Твоя бывшая (не) против

Я смотрела на короткое сообщение от Вики — «ты тоже любишь эту группу?» — и чувствовала, как паника, сковывавшая меня последние полчаса, постепенно, медленно, но верно уступает место чему-то совершенно иному. Чему-то похожему на пьянящий, головокружительный восторг вперемешку с благоговейным ужасом. Лёд тронулся, господа присяжные заседатели. Не так, как я планировала в своих блокнотах, совсем не так, как я расписывала по пунктам, — нелогично, нелепо, абсурдно, — но тронулся, и это главное. Она написала мне. Она написала мне первая, по собственной воле. Без тени агрессии, без упрёков, без единого упоминания нашей недавней унизительной стычки в кофейне. Просто и легко, по-человечески — «ты тоже любишь эту группу?». Как будто мы были старыми, добрыми знакомыми, которых развела жизнь. Как будто мы были почти подругами, объединёнными общим музыкальным интересом.

— Что мне ей ответить? — спросила я, поворачиваясь к Майе с видом солдата, ожидающего приказа от генерала. — Как правильно сформулировать? Я боюсь всё испортить.

— Что-нибудь максимально нейтральное, но при этом искренне заинтересованное, — ответила она, мгновенно переключившись из режима истерического смеха в свой обычный профессиональный режим гениального копирайтера-манипулятора. — Ты удивлена и обрадована, что она тебе написала. Ты не ожидала встретить человека, который знает эту группу. Ты искренне, по-человечески рада встретить родственную душу, с которой можно разделить музыкальный интерес. Никакой пассивной агрессии, никаких скрытых намёков, никаких упоминаний Никиты — только не сейчас. Просто две девушки, которые случайно обнаружили, что их объединяет любовь к малоизвестной, забытой всеми музыке. Начинай переписку, Агата. Аккуратно, но уверенно. Это твой шанс, который ты не имеешь права упустить.

Я набрала ответ, тщательно, мучительно подбирая каждое слово, каждую запятую, каждый эмодзи. Перечитала три раза — на предмет скрытых смыслов и возможных двусмысленных интерпретаций. Показала Майе. Она пробежала текст глазами, придирчиво нахмурилась и коротко кивнула. И я нажала «Отправить», чувствуя, как сердце пропускает удар.

«Не могу поверить, что кто-то ещё помнит эту группу! — написала я, добавив в конце застенчивый смайлик-улыбку, чтобы смягчить тон. — Я была абсолютно уверена, что только я слушаю этот альбом по ночам, когда никто не видит и не слышит. Это мой личный секретный ритуал. У тебя отличный, просто потрясающий музыкальный вкус!»

Ответ пришёл почти мгновенно — быстрее, чем я успела выдохнуть и сделать глоток коньяка. Вика прислала смеющийся до слёз смайлик, а затем короткое, но удивительно тёплое сообщение: «Это мой самый стыдный guilty pleasure! Я никому о нём не рассказываю, боюсь, что не поймут. Обещай, что не расскажешь ни одной живой душе!»

Я улыбнулась. Впервые за этот безумный, полный нервного напряжения вечер моя улыбка была не холодной и расчётливой, а искренней, почти нежной. Возможно — и это было самое странное, — потому что в этом коротком, нелепом обмене сообщениями посреди ночи было что-то обезоруживающе, подкупающе человеческое. Что-то, что не имело ровным счётом никакого отношения к мести, к планам, к Никите. Просто две девушки примерно одного возраста, которые любят одну и ту же никому не известную музыку и рады найти друг в друге отражение своего вкуса.

Но я быстро — жёстко и решительно — напомнила себе, что это не просто две девушки. Это я и она. Охотник и его ничего не подозревающая жертва, которые только что, по странной прихоти судьбы, случайно нашли общий язык. И эта случайность, этот подарок вселенной, может стать — нет, обязательно должна стать — началом конца её идеальной, вылизанной до стерильности жизни.

— Ну вот, — сказала Майя, допивая остатки коньяка и со стуком отставляя опустевший бокал в сторону. — Первый контакт установлен. Контрольная точка пройдена. Операция «Сладкая месть» официально переходит во вторую, активную фазу. Только с этого самого момента, умоляю тебя всеми святыми, будь осторожнее. Случайный ночной лайк сработал просто феноменально, но случайное сообщение с угрозами или неосторожно брошенная фраза уже не сработают. Держи себя в руках, контролируй каждый шаг.

