На перекрёстке в Кашкайше

Борис Петрович открыл нож. Лезвие было старым, сточенным до узкой, острой полоски, но резало идеально — дедушка правил его каждую неделю на специальном оселке, который держал в деревянном ящике с инструментами под ванной. Он начал аккуратно срезать кожуру со своего яблока, ведя лезвие по кругу так, чтобы лента не рвалась. Джулия завороженно смотрела на его огромные пальцы. Руки дедушки были с толстыми суставами и вечной черной каймой под ногтями — мазут из машинных отделений грузовых судов, на которых он проплавал тридцать лет, казалось, въелся прямо в его кожу намертво, и никакое мыло его уже не брало.

— Вот ты смотришь на море, Джулька, — негромко начал он, протягивая ей дольку яблока на кончике ножа. — И думаешь, что оно везде одинаковое. Вода и вода, синяя да соленая. А я тебе скажу — нет. В каждом порту мира вода своего цвета. В Генуе она густая, темно-зеленая, как оливковое масло из бочки, и пахнет старыми деревянными доками. В Суэцком канале — мутная, желтая от пустынного песка, судно в ней как в киселе идет, винты крутятся тяжело, машина греется. А у нас, в Одессе, вода легкая, пресная из-за Днестра и Дуная, но капризная, с характером. Чуть северный ветер с берега дунул — всю теплую воду в открытое море унесло, а снизу ледяная поднялась, прозрачная как стекло. Завтра придешь — а купаться нельзя, ноги сводит. Так и в жизни: фасад вроде теплый, а внутри — лед.

Джулия взяла кусочек яблока прямо с лезвия ножа. Оно было кислым, твердым и слегка пахло махоркой от дедушкиных пальцев. Она медленно жевала, глядя на далекий темный силуэт сухогруза, который застыл на внешнем рейде возле самой линии горизонта. Из его тонкой наклонной трубы поднимался едва заметный черный дымок, который тут же растворялся в блекло-синем небе.

— Деда, а ты по морю скучаешь? — спросила она, вытирая ладонью подбородок, по которому потек липкий сок. — Ну, когда дома сидишь, радио слушаешь или телевизор смотришь?

Борис Петрович замолчал. Он отрезал еще одну дольку, отправил её в рот и долго жевал, не отрывая взгляда от набегающих волн. Его лицо, покрытое сеткой глубоких морщин от постоянного солнца и соленого ветра, казалось сейчас высеченным из того же серого гранита, что и валун, на котором они сидели.

— Скучать — это пустая работа, Джули, — сухо ответил он. — Человек должен быть там, где его дело. Мое дело кончилось в девяносто пятом, когда списали по возрасту. Всё, винты назад не завертишь, балласт слит. Теперь твое время пришло город изучать. Земля под ногами — она вроде как надежнее океана, но обмануть может гораздо быстрее. В море всё честно: если шторм — так шторм, если мель — так мель, на карте всё чернилами прописано. А на суше люди карты сами рисуют, и каждый норовит соврать в свою пользу. Ты вот вырастешь, поедешь куда-то, штампов в паспорт наставишь... Помни одно: город надо принимать с изнанки, со всей его грязью и трещинами. Если будешь только на парадные фасады смотреть — грош тебе цена как человеку.

Он закрыл нож. Стальное лезвие щелкнуло сухо и резко — клац. Дедушка поднялся, отряхнул полы серого плаща от налипшего песка и посмотрел в сторону деревянной лестницы. Солнце уже перевалило за полдень, и тени от глинистого обрыва начали медленно наползать на песчаную полосу пляжа, съедая последнее тепло.

— Ладно, малая. Пора обратный курс держать, а то Лариса уже, небось, весь гастроном на уши подняла. Думает, что мы в порту под кран попали или в море уплыли.

