половина тела могла бы доставать мне примерно до подбородка, если бы он стоял на человеческих ногах, но наги не стояли. Их длинный хвост постоянно вился, изгибался, то приподнимая хозяина, то опуская ниже, и понять, какой у них настоящий рост, было невозможно.

Чешуя нага была тусклой, зелёной, с бурыми пятнами на плечах, будто на неё когда-то пролили ржавую воду и так и не отмыли. Глаза у него были жёлтые, с круглым зрачком — не таким хищным, как у Полоза, скорее ленивым. Он смотрел на меня без интереса, как на мебель, которую велено переставить. Пахло от него рыбой. Не свежей. Я едва удержалась, чтобы не поморщиться.

Наг склонился в коротком поклоне, явно считая сам жест лишним. И именно тогда я заметила странную деталь.

Когда он поклонился его хвост дёрнулся, смещая чешую. В том месте, где тело переходило в хвостовую часть, на свет выступили пластины. Чешуйчатые, плотные, они накладывались друг на друга, как панцирь, не гибкие, как остальная чешуя, а жёсткие, с заметными рёбрами. Они закрывали пах — или то, что у нагов было вместо него, — и я поймала себя на мысли, что это похоже на доспех. Или на защиту.

Я не знала, был ли это намёк на пол или просто анатомическая особенность этого нага, но взгляд зацепился. Пластины были темнее основной чешуи, почти чёрные, и, когда хвост перестал двигаться, они снова сомкнулись, спрятавшись под общим покровом. Тут же, на поясе — или том месте, где у него начинался хвост, висела портупея. Вот это было уже понятнее.

Тёмная кожа, грубо прошитая жилами, с металлическими заклёпками, потускневшими от времени. К ней крепились короткие изогнутые ножны, повторявшие линию тела. Не меч и не кинжал, а что-то среднее, похожее на широкий нож-тесак, предназначенный для ближнего боя. Из ножен выступала костяная рукоять, обмотанная сыромятным ремешком. Сыромять я узнала сразу — кожа без обычного дубления, выскобленная, размятая и высушенная. Грубая на вид, зато прочная и цепкая: такая обмотка не скользит во влажной ладони и переживёт саму рукоять. Я, как человек, работавший с кожей и инструментами, оценила: лезвие было наточенным, и ножны сидели плотно — не выпадет даже при резком движении.

От разглядывания нага, которое явно затянулось, меня оторвал звук. Наг выпрямился и, видимо, не дождавшись моей реакции, кашлянул:

— Владыка ждёт тебя, госпожа.

Я подняла бровь.

Значит, платье всё-таки было не просто заботой о чистоте. Хорошо, что осколок остался в щели под ложем.

— А если я не хочу к Владыке? — поинтересовалась я.

— У Вас нет выбора.

— Мне начинать привыкать к этой фразе?

Наг не ответил. Разумеется.

Я вздохнула и прошла мимо него в коридор, нарочно оказавшись на полшага впереди.

Но а про себя отметила: надо будет узнать про эти пластины, когда появится такая возможность. Наверняка тут есть библиотека. Пока я не нашла способ выбраться отсюда, мне стоило понять, как вообще устроены наги и чем отличаются от людей. Если придётся защищаться, пригодится всё.

Наг двинулся следом, но очень быстро нагнал меня. Я пошла по коридору вслед за ним, стараясь одновременно не глазеть по сторонам слишком откровенно и запоминать всё, что могла: двери, повороты, развилки, расстояние между ними. Если придётся идти этим путём одной, я должна хотя бы понимать направление.

После очередного поворота коридор внезапно раскрылся в огромный зал и то, что предстало моим глазам, заставило меня замереть на месте.

— Идём, — буркнул наг, не оглядываясь, и я, очнувшись, поспешила за ним, продолжая цепляться взглядом за ориентиры.

Впервые с момента похищения страх отступил достаточно далеко, чтобы на его месте появилось чистое удивление.

Царство нагов простиралось под землёй, но это не была тьма.

С потолка, терявшегося высоко над головой, свисали огромные белые сталактиты, излучавшие мягкое голубоватое сияние. Вдоль каменных стен росли лианы с серебряными листьями, и при малейшем движении воздуха они тихо шелестели. Внизу, в глубоком русле, текла река. Вода в ней фосфоресцировала синим, а над поверхностью воды поднимался лёгкий туман, стелющийся вдоль берегов, как дымка над утренним лугом.

Я медленно вдохнула. Подземный воздух пах влажным камнем, водой и травами. Потом снова подняла взгляд на светящиеся сталактиты, серебряные лианы и синюю реку далеко внизу.