Я кивнула, но мои мысли были уже далеко — за пределами этой комнаты, за пределами этой ночи. Я смотрела на светящийся экран ноутбука, на короткую, но такую многообещающую переписку, которая только что началась, и с кристальной ясностью понимала, что пути назад больше нет. Рубикон перейден. Мост к её жизни был построен — пусть нелепо, пусть случайно, — но построен. И теперь мне предстояло пройти по этому тонкому, опасному мосту, не оступившись, не сорвавшись в ледяную пропасть. Осталось только понять — и это понимание придёт далеко не сразу, — кто из нас двоих в итоге упадёт первым. И будет ли этот полёт окончательным.

Глава 3. Йога, авокадо и ложь

Прошло две недели. Две недели осторожной, выверенной до последней запятой переписки, которая началась с того самого случайного лайка на фотографию трёхлетней давности — снимок с моего дня рождения, где я стою с воздушным шариком в форме единорога и глупо улыбаюсь в камеру, ещё не зная, что через три месяца моя жизнь развалится на куски. Этот лайк был моим первым ходом в шахматной партии, которую я задумала, — маленькой провокацией, рассчитанной на то, чтобы заставить её задуматься: «Почему бывшая Никиты вдруг интересуется моими фото?» Но она не задумалась. Или, наоборот, задумалась слишком сильно, но в совершенно неожиданном направлении — она ответила. Сначала коротким комментарием под тем же снимком («Какая ты здесь счастливая!»), потом личным сообщением, полным осторожного любопытства, а потом, слово за словом, реплика за репликой, наша переписка переросла в нечто, что со стороны можно было бы принять за зарождающуюся дружбу. Самую странную, самую противоестественную дружбу в истории человеческих отношений, но тем не менее.

Мы переписывались каждый день — сначала о музыке (она любила Fleetwood Mac и грустный инди-фолк, я предпочитала Radiohead и мрачных пост-панк-исполнителей, но мы нашли общую территорию в лице Джеффа Бакли и Ника Кейва), потом о книгах (обе обожали «Мастера и Маргариту», но спорили до хрипоты о трактовке образа Воланда, и это было почти весело), потом о фильмах, а потом и о жизни вообще. Не о той жизни, которую принято показывать в соцсетях — отфильтрованной, прилизанной, состоящей из закатов и бранчей, — а о настоящей, с её сомнениями, страхами и глупыми привычками. Я узнала, что она боится стоматологов до дрожи в коленях, что в детстве мечтала стать ветеринаром, но упала в обморок при виде крови на практике в приюте для животных, и что она коллекционирует дурацкие магниты на холодильник из каждого города, в котором бывает. Всё это были детали, которые не вписывались в образ «идеальной стервы, укравшей чужого парня». Всё это были детали, которые делали её человеком.

Оказалось, что у нас было пугающе много общего. Да, пугающе — потому что я не была готова к тому, что девушка, которую я планировала уничтожить, будет цитировать тех же поэтов, что и я, смеяться над теми же шутками, плакать над теми же сценами в кино и так же, как я, ненавидеть ноябрь за его серость и безнадёжность. Это сходство было неудобным, как камешек в ботинке — вроде бы мелочь, а игнорировать невозможно. Оно размывало чёткую, стройную концепцию моего праведного гнева. Когда твой враг — абстрактная фигура, безликая и стереотипная, ненавидеть его легко, почти приятно. Но когда враг начинает напоминать тебя саму, когда ты узнаёшь в нём собственные слабости и странности, ненависть даёт трещину. И в эту трещину просачивается что-то другое — любопытство, симпатия, а за ними, как волки за путником, крадутся сомнения.

«Ноябрь — это просто репетиция зимы, — написала она мне однажды поздно вечером, когда часы показывали начало второго, а я всё ещё сидела с ноутбуком в постели, переписывая в десятый раз сценарий нашей будущей дружбы. — Самое тоскливое время года. Вроде ещё не зима, но уже и не осень. Как будто природа не может определиться, чего она хочет. Как будто она зависла между двумя состояниями и не знает, куда ей двигаться дальше. А мы все зависаем вместе с ней».