Они поднимались обратно по крутым маршам. С каждым шагом наверх соленый запах водорослей становился слабее, уступая место сухому аромату нагретой солнцем травы и смолы прибрежных сосен. Борис Петрович шел впереди, тяжело опираясь рукой на деревянные перила, которые ходили ходуном при каждом шаге. На середине подъема он остановился, достал из кармана другой платок и шумно вытер шею, тяжело, со свистом отдуваясь.

— Старею, Джулька, — проворчал он, не оборачиваясь. — Раньше в машину на тридцать метров вниз по стальному трапу в шторм летал и назад с тяжелым ключом в руках поднимался, даже сердце не екало. А теперь вот, косогор несчастный — и уже одышка. Курить надо бросать, да толку теперь.

Джулия ждала его на две ступени ниже. Она смотрела на его широкую, чуть сутулую спину и думала, что дедушка не может постареть. Он казался ей таким же постоянным, прочным и надежным, как портовый маяк или старая подпорная стена Французского бульвара.

Когда они вернулись на мостовую, город уже окончательно прогрелся. Воздух стал плотным, в нем пахло бензиновой гарью от редких проезжающих «Жигулей», пылью и сладким, липким соком цветущих каштанов. По брусчатке медленно катился поливочный грузовик, из боковых труб которого веером била мутная вода, со свистом смывая к краям дороги мелкий сор и прошлогодние сухие листья. После него камни базальта становились темными, почти черными и блестели на солнце, как лакированные. Джулия умышленно наступала в мелкие лужи, оставляя за собой цепочку темных отпечатков от своих ботинок.

К дому на Канатной они подошли ровно в половине третьего.

Двор-колодец встретил их привычным субботним шумом. На натянутых между окнами первого и второго этажей веревках сушилось белье — огромные пододеяльники, махровые полотенца и мужские кальсоны лениво колыхались от слабого сквозняка, который кружил между стенами. Из подвала доносился монотонный стук: дядя Миша, сосед из угловой квартиры, ожесточенно рубил старым топором дрова для титана, и этот сухой звук — хак-хак-хак — эхом отбивался от стен ракушняка.

У самого входа в подъезд, на деревянной скамейке с облупившейся краской, сидела баба Маня. На ней был неизменный байковый халат в мелкий цветочек и шерстяной платок, несмотря на теплую погоду. Перед ней на асфальте стояло эмалированное ведро, полное мелкой свежей тюльки. Женщина ловко, одним движением большого пальца, отрывала рыбкам головы, потрошила их и бросала чистые тушки в глубокую алюминиевую миску, стоявшую у неё на коленях. Вокруг скамейки уже крутились три дворовых кота, которые жадно следили за каждым её движением и изредка хрипло мяукали.

— О, Петрович пришел, — баба Маня вытерла испачканную в чешуе руку о подол халата. — Где это вы до сих пор шляетесь? Лариса уже три раза из окна выглядывала, кричала, что обед остыл. Борщ сварила со свежими бычками, пахнет на весь подъезд.

Борис Петрович остановился, заложив руки за спину, и посмотрел в ведро:

— Хороша тюлька, Маня. Откуда? С Привоза?

— Да какое там с Привоза, — махнула рукой соседка. — Степка, племяш мой, утром на мотоцикле привез, прямо с шаланды взял. Свежая, еще морем пахнет. Тебе Лариса не давала банку? Она вроде пожарить хотела.

— Лариса скорее меня самого сейчас жарить начнет, — буркнул дедушка. — Пошли, Джулька.

Они вошли в темную, прохладную глубину подъезда. Здесь всегда пахло одинаково — застарелой сыростью из подвальных окон, осыпавшейся известкой и жареным на сале луком, который тянулся из полуоткрытых дверей первого этажа. Полы в подъезде были выложены старой, еще дореволюционной метлахской плиткой — серо-желтые квадраты местами стерлись до дыр, а в углах скопилась мелкая вековая пыль, которую не брала ни одна метла технички. Лестница была крутой, с массивными дубовыми перилами, которые за долгие годы были отполированы тысячами ладоней до жирного, зеркального блеска.

