Твоя бывшая (не) против

— О, тебе точно нужно снять стресс, — рассмеялась она, и её смех оказался неожиданно звонким, заразительным, почти детским — совсем не таким, как я представляла. Я ожидала жеманного, сдержанного хихиканья, а услышала искренний, открытый смех, от которого у неё на щеках появились ямочки. — Ты выглядишь так, словно не спала всю ночь. У тебя под глазами тени, и ты немного бледная. Нервничала? Из-за нашей встречи?

Я не ожидала такой прямоты. Она ударила меня, как неожиданный порыв ветра, и на секунду я растерялась, почувствовав себя загнанной в угол. Она была права — я действительно не спала, но не от нервов перед йогой, а потому что до трёх часов ночи репетировала свою роль, проговаривала реплики, моделировала возможные сценарии разговора, пыталась предугадать её вопросы и подготовить на них правильные ответы. Я была генералом, который изучает карту перед решающим сражением, и сон казался мне непозволительной тратой времени. Однако её вопрос был задан с такой искренней, неподдельной заботой, что я почти почувствовала себя виноватой. Почти. Это «почти» было моим спасательным кругом, тонкой гранью, которая отделяла меня от полного морального крушения.

— Немного, — призналась я, решив, что честность в малых дозах будет хорошей стратегией. В конце концов, самая убедительная ложь всегда содержит в себе элемент правды — этому меня научил Никита, сам того не желая. — Знаешь, после того, что случилось в кофейне... я переживала, что ты не захочешь со мной общаться. Что ты решишь, что я какая-то... ну, ты понимаешь. Неадекватная. Истеричная. Обиженная бывшая, которая не может отпустить прошлое и везде мерещится заговоры.

Я специально не закончила фразу, позволив ей самой додумать и подобрать нужные слова. Это был классический манипулятивный приём — показать уязвимость, признать часть правды, чтобы вызвать сочувствие и доверие. И этот приём сработал безотказно, как дорогой швейцарский механизм. Лицо Вики мгновенно смягчилось, улыбка стала теплее, а в глазах мелькнуло то особенное выражение, которое бывает у людей, когда они видят перед собой не угрозу, а жертву.

— Агата, — сказала она, и её голос стал серьёзным, лишённым той игривости, что была секунду назад. Она положила руку мне на плечо — лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое, тем не менее, ощущалось очень интимно. — Давай сразу договоримся. То, что было в кофейне, — это уже в прошлом. В глубоком прошлом. Я понимаю, что ты была расстроена. Я понимаю, что это была болезненная для тебя ситуация — увидеть нас вместе, вот так, без предупреждения. Это было нечестно по отношению к тебе. И я не держу зла. Правда, не держу. Мне показалось, что ты... ну, что ты не такая уж и плохая. Что за всей этой бравадой и резкостью скрывается что-то другое. И наша переписка это подтвердила. Ты умная, ты интересная, ты глубокая. Так что давай начнём с чистого листа, хорошо? Как будто ничего не было. Как будто мы только что познакомились и у нас нет никакого общего прошлого.

Вот так просто. Никаких обид, никаких скрытых претензий, никакого пассивно-агрессивного высокомерия, которое я привыкла ожидать от людей её круга. Она действительно была готова забыть тот унизительный инцидент, когда я выплеснула ей в лицо всю свою боль, и начать всё заново. С чистого листа. Это было настолько великодушно, настолько по-христиански, настолько неправдоподобно, что я почувствовала острый укол совести — маленький, почти незаметный, как заноза под кожей, которую нельзя ухватить пальцами, но которая ноет при каждом движении. Потому что одно дело — строить планы мести против абстрактной, стереотипной «идеальной стервы, которая спит с чужими парнями», и совсем другое — видеть перед собой реального, живого человека, который улыбается тебе, говорит о чистых листах, признаёт свою невольную вину и предлагает дружбу.

Но я быстро подавила это чувство, затолкала его поглубже, в тот самый чулан в моей душе, куда я складировала все неудобные эмоции. Я напомнила себе, что её великодушие — это, возможно, просто ещё одна грань её «идеальности», её публичного образа, её бренда. Что ей легко быть великодушной, когда она получила всё, что хотела. Что её «чистый лист» оплачен моими слезами, моей бессонницей, моими месяцами депрессии. Что её благородство — это привилегия победительницы, а не добродетель праведницы. И что в конечном счёте всё это не имеет никакого значения, потому что моя цель — не она. Моя цель — он. Вика была просто средством, инструментом, мостом, по которому я собиралась пройти, чтобы добраться до Никиты. А инструмент не заслуживает сочувствия.

