Точка обзора

Нет. Что-то ещё.

Он чувствовал это смутно, как звук далёкого колокола. Что-то, что он должен понять. Что-то, что нельзя прочитать — только прожить.

На следующее утро случилось то, чего Лёша боялся больше всего.

Отец напился.

Это бывало нечасто — раз в месяц, может, реже. Но когда бывало, дом превращался в минное поле. Отец становился громким, непредсказуемым, обидчивым. Он вспоминал старые обиды, говорил о том, как жизнь не удалась, и искал виноватых. Чаще всего виноватым оказывался Лёша.

В то утро отец сидел на кухне. На столе стояла початая бутылка — дешёвая водка, которую он покупал у соседа. Глаза у отца были мутные, движения — резкие.

— А, академик проснулся, — сказал он, увидев Лёшу. — Ну иди сюда. Поговорим.

Лёша замер в дверях.

— Иди, не бойся. Я ж тебя не бью. Я ж тебя только учу. А учить надо. Ты ж у меня не мужик растёшь, а непонятно что.

— Пап, я...

— Молчи! — отец стукнул кулаком по столу. — Я знаю, что ты скажешь. Что драться — это плохо. Что нужно думать головой. А ты знаешь, что я тебе скажу? Головой думают те, у кого деньги есть. У кого власть. А у нас с тобой ни денег, ни власти. У нас только руки. И если ты руками не умеешь, тебя сожрут. Понял? Сожрут, как телёнка того.

Он замолчал и уставился в стол. Лёша стоял, не шевелясь.

— Я не хочу, чтобы меня жрали, — сказал он тихо. — Но и жрать других не хочу.

Отец поднял голову. В его глазах что-то мелькнуло — не то удивление, не то обида.

— Дурак ты, — сказал он. — Ничего ты не понимаешь.

— Может, и дурак, — сказал Лёша. — Но я так чувствую.

Отец махнул рукой и отвернулся. Разговор был окончен.

Лёша вышел на крыльцо. Его трясло — не от холода, а от напряжения. Он впервые сказал отцу то, что думал. Не просто промолчал, не просто ушёл, а сказал. И это было страшно. Но и освобождающе.

После этого случая Лёша стал чаще ходить в библиотеку.

Она стала его убежищем — единственным местом, где никто не кричал, не требовал, не оценивал. Тётя Вера, библиотекарша, привыкла к нему и уже не спрашивала, зачем он приходит. Просто кивала и возвращалась к своим карточкам.

Однажды она сама подошла к нему.

— Лёша, — сказала она, — ты всё астрономию читаешь?

— Да, — сказал он.

— А почему?

Лёша задумался. Почему? Можно было сказать: «Интересно». Или: «Там красивые картинки». Но он решил сказать правду.

— Я хочу понять, — сказал он, — что там, за звёздами. И что там, после смерти.

Тётя Вера внимательно посмотрела на него. Она была старой, но глаза у неё были живые, цепкие.

— После смерти? — переспросила она. — А ты разве веришь, что там что-то есть?

— Не знаю. Но я думаю, что информация не исчезает. Даже свет не исчезает, он просто уходит за горизонт. Может, и люди так же.

Тётя Вера усмехнулась.

— Странный ты мальчик, Лёша. Очень странный. Подожди-ка.

Она ушла в подсобку и вернулась через минуту. В руках у неё была книга — маленькая, в тёмном переплёте, без названия на обложке.

— Вот, — сказала она, протягивая книгу. — Это не наше, это моё личное. Здесь про то, о чём ты спрашиваешь. Не вся правда, но... направление. Возьми. Только никому не показывай.

Лёша осторожно взял книгу. Она была старой, страницы пахли временем и чем-то сладким — не то ладаном, не то сухими травами.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Иди. И помни: не все книги в каталоге.

Дома он открыл книгу только поздно вечером, когда все легли спать.

Она называлась «О природе света и тени». Автор был неизвестен — на титульном листе стояли только инициалы: А.К.

Лёша начал читать.

«Свет есть первозданная субстанция, из которой соткано всё сущее. Он не просто освещает — он переносит смысл. Фотон не имеет массы покоя, а значит, он не принадлежит миру вещей. Он — посланник иного порядка, связующее звено между явленным и неявленным. Древние знали это и называли свет "одеждой Бога"».

Лёша перевернул страницу.

«Человек есть приёмник света. Его сознание — не продукт мозга, а скорее линза, фокусирующая то, что уже существует в иных измерениях. Смерть — это не уничтожение, а расфокусировка. Линза убирается, и сознание возвращается в исходное состояние».

У Лёши перехватило дыхание.