Их квартира находилась на втором этаже. Борис Петрович достал из кармана плаща связку ключей, которая громко, с металлическим перезвоном звякнула в тишине лестничной клетки. Едва ключ повернулся в замке два раза и тяжелая железная дверь со скрипом приоткрылась, Джулия инстинктивно подобралась, втянув голову в плечи.

В прихожей всё было совсем иначе, чем на улице или во дворе. Здесь царил тот самый образцовый, вылощенный порядок, который упрямо, вопреки вечной нехватке денег и задержкам зарплаты, выстраивала её мать. Воздух в квартире был стерильным, вычищенным до звона. В нем остро, до рези в глазах пахло лавандовым освежителем и дорогим польским воском для мебели, которым мать каждую неделю до ломоты в руках натирала большой дубовый буфет. На полу лежал чистый бежевый ковер с длинным, мягким ворсом, на который категорически, под страхом смертной казни запрещалось ступать в уличной обуви. Из кухни доносился мерный, до боли знакомый стук ножа о деревянную доску и тихое, сытое шипение закипающего кастрюльного бульона.

— Явились наконец-то, — из кухни вышла Лариса Борисовна.

На ней был чистый фартук в мелкую синюю клетку, волосы аккуратно собраны в высокий узел на затылке, а на лице блуждала та самая усталая, натянутая улыбка, с которой она обычно стояла за кассой в гастрономе. Она быстро, профессионально окинула взглядом их ботинки. Джулия сразу заметила, как мать едва заметно поморщилась, увидав темный мокрый след от поливочной машины на подошве её коричневого ботинка.

— Папа, ну сколько можно просить? — Лариса Борисовна вздохнула, забирая у дедушки его плащ. — Время три часа, обед давно готов, всё остыло. Я же просила к двум вернуться. И от тебя опять пахнет этой жуткой махоркой. Сколько раз говорить — не кури при ребенке. У Джулии в понедельник контрольная по математике, ей заниматься надо, а вы полдня неизвестно где ходите.

Борис Петрович ничего не ответил. Он молча разулся, аккуратно поставил свои полуботинки на специальный резиновый коврик у самой двери — ровно по линейке, как требовала мать — и прошел в ванную мыть руки. Джулия последовала за ним.

В ванной комнате всё тоже блестело. Кафель был белым, без единого потека или мыльного следа, а стальной кран сиял от полировки так, что в нем отражалось искаженное лицо Джулии с огромным круглым носом. Дедушка открыл холодную воду. Напор был слабым, вода шла с легким ржавым оттенком и пахла хлоркой. Борис Петрович густо намылил руки куском коричневого хозяйственного мыла, которое он тайно держал за трубой под раковиной — мать этот запах презирала и покупала только розовое «Дуру» со сладким ароматом земляники.

— Ну вот тебе и правила, малая, — тихо, сквозь шум воды, пробасил дедушка, смывая густую пену. — Дома у нас как в армии. Сюда не ходи, там не кури, обувь ставь прямо. Мать твоя думает, что если в комнатах ни одной пылинки не останется, так и в жизни всё ровно пойдет. А жизнь — она как та балка на заводе Дурьяна, её от сырости всё равно поведет, как ни крась. Ладно, пойдем уже, а то Лариса сейчас вторую серию начнет.

Они прошли в большую комнату, которую в семье гордо называли гостиной. В центре стоял круглый стол, накрытый накрахмаленной белой скатертью. По углам скатерти были вышиты мелкие розовые цветы — мать потратила на эту вышивку два месяца долгих зимних вечеров. На столе уже стояли три глубокие тарелки из чехословацкого сервиза с золотой каемкой, а рядом лежали начищенные до блеска алюминиевые ложки. Посреди стола высилась супница, из-под крышки которой поднимался густой, жирный пар с плотным запахом укропа, чеснока и жареных бычков.