Красиво. Так красиво, что это почти раздражало. Тюрьма не должна была выглядеть так.

Наги сновали повсюду. До вчерашнего вечера я не видела ни одного, кроме Полоза, а теперь они были везде: тёмные и светлые, с серебряной, красной, золотистой чешуёй. Одни несли корзины с фруктами, другие — свитки, оружие, какие-то свёртки. Один наг обвил кончиком хвоста ручку тяжёлой корзины и тащил её следом, освободив обе руки для ещё двух. Другой придерживал хвостом связку свитков, пока перебирал бумаги пальцами. Я невольно проводила их взглядом. Выходит, хвост служил им не только вместо ног. При достаточной ловкости это была почти ещё одна рука.

Вернув взгляд вперед, я заметила как несколько нагов разговаривали у стены, переплетая хвосты вокруг каменных выступов, словно люди, прислонившиеся к забору. Повсюду звучала незнакомая речь. Мягкая. Певучая. Полная шипящих звуков.

— Ш-шерш-ш-ша… — донеслось до меня. — Иш-ши, с-с-смотри, человек…

Вот это я поняла и без знания языка. На меня смотрели. Кто-то просто из любопытства, кто-то с откровенной неприязнью. Одна молодая нагиня с бледно-голубой чешуёй проводила меня взглядом и демонстративно сплюнула в сторону.

Я улыбнулась.

— Доброе утро, — сказала я ей. — Тоже не выспалась?

Нагиня оскалилась, обнажив мелкие острые зубы, и зашипела. Мой сопровождающий дёрнул меня за рукав.

— Не провоцируй, госпожа.

Я посмотрела сначала на его пальцы, потом на него. Он руку убрал.

— Я? — невинно спросила я. — Я сама вежливость. По выражению его лица было видно, что он уже начинает жалеть, что ему досталось именно это поручение. Стало чуть веселее. Мы прошли ещё несколько залов. Я всё это время запоминала дорогу, пока перед нами наконец не появились огромные двери, возле которых стояли двое вооружённых стражей. Створки бесшумно разошлись. Я шагнула внутрь и сразу поняла, куда меня привели.

Тронный зал.

Он был не построен, а словно вырезан из самой горы. Потолок терялся где-то в темноте, и оттуда свисали сталактиты. Не белые, как в коридорах, а чёрные, с золотыми вкраплениями, поблёскивавшими в свете кристаллов. Вдоль стен тянулись вверх массивные колонны, обвитые серебряными лианами, между ними горели синие, фиолетовые и тёмно-красные камни. Пол был чёрным, отполированным до зеркального блеска, и в нём отражался весь зал, создавая иллюзию, что под ногами бездонная пропасть. На мгновение возникло неприятное ощущение, будто ступаешь по тонкому стеклу. Я невольно замедлилась, и каждый шаг отдавался тихим эхом, а в отражении под ногами шла вторая Яра.

В самом центре зала поднималось возвышение из семи ступеней. На нём стоял трон. Он был вырезан из цельного куска обсидиана — чёрного, с радужными разводами, которые переливались при каждом движении света. По высокой спинке тянулась резьба — переплетённые змеи ползли к солнцу, сложенному из янтаря. На концах подлокотников застыли змеиные головы с глазами-гранатами.

А на троне сидел он. Владыка.

При таком свете рассматривать его было гораздо удобнее, чем ночью. К сожалению, он был красив. Эта мысль пришла первой и сразу меня разозлила. Красив не так, как красивы человеческие мужчины. В нём было что-то слишком резкое, слишком чужое. Хищное.

Чешуя длинного хвоста переливалась холодными оттенками: серебром, сталью и густой темной синью. Каждая пластинка плотно прилегала одна к другой, создавая броню, которая при движении позвякивала, как мелкие монеты. Хвост обвивал подножие трона и уходил в тень, а сам кончик двигался медленно, почти лениво. Как будто хозяину некуда было спешить.

Выше пояса он действительно казался почти человеком. Почти.

На смуглой коже плеч и предплечий лежал лёгкий металлический блеск — приглядевшись, я поняла, что это крошечные чешуйки, настолько мелкие, что издали их можно было принять за кожу. Через грудь от левой ключицы к правому боку спускалась полоса более крупной тёмно-синей чешуи, исчезавшая ниже. Теперь я заметила и такие же жёсткие пластины, какие увидела у стражника. Только у Владыки они были серебристо-тёмными. Значит, всё-таки общая анатомия. Полезно.