Я помню, как прочитала это сообщение и замерла, чувствуя, как холодок бежит по позвоночнику. Потому что почти теми же словами — почти! — я описывала ноябрь в своём дневнике год назад, когда лежала в постели, отвернувшись к стене, и смотрела на трещину в штукатурке, которая напоминала мне карту неизвестной страны. Тогда я писала о том, что ноябрь — это чистилище, время зависания между жизнью и смертью, между «до» и «после». Я писала, что ноябрь пахнет прелыми листьями и несбывшимися надеждами, что в ноябре время течёт иначе — медленно, вязко, как остывающий воск. И вот теперь она, Вика, моя заклятая соперница, моя невольная антагонистка, повторяла мои мысли, даже не подозревая об этом. Это было жутко. Это было почти мистически. И это усложняло простую, казалось бы, схему «я — хорошая, она — плохая», превращая её в запутанный клубок полутонов, которых я всеми силами старалась избегать.

Но я гнала от себя эти мысли, как назойливых мух. Я напоминала себе о цели. Я буквально проговаривала её вслух перед зеркалом по утрам, как мантру или как заклинание: «Ты делаешь это ради справедливости. Ты делаешь это ради себя». Я вызывала в памяти лицо Никиты — его холодные глаза, его брезгливо поджатые губы, его высокомерную позу, когда он сидел в той кофейне и объяснял мне, что мои чувства — это моя проблема. «Ты всегда была слишком эмоциональной, Агата, — сказал он тогда, помешивая свой американо, словно речь шла не о разбитом сердце, а о неудачно выбранном гардеробе. — Это утомляет». Он зевнул. Зевнул, глядя на мои слёзы. И каждый раз, когда я сомневалась в правильности своего плана, я возвращалась к этому воспоминанию, как возвращаются к огню, чтобы согреться. Я не имела права на симпатию. Симпатия была непозволительной роскошью, валютой, которую я не могла тратить на врага. У меня был ограниченный бюджет эмоций, и почти весь он был инвестирован в месть.

И вот, спустя две недели этого странного, неестественного, но при этом удивительно лёгкого виртуального общения, настал момент, которого я одновременно ждала и боялась. Первая встреча вживую. Точка невозврата, после которой всё должно было стать реальным. Вика сама предложила её — легко, непринуждённо, словно это была самая естественная вещь на свете, словно мы были старыми подругами, которые просто давно не виделись.

«Слушай, — написала она в четверг вечером, и её сообщение пришло ровно в тот момент, когда я допивала третью чашку чая и пыталась собраться с духом, чтобы наконец лечь спать, — а давай встретимся? Я тут записалась на пробное занятие по йоге в новую студию на Патриарших. Говорят, там потрясающий инструктор, настоящий гуру из Индии, который прожил десять лет в ашраме в предгорьях Гималаев и учился у самого Б.К.С. Айенгара. Но одной идти как-то стрёмно. Вдруг я там самая негибкая окажусь? Буду стоять в позе воина, а выглядеть как пьяный фламинго. Составишь компанию? Заодно и познакомимся наконец по-человечески, а не через экран телефона. Я уже устала представлять твой голос — хочу услышать его вживую».

Я перечитала это сообщение раз пять, не меньше, каждый раз находя в нём новые нюансы. Йога. Она звала меня на йогу. Не на кофе, не на прогулку, не на шопинг — на йогу. В студию на Патриарших прудах, в элитный район, где аренда квадратного метра стоила как моя месячная зарплата, а бутылка смузи в ближайшем кафе обходилась в сумму, сопоставимую с моим недельным бюджетом на продукты. Это было настолько в её стиле, настолько идеально вписывалось в образ «девушки из соц сетей», что я почти рассмеялась. Я представила себе эту картину: просторный зал с панорамными окнами, коврики из переработанного каучука премиум-класса, ароматические свечи за три тысячи рублей штука, инструктор с томным взглядом, а после занятия — неспешная прогулка по Патриаршим, обсуждение чакр и энергетических потоков, и, конечно, непременный тост с авокадо в каком-нибудь гламурном веганском кафе, где подают воду, заряженную лунным светом. Это была настолько стереотипная картинка «идеальной жизни», что она граничила с пародией, с гротеском, с карикатурой на саму себя. Казалось, ещё немного — и из динамиков заиграет рекламный джингл, а в кадр въедет логотип какого-нибудь премиального бренда.