— Спасибо, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал искренне и ровно. Я опустила глаза, изображая смущение и благодарность. — Это очень много для меня значит. Ты даже не представляешь, как много. Я столько месяцев корила себя за ту сцену, столько раз прокручивала её в голове, думала, как можно было повести себя иначе... И то, что ты готова забыть об этом, — это... это просто невероятно.

Я сама поразилась тому, насколько убедительно прозвучала эта ложь. Возможно, потому что часть её была правдой — я действительно много раз прокручивала ту сцену в голове, но не с раскаянием, а с холодным, клиническим анализом своих ошибок.

Занятие началось через пять минут. Инструктор — тот самый «настоящий гуру из Индии, который прожил десять лет в ашраме» — вошёл в зал бесшумно, словно материализовавшись из воздуха, и оказался худощавым мужчиной лет сорока с пронзительными тёмными глазами, в которых, казалось, плескалась вся мудрость Востока, и удивительно мягким, обволакивающим голосом. Он был одет в простые белые одежды из льна, на шее висели деревянные бусы, а на запястье — красная шерстяная нить, какие повязывают в индуистских храмах. Звали его Рави, и он говорил с лёгким, едва заметным акцентом, растягивая гласные и делая странные паузы между словами, от которых его речь казалась почти гипнотической.

— Сегодня мы будем говорить с нашим телом, — начал он, усаживаясь в позу лотоса на небольшом возвышении в передней части зала. — Не командовать им, не заставлять, не насиловать. Говорить. Спрашивать разрешения. Благодарить за то, что оно нам даёт. Наше тело — это храм, но мы относимся к нему как к багажу. Сегодня мы попробуем изменить это.

Меня передёрнуло от этой псевдо-духовной риторики, но я заставила себя расслабиться и слушать. Мы выполняли асаны одну за другой, плавно перетекая из одной позы в другую: собака мордой вниз (мои запястья тут же заныли от непривычной нагрузки, а плечи протестующе захрустели), воин (я едва не потеряла равновесие, пытаясь одновременно вытянуть руки и не завалиться вбок), треугольник (что-то хрустнуло в боку, и я испугалась, что потянула мышцу), ребёнок (эта поза была моей любимой — в ней можно было уткнуться лицом в коврик и никого не видеть). Мои мышцы, не привыкшие к таким нагрузкам — последний раз я занималась спортом в школьном спортзале, и это был не самый приятный опыт, — протестовали и ныли, посылая в мозг сигналы бедствия. Я чувствовала каждую клеточку своего тела, но не в том просветлённом смысле, о котором говорил Рави, а в самом что ни на есть приземлённом — у меня болело всё. Я с трудом удерживала равновесие в позе дерева, раскачиваясь, как пьяный моряк во время шторма, пока Вика рядом со мной стояла на одной ноге с грацией балерины, вытянувшись в струну и даже не покачиваясь. Её лицо было спокойным и безмятежным, словно она действительно медитировала, а не мучительно пыталась не упасть.

Но, к моему удивлению, она тоже не была идеальной — пару раз она теряла равновесие в особенно сложных позах и чуть не падала, смешно взмахивая руками в попытке удержаться. И тогда мы встречались взглядами — мокрыми от пота, красными от напряжения — и тихо хихикали, как школьницы на скучном уроке, переглядываясь через спинки парт. Это было... неожиданно. Это было по-человечески. Это разрушало образ «богини йоги» и показывало обычную девушку, которая так же потеет, так же устаёт и так же мечтает, чтобы занятие поскорее закончилось. И это снова кольнуло меня той самой занозой совести, которая сидела глубоко под кожей и не давала о себе забыть.

Когда Рави объявил шавасану — позу полного расслабления, в которой нужно было просто лежать на спине с закрытыми глазами и ни о чём не думать, — я почувствовала почти физическое облегчение. Я лежала на своём коврике, слушала, как моё сердце постепенно замедляет свой бешеный ритм, и пыталась ни о чём не думать. Но это было невозможно. Мысли крутились в моей голове, как белки в колесе: «Она искренняя? Или это тоже маска? Можно ли ей верить? Должна ли я чувствовать вину? Является ли то, что я делаю, справедливостью или просто жестокостью? Есть ли разница?»