Обед проходил в абсолютном молчании. В этой квартире вообще редко разговаривали громко, словно боялись потревожить хрупкую тишину. Отец Джулии, Игорь Николаевич, работал мелким бухгалтером на джутовой фабрике и возвращался домой поздно, вечно усталый, со следами черной туши на пальцах. Сейчас его не было — у него была субботняя переучетная смена. Джулия медленно жевала, глядя, как мать методично, мелкими движениями собирает на бумажную салфетку крошки хлеба, если они случайно падали на скатерть.

— Джулия, ты после обеда сядешь за учебник, — Лариса Борисовна отложила приборы и посмотрела на дочь своим строгим, кассирским взглядом. — Тетя Лена из четвертого подъезда говорила, что их Вовка уже все задачи на дроби прошел. А ты у меня опять на тройки скатишься. Мне в гастрономе стыдно людям в глаза смотреть, когда спрашивают про твои успехи.

Джулия послушно кивнула, хотя внутри у неё всё сжалось от этого тона. Ей не хотелось решать задачи про бассейны, в которые по одной трубе вода втекает, а по другой вытекает. Ей хотелось обратно на Французский бульвар, к тем ржавым воротам купцов, к бродячей собаке с грязной тряпкой на лапе и к дедушкиным рассказам про воду в порту Генуи, которая пахнет оливковым маслом. Но здесь, на Канатной, правила были другими. Здесь требовалось соответствовать чужим ожиданиям и поддерживать фасад идеальной, правильной семьи.

Джулия ушла в свою комнату сразу после того, как помогла матери убрать тарелки со стола. Её комната была маленькой, со скошенным углом и узким окном, которое выходило в самый центр двора-колодца. Мать и здесь навела свой идеальный, стерильный порядок: на полках стояли ровные ряды детских книг, аккуратно обернутых в плотную обойную бумагу, на кровати лежал темно-коричневый байковый плед, натянутый так ровно, что на нем не было ни одной лишней складки. На письменном столе стояла лампа с зеленым пластиковым абажуром и лежали две школьные тетради по математике в зеленых обложках. Она села за стол, открыла учебник и уставилась на страницу. Тема была сложной — сложение и вычитание дробей с разными знаменателями. Текст казался сухим, безжизненным и пугающим. «Две бригады портовых рабочих разгружали сухогруз. Первая бригада разгрузила пять двенадцатых от всего объема груза, а вторая — три восьмых...» Джулия смотрела на эти бездушные цифры, и они никак не хотели складываться в её голове в понятную картинку. Математика оставалась бездушными значками на типографской шероховатой бумаге.

За окном послышался знакомый скрип старой балконной двери. Это дедушка вышел на свой привычный пост — крошечный открытый балкончик, который выходил во двор. Борис Петрович стоял там, опершись локтями на слегка ржавые железные перила, и смотрел вниз, на бельевые веревки и дворовых котов. Джулия слышала, как он сухо чиркнул зажигалкой, и через минуту в приоткрытую форточку её комнаты потянуло знакомым, горьким дымом махорки. Мать на кухне ожесточенно загремела кастрюлями — это был её безмолвный протест против дедушкиного курения.

Дверь в комнату Джулии тихо приоткрылась, почти без скрипа — Борис Петрович лично смазал петли машинным маслом еще прошлым летом. Дедушка вошел, держа в руках старую деревянную линейку и карандаш с обкусанным концом. Он молча придвинул к её столу табурет, на котором обычно стоял таз во время генеральной уборки, и сел рядом. От него пахло табаком и свежим морским ветром, который они недавно принесли с Отрады.

— Ну что, юнга, застряла на мели? — тихо, чтобы не услышала Лариса на кухне, пробасил он. — Покажи, что тут у тебя за ребусы.

Джулия ткнула пальцем в учебник:

— Про рабочих и сухогруз, деда. Не понимаю, как эти знаменатели сложить. Тут восемь, а тут двенадцать. Они же разные.