Я подняла взгляд выше. Руки его покоились на подлокотниках. Пальцы были длинные, с острыми ногтями, на костяшках мерцала мелкая чешуя. Мышцы плеч и предплечий проступали чётко, но без излишней массивности — он был гибким, текучим, как вода в горном русле. Всё в нём казалось рассчитанным скорее на скорость, чем на грубую силу.

Лицо я помнила прекрасно: резкие скулы, тонкие губы, шрам над правой бровью. При свете кристаллов шрам казался белым, как снег. Нос прямой, с лёгкой горбинкой. Волевой подбородок с ямочкой посередине. Тёмные вьющиеся волосы свободно падали до лопаток, и одна прядь легла на лицо, небрежно закрывая часть шрама.

Но взгляд всё равно тянулся к глазам. Янтарным. Они светились в полумраке собственным светом, не факельным отражением, а внутренним, глубинным огнём. Полоз следил за мной без отрыва, и я чувствовала этот взгляд на себе, как прикосновение холодной стали. Наши глаза встретились — и тело вспомнило раньше, чем я успела приказать себе не реагировать.

Тяжёлый воздух. Чужое «спи». Собственные руки и ноги, которые внезапно перестали мне подчиняться. На мгновение мышцы напряглись сами собой, и почти возникло желание отвернуться.

Нет. Я не собиралась до конца жизни шарахаться от его глаз, как от открытого огня. Если он снова решит отнять у меня власть над собственным телом — это будет его выбор. А отводить взгляд каждый раз только потому, что я боюсь, — уже мой. Поэтому я не отвернулась и удержала взгляд.

Красивый. Чёрт бы его побрал. Красивый, как хорошо заточенный клинок. И настолько же опасный.

На нём не было одежды, скорее её намёк. Через плечо шла широкая перевязь из тёмной кожи, на которой крепились ножны с длинным клинком. Рукоять клинка была обмотана серебряной проволокой, и на навершии красовался крупный янтарь, такой же тёплый, как его глаза. Другой одежды практически не было. Открытая грудь, руки, хвост.

Видимо, Владыка нагов не нуждался в доспехах. Он сам неплохо справлялся с этой ролью.

Только после этого я заметила троих старцев возле трона. Они стояли полукругом у возвышения. Чешуя у всех потускнела от возраста, глаза были мутными, будто затянутыми тонкой плёнкой. И смотрели они на меня так внимательно, что кожа между лопатками неприятно похолодела. Не как на человека. Как мясник на тушу, прежде чем решить, с какой стороны начинать разделку. Ну и компания.

Я остановилась на расстоянии, которое сама сочла достаточно безопасным. Полоз слегка наклонил голову и его янтарные глаза сузились.

— Ярослава, — произнёс он.

Его низкий голос, с лёгкой шипящей хрипотцой, разнёсся по залу, отражаясь от стен глубоким эхом.

— Подойди.

Я сделала шаг. Потом ещё один. И остановилась, скрестив руки на груди.

— Уже подхожу. Видишь, какая послушная.

Один из старейшин недовольно зашипел. Я не удержалась от лёгкой улыбки. Самый старый из троих скользнул взглядом по моему лицу, волосам, рукам. Мне этот взгляд не понравился.

— Ярослава, дочь Родислава, из рода Златогорки, по ветви Велимира, — произнёс он наконец. Голос его казался сухим и скрежещущим, словно камнем провели по камню.

На имени Златогорки в зале что-то изменилось.

До этого меня рассматривали почти откровенно. Теперь же взгляды вдруг стали осторожнее. Один из старейшин замер, положив ладонь на навершие посоха. Другой быстро перевёл глаза с меня на Полоза. Крайний едва заметно подобрал под себя виток хвоста, будто невольно увеличивая расстояние между нами. Ничего явного. Никто не отшатнулся, не выругался, не испугался настолько, чтобы это можно было назвать страхом. Трое стариков по-прежнему стояли с тем спокойным достоинством, какое бывает у тех, кто привык решать чужие судьбы. И всё же что-то изменилось. Я слишком много лет торговалась с заказчиками, чтобы не замечать таких мелочей. Иногда человек становится особенно неподвижным именно тогда, когда изо всех сил старается не выдать реакцию. Я не знала, что именно их насторожило — я, мой род или одно только имя Златогорки. Но одним презрением здесь явно не пахло.

— Приятно познакомиться, — сказала я. — А вы кто? Местный совет ветеранов?

Старик не оценил. Его губы сжались в тонкую линию, а черты лица заострились. Очевидно, чувство юмора в подземное царство не завезли.