Но вместе с тем — и это было самое неприятное — я чувствовала в её сообщении что-то другое. Что-то помимо стереотипа. Искреннее желание встретиться, неловкий страх быть неуклюжей, ту самую уязвимость, которую я уже начала замечать за её идеальным фасадом во время наших ночных переписок. Фраза про «пьяного фламинго» была смешной и самоироничной, и она совершенно не вязалась с образом высокомерной красавицы, который я себе нарисовала. Я ненавидела этот диссонанс. Я хотела, чтобы она была плоской, одномерной, картонной — с такой удобно бороться. А она оказывалась сложной, многогранной, настоящей. И это бесило меня даже больше, чем её тост с авокадо.

Я согласилась, разумеется. Это был именно тот шаг, которого требовал мой план. Мост из виртуального пространства в реальную жизнь — самый опасный, самый критический этап всей операции. Личная встреча, контакт глаза в глаза, возможность начать плести паутину в физическом мире, где язык тела и микро-выражения лица значат не меньше, а то и больше, чем слова. Майя, когда я рассказала ей о приглашении за бокалом дешёвого просекко в нашей крошечной кухне, пришла в полный восторг, который граничил с экстазом. Она вскочила со стула, расплескав вино на мой видавший виды деревянный стол, и заставила меня трижды прорепетировать мою «легенду» — историю о том, как я раскаиваюсь в своём поведении в кофейне, как я изменилась за этот год (начала медитировать! представляете?), как я хочу начать новую жизнь и оставить прошлое позади, потому что держать обиду — это всё равно что пить яд и ждать, что умрёт кто-то другой. Эту последнюю фразу Майя нашла где-то в интернете и заставила меня выучить её наизусть, с правильной интонацией — печальной, но просветлённой, как у человека, прошедшего через тёмную ночь души и вышедшего на свет.

Лиза, в свою очередь, отнеслась к делу с холодным прагматизмом хирурга, планирующего сложную операцию. Она пришла к нам тем же вечером со своим ноутбуком, села за стол и составила подробнейшую таблицу в Excel. В левой колонке были темы, которых следовало избегать любой ценой: Никита (до определённого момента), подробности нашего разрыва, мои настоящие чувства, моя нынешняя работа (потому что бариста на полставки плохо вписывалась в образ «успешной и независимой»), мои финансовые трудности, моя депрессия годичной давности, мои родители и их не слишком удачный брак. В правой колонке — темы, которые следовало активно поднимать: её интересы, её работа в аудиторской компании, её хобби (гитара, которую она забросила), её планы на будущее, её отношения с родителями (Лиза считала, что это отличный способ вызвать доверие), и, конечно, её свадьба — особенно свадьба, потому что это открывало массу возможностей для будущего саботажа. «Спрашивай про платье, — инструктировала Лиза, поправляя очки в тонкой оправе и глядя на меня поверх экрана. — Про цветы. Про рассадку гостей. Про медовый месяц. Сделай так, чтобы она говорила о свадьбе как можно больше. Чем больше она расскажет, тем больше мы будем знать. Знание — это сила».

Я готовилась к этой встрече, как актриса готовится к премьере на сцене, где любой провал будет стоить ей карьеры. Я перемерила половину своего небогатого гардероба, вывалив всё содержимое шкафа на кровать, и в какой-то момент моя комната стала напоминать секонд-хенд после землетрясения. Я отвергла один вариант за другим: джинсы слишком старые и вытертые, свитер слишком мрачный, водолазка слишком офисная, платье слишком нарядное для йоги. В итоге я остановилась на идеальном, выверенном до миллиметра образе, который должен был транслировать нужные сигналы: леггинсы для йоги тёмно-синего цвета (дорогие, из хорошего спортивного бренда, купленные на последние деньги, но не вычурные — без кричащих логотипов и золотых вставок), простая белая футболка из качественного хлопка (скромная, но достаточно облегающая, чтобы подчеркнуть талию и создать контраст с моей обычной мешковатой одеждой), минимум косметики на лице — только консилер под глаза, капля румян и прозрачный бальзам для губ (эффект «я только что проснулась и уже выгляжу идеально, потому что у меня гармония в душе»). Я даже купила новый спортивный коврик — не самый дешёвый, с пробковым покрытием и геометрическим принтом, чтобы не выглядеть нищебродкой, но и не самый дорогой, чтобы не вызвать подозрений в показушности. Золотая середина. Дипломатичный компромисс между правдой и ложью. Каждая деталь имела значение, потому что в моём положении не было и не могло быть случайных деталей — всё было частью образа, всё было посланием, всё было оружием.