Борис Петрович хмыкнул, взял её тетрадь и перевернул страницу на чистый лист. Его огромный палец с черной каймой под ногтем лег прямо на белую бумагу.

— Дроби — это тебе не высшая математика, Джулька, — негромко сказал он. — Это просто закон дележки. Вот представь себе трюм нашего сухогруза «Капитан Вислобоков». Нам привезли зерно из Канады. Всего в трюм влезает двадцать четыре тонны — это наш общий объем, поняла? Общий знаменатель, если по-вашему, по-школьному. Почему двадцать четыре? Потому что и на восемь делится, и на двенадцать.

Он быстро набросал карандашом на бумаге продолговатый прямоугольник, разделил его на несколько отсеков и поставил цифры.

— Вот первая бригада, одесские пацаны. Они разгрузили пять двенадцатых трюма. Если весь трюм — двадцать четыре тонны, делим его на двенадцать частей, получаем, что каждая часть — это две тонны. А они взяли пять таких частей. Сколько тонн они подняли?

— Десять, — кивнула Джулия.

— Правильно. А вторые — николаевские, разгрузили три восьмых трюма. Делим наши двадцать четыре тонны на восемь частей — получаем три тонны в одной части. Они взяли три части. Сколько это в тоннах?

— Девять.

— Вот теперь складывай свои десять и девять. Сколько выйдет?

— Девятнадцать, — тихо ответила Джулия, чувствуя, как сухие цифры в тетради вдруг обрели вес, запах портового мазута и грохот кранов.

— Вот именно, — дедушка одобрительно похлопал её по плечу ладонью. — Девятнадцать двадцать четвертых они из трюма выгребли. Математика, малая, она ведь на суше скучная, потому что вы её в тетрадях хороните. А на судне от этой математики жизнь зависит. Ошибся на одну десятую в расчете топлива — и застрял посреди Индийского океана без хода, с пустыми танками. Сидишь тогда и чаек ловишь, пока спасатель не придет и три шкуры с пароходства не сдерет.

В коридоре раздался уверенный шаг Ларисы Борисовны. Дедушка тут же выпрямился, спрятал карандаш в карман плаща и сменил интонацию на строгую, профессорскую:

— Вот так, Джулия. Повтори правила на странице сорок два и проверь примеры. Порядок должен быть во всем.

Мать вошла в комнату, держа в руках чистое, выглаженное полотенце. Она посмотрела на Бориса Петровича с легким подозрением, уловив остатки табачного дыма, который все еще кружился под зеленым абажуром лампы.

— Папа, ты ей помогаешь или просто отвлекаешь от процесса? — спросила она, складывая полотенце пополам. — Ей самой нужно думать. В понедельник на контрольной тебя рядом не будет.

— Я не помогаю, Лариса, — сухо ответил дедушка, поднимаясь с табурета. — Я просто направляю. У твоей дочери в голове пока ветер гуляет, но балласт мы заложили. Дальше сама пойдет.

Он вышел из комнаты, тяжело шаркая домашними тапками по чистому ковру. Лариса Борисовна вздохнула, подошла к окну и закрыла форточку, полностью отрезав комнату от дворовых звуков, запаха тюльки бабы Мани и стука топора дяди Миши.

— Опять сквозняк напустили, — проворчала она, поправляя шторку на окне. — Джулия, пиши аккуратно. Не разводи грязь в тетради. Учительница всегда смотрит на то, как оформлена работа. Если на полях будут кляксы, даже за правильный ответ пять не поставят.

Мать ушла, и в комнате снова воцарилась та самая стерильная тишина. Джулия взяла ручку и начала аккуратно, стараясь не дышать, выводить цифры в тетради: «10/24 + 9/24 = 19/24». Её рука двигалась механически, но мысли были далеко отсюда.