Это было то самое. То, о чём он думал, но не мог выразить словами. Кто-то другой — может, сто лет назад, может, больше — уже думал об этом. И записал.

Он читал дальше, но глаза уже слипались. Он спрятал книгу под подушку и заснул.

В ту ночь ему приснился четвёртый сон.

На этот раз он был взрослым.

Лёша стоял на берегу моря. Море было не синим, не зелёным, а золотым — оно светилось изнутри, как жидкий свет. По небу плыли облака, но не водяные, а какие-то другие — сотканные из звёзд.

Рядом стоял дед. Молодой, сильный, с голубыми глазами.

— Ну вот, — сказал дед. — Ты вырос.

— Где мы? — спросил Лёша.

— Там, куда ты попадёшь после. Это море света. Здесь всё хранится. Видишь?

Дед указал на горизонт. Там, где море встречалось с небом, поднималась огромная башня. Она была сделана из книг — миллиардов книг, светящихся и переливающихся.

— Это библиотека, — сказал дед. — Ты её уже видел. Но тогда ты был маленький. Теперь ты можешь войти.

— А что там?

— Твоя жизнь. Жизни всех, кого ты любил. Жизни всех, кого ты не знал. Ответы на вопросы, которые ты задавал. И на те, которые задать не успел.

Лёша пошёл к башне. Ноги утопали в золотом песке, и каждый шаг отдавался в сердце колоколом.

Но когда он подошёл к двери, она оказалась закрыта.

— Почему? — спросил он.

— Потому что ещё не время, — сказал дед. — Ты ещё жив, Лёшка. Тебе туда рано. Но ты уже знаешь дорогу. Это главное.

— А что мне делать там, в жизни?

— То, что делаешь. Думай. Не дерись. Ищи свет. И помни: всё, что ты делаешь, записывается. Каждая мысль, каждое слово, каждый поступок. Здесь, — дед обвёл рукой горизонт, — ничего не исчезает. Ты сам — книга. Пиши её хорошо.

Лёша хотел спросить ещё что-то, но сон начал таять. Море, башня, дед — всё растворилось в золотом тумане.

Утром он проснулся с чувством, которое не мог описать.

Он лежал и смотрел в потолок. На душе было спокойно. Впервые за долгое время — спокойно. Как будто кто-то ответил на самый главный вопрос, который он ещё не успел задать.

Он встал, оделся и вышел на улицу.

Снег перестал. Солнце поднималось над лесом, и снег искрился так, будто кто-то рассыпал по полю миллион маленьких зеркал. Свет был везде — чистый, холодный, пронзительный.

Лёша стоял и смотрел. И вдруг подумал: свет — это не просто инструмент. Это друг. Он не судит, не бьёт, не кричит. Он просто есть. И он помнит всё.

Лёша улыбнулся и пошёл к ферме.

Впереди был длинный день. Впереди была целая жизнь.

Конец первой главы.

Глава 2. Сон нейросети

Часть 1. Возраст перемен

Четырнадцать лет — это возраст, когда тело предаёт тебя.

Алексей понял это однажды утром, глядя в маленькое зеркало над умывальником. Из зеркала на него смотрел кто-то другой. Не мальчик, но ещё не мужчина. Что-то среднее, неловкое, угловатое. Нос стал длиннее. Челюсть — шире. А кожа... Кожа взбесилась.

Первый прыщ появился в начале мая, прямо на кончике носа. Красный, воспалённый, заметный за километр. Лёша попытался выдавить его — стало только хуже. Через неделю к первому добавились ещё три: на лбу, на подбородке и на щеке. Они не проходили. Они цвели, как весенние почки, только некрасивые и болезненные.

Мать сказала: «Это переходный возраст. Пройдёт». Но Лёше от этого легче не становилось. Он смотрел на своё отражение и ненавидел его. Ему казалось, что прыщи видны всем, что они светятся, как лампочки. Что люди на улице смотрят на него и думают: «Фу, какой урод».

В школе он начал сутулиться ещё сильнее, чем раньше. Опускал голову, чтобы спрятать лицо. Отрастил чёлку, которая закрывала лоб. Но чёлка тоже была проблемой: волосы быстро жирнели, и к середине дня он выглядел так, будто не мылся неделю.

Голос тоже сломался.

Это случилось на уроке литературы. Марья Ивановна вызвала его к доске читать отрывок из «Евгения Онегина». Лёша встал, открыл рот — и оттуда вырвался какой-то петушиный крик. Не бас, не тенор, а нечто среднее между скрипом двери и писком комара. Класс замер на секунду — а потом взорвался хохотом.

Серёга Круглов ржал громче всех, откинувшись на стуле и хлопая себя по коленям. Даже Настя Соколова — та самая, с русой косой — улыбнулась. Не зло, но всё равно.