Субботнее утро выдалось на удивление солнечным и морозным — редкий, почти незаслуженный подарок от ноябрьской Москвы, которая обычно не баловала своих жителей хорошей погодой, предпочитая серую мглу, ледяной дождь и пронизывающий ветер, забирающийся под любую, даже самую тёплую куртку. Снег, выпавший накануне ночью, лежал на тротуарах чистым, нетронутым ковром, искрился под яркими лучами, и город выглядел почти празднично, почти открыточно, словно кто-то наложил на него фильтр с повышенной яркостью и контрастностью. Я вышла из метро на станции «Маяковская», поднялась по эскалатору в знаменитый вестибюль с мозаиками Дейнеки — эти советские небожители, парящие под куполом, всегда вызывали у меня странную смесь восхищения и тревоги, — и направилась в сторону Патриарших прудов, вдыхая холодный, чистый воздух, который покалывал лёгкие и заставлял глаза слезиться.

Москва в этот час была ещё сонной, ленивой, субботней. Дворники в оранжевых жилетах скребли тротуары, сгребая снег в аккуратные кучи. Редкие прохожие кутались в шарфы и спешили по своим делам — кто в кофейню за утренним латте, кто на рынок за свежими продуктами, кто просто гулял с собакой, которая прыгала по сугробам, как ненормальная. Я шла по Малой Бронной, мимо старинных особняков с лепниной и эркерами, мимо дорогих ресторанов, ещё закрытых в этот час, мимо бутиков с одеждой, стоимость которой превышала мой годовой бюджет, и пыталась унять дрожь в коленях. Это было глупо. Это было смешно. Я, Агата Волкова, которая могла одной фразой — одной хорошо поставленной, ледяной фразой — уничтожить самооценку человека, которая смотрела в глаза своему бывшему и улыбалась, пока он трясся от страха и растерянности, сейчас нервничала, как школьница перед первым свиданием. Моё сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, несмотря на мороз, а в животе поселился холодный, скользкий комок. Потому что это было важно. Потому что от этой встречи зависело всё — весь мой план, вся моя месть, всё моё будущее, которое я так тщательно конструировала последние недели.

Студия йоги называлась «Прана» — коротко, ёмко и с претензией на глубокое знание санскрита, — и располагалась на втором этаже старинного особняка, построенного ещё в начале прошлого века каким-то купцом-миллионщиком для своей любовницы-балерины. На фасаде сохранилась лепнина в виде виноградных лоз и пухлых ангелочков, а высоченные окна первого этажа были украшены коваными решётками с растительным орнаментом. Внутри пахло сандалом, лавандой, пачули и чем-то ещё — возможно, какими-то особенными гималайскими благовониями, возможно, просто дорогими ароматическими маслами, которые продавались тут же, у стойки ресепшена, по цене крыла от боинга. Всё здесь было выдержано в эстетике «эко-люкс», которую так любят обеспеченные москвичи: светлое скандинавское дерево на полу и потолке, живые растения в гигантских кадках (монстеры с дырявыми листьями, фикусы-великаны, какие-то орхидеи, похожие на инопланетных бабочек), приглушённый тёплый свет от ламп, спрятанных за тканевыми абажурами ручной работы, и медитативная музыка, струящаяся из невидимых динамиков — что-то среднее между пением тибетских чаш, журчанием горного ручья и электронным эмбиентом. Даже воздух здесь казался другим — более плотным, более насыщенным, более дорогим, словно его специально привезли откуда-то с высокогорий и расфасовали по баллонам.