К шести часам вечера двор-колодец на Канатной окончательно затих. Дядя Миша унес топор в подвал, а субботнее солнце ушло за крыши противоположных домов, наполнив узкую комнату Джулии длинными тенями. Из кухни тянуло запахом горячего железа и сухого хлопка — Лариса Борисовна закончила гладить белье. Этот запах означал, что субботний ритуал очищения пространства близится к финалу. Скоро должен был вернуться отец.

Игорь Николаевич пришел ровно в шесть. Он двигался совсем иначе, чем дедушка. Если под Борисом Петровичем пол всегда жалобно поскрипывал, словно признавая его портовый вес, то отец заходил в квартиру бесшумно, как тень. Он был худым, невысоким мужчиной в поношенном коричневом костюме, на рукавах которого возле локтей ткань вытерлась до жирного блеска. В руках он держал старый кожаный портфель с выцветшей латунной защелкой. От отца всегда пахло одинаково — кислой бумажной пылью, фиолетовой тушью для штампов и дешевым табаком «Полёт».

В прихожей сразу начался привычный, заученный годами диалог. Лариса Борисовна вышла встречать мужа, держа в руках мягкие домашние тапочки.

— Ну что там на фабрике, Игорь? — спросила она, забирая у него портфель и аккуратно вешая его на нижний крючок вешалки. — Опять переучет? Ведомости сошлись?

— Не сошлись, Лара, не сошлись, — тихо ответил отец, устало массируя пальцами переносицу, где от очков осталась глубокая красная вмятина. — На третьем складе огромная недостача по джутовому шпагату. Тридцать бобин где-то потеряли, концы в воду. Директор кричал, топал ногами, грозился лишить квартальной премии весь наш плановый отдел и бухгалтерию. Пришлось три раза пересчитывать балансовые остатки, но цифры упорно не бьются. Голова раскалывается.

Джулия приоткрыла дверь своей комнаты и смотрела на них сквозь узкую щель. Ей казалось, что её родители — это две шестеренки в часах, которые крутятся по одному и тому же кругу каждый день. Но сейчас мамин фасад безупречности дал первую ощутимую трещину. Лариса Борисовна застыла, её натянутая улыбка кассира мгновенно исчезла, уступив место растерянному испугу. Без премии отца их хрупкий бюджет, который она с такой яростью распределяла до копейки, просто разваливался.

За ужином вся семья снова собралась за круглым столом в гостиной. Борис Петрович сидел молча, уставившись в свою тарелку. Он ел медленно, аккуратно разламывая хлеб на мелкие кусочки, чтобы не накрошить на чистую белую скатерть. Отец лениво ковырял ложкой остывший суп, изредка поглядывая на настенные часы.

— Джулия сегодня дроби проходила, — нарушила тишину Лариса Борисовна, её голос был натянутым, как струна. Она налила мужу компот из сушеных яблок, но рука её слегка дрогнула. — Отец опять лез со своими портовыми рассказами. Объяснял ребенку математику через канадское зерно и трюмы. Я боюсь, она завтра на контрольной так и напишет про сухогрузы вместо нормального ответа. А у нас и так... проблемы.

Игорь Николаевич поднял глаза на тестя, но взгляд его был не строгим, а скорее просящим, измотанным:

— Борис Петрович, ну правда. У девочки школьная программа, государственные стандарты. Ей нужно учиться так, как в учебнике написано. Зачем вы ей голову забиваете этой своей спецификой? Время сейчас другое, пароходство вон развалилось почти, половину судов в утиль сдали или грекам продали. Джулии на суше жить надо, в офисе, где компьютеры и отчеты. Ей эта ваша Генуя ни к чему.

Дедушка отложил ложку, выпрямил свою широкую спину и посмотрел на зятя. В его серых глаза на секунду вспыхнул тот самый капитанский огонь, от которого когда-то трепетали машинные команды в тропических широтах.