Лёша сел на место и больше не открывал рта до конца урока. Он чувствовал, как горят щёки. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Прямо сквозь пол, сквозь фундамент школы, сквозь всю планету — и вылететь с другой стороны, в космос. Там, в невесомости, никто не смеётся над твоим голосом.

После этого случая он старался говорить как можно меньше. Отвечал односложно. Кивал. Мычал. Дома с ним почти не разговаривали, так что там его молчание не замечали. В школе привыкли. Лёша стал тенью в углу класса — тем, кого можно не замечать.

Но тенью быть тоже больно.

Подростковое одиночество — это особый вид одиночества. Оно не такое, как в детстве. В детстве ты один, но ты ещё не знаешь, что это навсегда. Тебе кажется: завтра что-то изменится, придёт друг, случится чудо. А в четырнадцать ты уже понимаешь: чуда не будет. Ты такой, какой есть, и мир такой, какой есть, и между вами — пропасть.

Лёша чувствовал эту пропасть каждый день.

Он не мог говорить с одноклассниками о том, что ему интересно. О чёрных дырах, о природе света, о книге «О природе света и тени», которую он продолжал читать по ночам. О том, что ему снятся коридоры и монстры, и что он боится спать, но ещё больше боится не спать.

Кому это расскажешь? Серёге? Тот бы покрутил пальцем у виска и дал бы подзатыльник для профилактики. Девчонкам? Они бы хихикали и шептались за спиной. Учителям? У них свои заботы: зарплата, отчёты, свои собственные дети.

Оставалась только библиотека.

Тётя Вера всё так же сидела за столом, перебирая карточки. Она постарела, но, кажется, стала ещё более незаметной — как предмет мебели, который стоит так давно, что его перестали замечать. Лёша иногда думал: если бы тётя Вера исчезла, кто-нибудь бы заметил? Или просто книги стали бы чуть более пыльными?

— Ты опять пришёл, — сказала она, не поднимая головы. — Я уж думала, ты про меня забыл.

— Я не забыл, — сказал Лёша. Голос снова дал петуха, и он сжался.

— Не обращай внимания, — сказала тётя Вера. — У моего сына так же было. Полгода кукарекал, потом стало нормально. Хочешь чаю?

— Хочу, — сказал Лёша удивлённо.

Она встала и пошла в подсобку. Вернулась с двумя кружками и старой жестянкой, в которой лежали сухие травы.

— Это мелисса, — сказала она, заваривая чай прямо в кружке. — Успокаивает. Тебе полезно, я вижу.

— Что вы видите? — спросил Лёша.

— Что ты не спишь. Глаза красные. Кошмары?

Лёша вздрогнул. Откуда она знает?

— Да, — сказал он. — Кошмары.

— Расскажи.

И он рассказал. Про коридор, который засасывает. Про монстров из темноты. Про стул, который вылетел и разбился. Про то, что он пытается проснуться и не может.

Тётя Вера слушала молча, помешивая чай. Когда Лёша закончил, она долго смотрела в окно.

— Это не просто сны, — сказала она наконец.

— А что?

— Не знаю. Но в той книге, что я тебе дала, есть глава про тени. Прочитай её ещё раз. Только не глазами — сердцем.

Лёша кивнул. Он не совсем понял, что значит «читать сердцем», но переспрашивать не стал. Чай был вкусным, с лимонным привкусом и чем-то ещё — не то мятой, не то лавандой.

— Тётя Вера, — сказал он, — а откуда у вас эта книга?

Она усмехнулась.

— Оттуда же, откуда и всё важное. От человека, который уже ушёл. Мой муж, царствие ему небесное, интересовался... скажем так, необычными вещами. Он говорил: «Знание не умирает, оно переходит от одного к другому, как свет от звезды к звезде». Вот я и передаю.

— А что с ним случилось?

— Умер, — просто сказала тётя Вера. — Но я не уверена, что он ушёл навсегда.

Лёша хотел спросить ещё что-то, но в библиотеку вошла женщина с ребёнком, и разговор оборвался.

Часть 2. Настя

Её звали Настя Соколова. Настя. Анастасия. «Воскресшая» — так переводилось её имя с греческого. Лёша узнал это из словаря в библиотеке.

Она не была королевой класса. Королевой была Лена Бородина — громкая, наглая, с ярко-красной помадой, которую она тайком красила в туалете. Лена носила короткие юбки и встречалась то с Серёгой, то с кем-то из старшеклассников. О ней говорили много и грязно, но она от этого только расцветала.

Настя была другой.