Администратор за стойкой — девушка с кристально чистой, но при этом совершенно бездушной улыбкой, безупречной осанкой и пучком на голове, который выглядел так, словно его сооружала целая команда стилистов, — проводила меня в зал, предварительно выдав мне ключ от шкафчика в раздевалке и полотенце из органического хлопка. Она двигалась плавно, почти бесшумно, как призрак, и её голос был похож на мурлыканье — специальный, поставленный голос человека, который прошёл курс «осознанной коммуникации». Зал для занятий оказался просторным, светлым помещением с панорамными окнами, выходящими на заснеженные крыши Патриарших, и зеркальной стеной, в которой отражались уже расстеленные на полу коврики. В дальнем углу несколько человек выполняли разминочные упражнения, тихо переговариваясь, а у окна, скрестив ноги в идеальной позе лотоса и прикрыв глаза, сидела Вика.

Я сразу её увидела. Её невозможно было не увидеть — от неё исходило то самое сияние, которое бывает у людей, уверенных в своём месте в мире. На ней были чёрные леггинсы с высокой талией, подчёркивающие длину её ног, и спортивный топ нежно-розового цвета, оставляющий открытой полоску загорелой (откуда загар в ноябре? наверное, солярий или недавняя поездка в тёплые края) кожи на животе. Волосы — длинные, густые, каштановые с медовым отливом — были собраны в высокий тренерский хвост, который открывал изящную линию шеи и маленькие золотые серёжки-гвоздики в ушах. На лице — ни грамма косметики, но кожа светилась тем самым здоровым внутренним светом, который не купишь ни в одном магазине косметики (или покупаешь за огромные деньги у хорошего косметолога — я пока не определилась, что было правдой). Лёгкая, безмятежная улыбка блуждала на её губах, и весь её вид говорил: «Я здесь своя, я в гармонии, я на своём месте».

Увидев меня в отражении зеркала, она открыла глаза и поднялась одним плавным, текучим движением, в котором не было ни малейшего напряжения — так поднимаются танцовщицы или гимнастки. Я отметила про себя, что она действительно гибкая, и это было неприятное открытие. Мне хотелось, чтобы она оказалась неуклюжей, чтобы у неё были кривые ноги или хотя бы плохая растяжка. Но нет — она двигалась с грацией, которую невозможно подделать. Чёрт бы её побрал.

— Агата? — спросила она, приближаясь, и её голос звучал тепло и немного застенчиво, совсем не так, как тогда в кофейне, где он был пропитан страхом и обидой. Сейчас в нём слышалась радость узнавания, смешанная с лёгкой неловкостью — той самой, что бывает, когда виртуальное знакомство переходит в реальное. — Господи, я так рада, что ты пришла! Я боялась, что ты передумаешь. Или проспишь. Или просто решишь, что это дурацкая идея. Честно говоря, я сама наполовину была уверена, что струшу и не приду.

Она обняла меня. Обняла. Просто так, без предупреждения, легко и естественно, как обнимают старую подругу, с которой не виделись пару лет, или любимую кузину, приехавшую из другого города. Это не было формальным, светским касанием щеками — это были полноценные объятия, с тёплыми ладонями на моих плечах и лёгким ароматом её шампуня (что-то цветочное, с нотами жасмина и, кажется, иланг-иланга). Я на мгновение замерла, чувствуя себя актрисой, которая забыла текст в самый неподходящий момент. Мои руки повисли в воздухе в нерешительности, мозг лихорадочно перебирал варианты реакции — обнять в ответ? слишком крепко? слишком слабо? похлопать по спине? отстраниться? Но потом инстинкты взяли верх над разумом, и я обняла её в ответ. Её волосы пахли чем-то цветочным и дорогим, и от неё исходило тепло — физическое, человеческое тепло, то самое, которого я не ожидала и к которому я не была готова. В моём представлении враг должен был быть холодным, колючим, отталкивающим. А она была тёплой. И это было неправильно.

— Конечно, я пришла, — ответила я, натягивая на лицо самую дружелюбную, самую искреннюю улыбку из своего арсенала. Я репетировала эту улыбку перед зеркалом два дня — она должна была быть тёплой, но не слишком, открытой, но не подобострастной, дружелюбной, но без намёка на слабость. — Я же обещала. А я всегда держу свои обещания. К тому же йога — это именно то, что мне сейчас нужно. Говорят, помогает снять стресс, успокоить ум, прийти в гармонию с собой. А мне есть над чем работать в этом плане.