— Офис, говоришь? — негромко, но веско пробасил Борис Петрович. — Компьютеры? Схемы? Ты вот, Игорь, всю жизнь в своих ведомостях сидишь, циферки с места на место переписываешь, джут свой несчастный считаешь. А за фасадом своим дальше Канатной улицы ничего не видишь. Компьютер — это просто железка, коробка безмозглая. Если у человека внутри фундамента нет, если он мир вокруг себя кожей не чувствует и трещины на стенах замечать не умеет, его любая компьютерная схема при первом же шторме за борт выкинет. Я малую учу главному — автономии. Чтобы она сама думать умела, а не по вашим бумажным рельсам катилась. А джут твой украли те, кто ваши инструкции лучше тебя знает.

Игорь Николаевич поморщился и с хрустом перелистнул листок в толстой тетради в клетку.

— Игорь, ну отложи ты свои накладные, ради бога, — Лариса Борисовна резко звякнула половником о край супницы, будто это могло привести мужа в чувство. — Ешь, пока горячее.

Тот даже головы не поднял. Он только сильнее прижал пальцем страницу, на которой ровными столбиками были записаны цифры: «Шпагат джутовый, бобины, сорт 2».

— Не могу я отложить, Лара, — глухо, не снимая очков в дешевой роговой оправе, пробормотал он. — У меня на складе опять чертовщина творится. По отчетам из министерства нам три тонны сырья из Индии везут, конопляную пеньку для канатов. А по факту на станции Одесса-Товарная стоит один полупустой вагон, да и в том половина бобин от сырости сгнила, мочалка одна осталась. Директор орет, требует план гнать, швейный цех простаивает, девки без премии сидят. А где я ему этот джут рожу? Из пальца высосу? Нам кругом бумаг наподписывали, регламентов этих чертовых прислали целую папку, а работать нечем. На фабрике ни метра живой нитки не осталось, одни отчеты красивые.

Борис Петрович, который в это время аккуратно, по-флотски складывал свое тканевое полотенце вчетверо, тяжело посмотрел на зятя из-под седых кустистых бровей. Он медленно сел на свой деревянный стул, который жалобно звякнул старыми шурупами под его весом, и положил огромные, мозолистые ладони на клеенку.

— Ты мне вот что скажи, Игорь, — пробасил дедушка, и на кухне сразу стало тихо, только масло на сковороде продолжало шкворчать. — Ты чего скулишь каждый день как побитый пес? Бумаги ему прислали... Директор наорал... Да грош цена твоим бумагам, если у тебя в трюме пусто. Вы там на своей фабрике привыкли штаны протирать да из пустого в порожнее переливать. В министерствах ваших сидят суслики кабинетные, которые живого каната в руках не держали, только ручками шариковыми щелкать умеют. Настоящее дело — оно не на рельсах из промокашки держится. Если у тебя шторм, если у тебя судно на мель несет, ты не в контору звонишь и не циркуляры перечитываешь. Ты берешь людей, идешь на бак и своими руками рваный трос связываешь. Зубами его грызешь, если надо, но дыру закрываешь. А ты сидишь, цифры свои дутые пересчитываешь. Тьфу, канцелярия!

Игорь Николаевич резко вскинул голову, его бледные щеки пошли красными пятнами, а дужки очков сместились набок. Он с размаху захлопнул амбарную книгу, так что по кухне полетела мелкая пыль от старой бумаги.

— Папа, ну не начинай свои морские сказки! — сорвался Игорь на тонкий, почти фальцетный крик. — Сейчас не твой шестьдесят пятый год и не твой пароход! Сейчас всё по-другому работает! Если я сегодня этот вагон без акта приемки на баланс возьму, ко мне завтра из прокуратуры придут и под белы рученьки увезут за недостачу. Ты думаешь, легко сейчас? Да у нас пол-Одессы на рынках трусами торгует, инженеры с заводов на Привозе с картошкой стоят! Я хоть как-то этот завод держу, чтоб нам вообще было на что хлеб купить и Джулии ботинки новые взять! Твоя флотская гордость сыта не будет, когда нам свет за неуплату отрежут!