После занятия мы, как я и предсказывала, отправились в кафе через дорогу — то самое, с зелёным фасадом, большими окнами и модной неоновой вывеской «Авокадо & Ко» на витрине. Интерьер кафе был предсказуем до зубной боли: бетонные стены, подвесные лампы Эдисона, свисающие на плетёных шнурах, столики из необработанного дерева, стулья разномастные, словно собранные по блошиным рынкам, хипстерский бариста с татуировками на костяшках пальцев и бейсболкой на голове. В воздухе витал запах свежесваренного кофе, ванили и чего-то пряного. Я заказала капучино (надо было соблюдать образ бариста, который не может обходиться без кофе, и к тому же кофеин должен был помочь мне сохранять бодрость и концентрацию) и круассан, который оказался на удивление вкусным — маслянистым, слоистым, с хрустящей корочкой, которая осыпалась на тарелку мелкими крошками. А Вика заказала тост с авокадо, яйцом пашот и микрозеленью, и зелёный чай с жасмином в маленьком стеклянном чайничке. Когда её заказ принесли, я едва не рассмеялась — тост выглядел настолько идеально, настолько симметрично и эстетично, что его можно было бы фотографировать для обложки кулинарного журнала. Дольки авокадо были выложены веером, яйцо пашот идеальной формы, с текучим золотистым желтком, микрозелень — крошечные листочки фиолетового базилика и гороховых усиков — была разбросана с художественной небрежностью. Я не удержалась от комментария:

— Ты всегда ешь так... эстетично? Или это только для меня — показательное выступление?

Вика рассмеялась. Не вежливо-сдержанно, как я ожидала (одна светская дама в обществе другой), а громко, искренне, почти заливисто, откинув голову назад и сверкнув безупречными зубами.

— О боже, нет, — ответила она, вытирая выступившие от смеха слёзы краешком салфетки, и её глаза — карие, с золотистыми крапинками — заблестели. — Ты бы видела меня в два часа ночи перед открытым холодильником, когда я ем оливье прямо из кастрюли большой ложкой. Или когда я в депрессии заказываю пиццу с пепперони и съедаю её целиком, а потом чувствую себя виноватой целую неделю и записываюсь на дополнительную тренировку. Просто это кафе такое... пафосное, самовлюблённое. Ты посмотри на них, — она кивнула на меню, написанное мелом на чёрной доске, где значились «кофе на альтернативном молоке» и «смузи с активированным углём». — Здесь даже у бармена выражение лица такое, словно он делает тебе одолжение. Я решила, что нужно соответствовать интерьеру и изображать из себя диву. Играть по их правилам.

Она ела оливье из кастрюли. Заказывала пиццу с пепперони. Чувствовала себя виноватой после этого. Я смотрела на неё через стол — на её раскрасневшееся после йоги лицо, на её ямочки на щеках, на её глаза, в которых плясали искорки смеха, — и не могла поверить своим ушам. Передо мной сидела не та стерильная, идеальная кукла, которую я видела в кофейне и на отретушированных фотографиях в социальных сетях. Передо мной сидела живая, настоящая девушка с чувством юмора, с самоиронией, с маленькими слабостями и комплексами, которые она не боялась признавать. И это пугало меня гораздо больше, чем я была готова признать даже самой себе. Потому что с живым человеком гораздо сложнее, чем с абстрактным врагом. С живым человеком нужно считаться. Живого человека можно случайно понять. А понять врага — это первый шаг к тому, чтобы простить его. А простить врага — это последнее, что я собиралась делать.

— Знаешь, — сказала я, откусывая кусочек круассана и стараясь говорить непринуждённо, словно мы просто болтаем о пустяках, — когда я увидела тебя в первый раз, в тот день, я подумала, что ты именно такая — идеальная. Что ты питаешься воздухом и солнечным светом, никогда не ешь после шести, не пропускаешь ни одной тренировки, всегда спишь по восемь часов и просыпаешься с улыбкой. Честно говоря, я тебя почти ненавидела за это.

— Ха! — фыркнула Вика, и её фырканье было настолько комичным и неожиданным, что я едва не подавилась круассаном. — Если бы. Я хочу спать всё время. Я могу проспать двенадцать часов подряд и всё равно проснуться разбитой и мечтать о добавке. Никита вечно надо мной смеётся по этому поводу. Говорит, что я как медведь в спячке — могу впасть в анабиоз в любой момент, даже в метро. Однажды я заснула на совещании, представляешь? Прямо во время презентации. Хорошо, что это был онлайн-колл и у меня «зависла камера».