Она сидела у окна, на третьем ряду, через две парты от Лёши. Русые волосы, заплетённые в косу, которая всегда была чуть растрёпанной, как будто она забывала её поправить. Серые глаза. Тихий голос. Она редко смеялась, но когда смеялась, Лёше казалось, что в классе зажигается свет.

Он начал замечать её весной восьмого класса. До этого она была просто частью фона — одна из пятнадцати лиц, которые он видел каждый день. Но что-то изменилось. Может, это гормоны? Может, весна? А может, она просто однажды посмотрела на него.

Это случилось на физике. Геннадий Степанович, старый учитель с вечно жёлтыми от табака пальцами, спросил: «Кто знает, чему равна скорость света в вакууме?»

Класс молчал. Все знали, что Геннадий Степанович спрашивает риторически — он сам любил отвечать на свои вопросы. Но Лёша знал ответ. Он прочитал его в книге про чёрные дыры, в той самой, без обложки. И он сказал — тихо, почти шёпотом:

— Триста тысяч километров в секунду.

Геннадий Степанович поправил очки и удивлённо посмотрел на него. Класс обернулся. А Настя... Настя тоже обернулась. И посмотрела на Лёшу. Прямо в глаза. Долго — может, секунды две. А потом улыбнулась краешком губ и отвернулась.

Этих двух секунд хватило.

Лёша потом вспоминал этот момент неделями. Прокручивал в голове, как киноплёнку. Её взгляд. Её улыбку. То, как солнечный луч падал на её волосы и делал их золотыми. Он лежал ночью и смотрел в потолок, а в голове крутилось: «Она посмотрела. Она улыбнулась. Значит, я ей нравлюсь?»

Сейчас, повзрослев, он поймёт: ничего это не значит. Люди смотрят друг на друга постоянно. Улыбаются из вежливости. Оборачиваются на шум. Но в четырнадцать лет два коротких взгляда могут построить целую вселенную.

Второй раз она посмотрела на него через неделю.

Была перемена. Лёша стоял у окна в коридоре и читал книгу. Он всегда читал на переменах — так было легче прятаться от шума и чужих глаз. Книга была про космос, но не та самая, а другая, из серии «Я познаю мир». Он перечитывал главу про чёрные дыры в пятый раз.

— Опять читаешь?

Он поднял голову. Рядом стояла Настя. Она ела яблоко и смотрела на него без насмешки, но с любопытством.

— Да, — сказал Лёша и тут же проклял свой голос, который дал петуха на слове «да».

— Что за книга?

— Про космос.

— Интересно?

— Очень.

Она кивнула, откусила ещё яблока и пошла дальше по коридору. Лёша смотрел ей вслед и не мог дышать. Она с ним заговорила. Она. С ним. Заговорила.

Весь оставшийся день он был как в тумане. Он не слышал учителей. Не отвечал на вопросы. На физкультуре его дважды ударили мячом, но он даже не заметил. Он думал только о ней. О том, что она подошла. О том, что она спросила. О том, что у неё на губах был яблочный сок, и это было самым прекрасным зрелищем в его жизни.

Он начал фантазировать.

Это не были фантазии о сексе — этого он ещё не понимал, гормоны только начинали свою работу, и тело отставало от воображения. Его фантазии были другими. Он представлял, как они гуляют вдвоём по замёрзшей реке. Он рассказывает ей про чёрные дыры и теорию относительности. Она слушает, задаёт вопросы, а потом берёт его за руку.

Он представлял, как они сидят на крыльце его дома и смотрят на звёзды. Он показывает ей Млечный Путь и говорит: «Где-то там, в центре, есть огромная чёрная дыра. Она затягивает всё вокруг — даже свет. Но, может быть, это не конец. Может быть, это начало чего-то нового».

И она понимает. Она не смеётся. Она берёт его за руку и говорит: «Ты такой умный, Лёша. Ты не такой, как все».

Эти фантазии были его убежищем. Он уходил в них каждый вечер, лёжа в кровати. Это было лучше, чем сны. В этих фантазиях он был героем. Он был интересным и смелым. Он был тем, кем не мог быть в реальности.

Но реальность всегда настигала.

Однажды он решил написать ей записку.

Это было глупо. Он понимал это даже в тот момент. Но он не мог больше держать всё в себе. Ему казалось: если он не скажет ей, он взорвётся. Как звезда, которая превращается в сверхновую.

Он взял тетрадный листок в клеточку и написал:

«Настя, ты мне нравишься. Очень. Я знаю, что я странный, но... Может, мы могли бы поговорить? Или погулять? Я не знаю. Просто хотел сказать. Леша».

Он перечитал записку трижды. Она казалась ему одновременно гениальной и ужасной. Он сложил листок вчетверо и положил в карман.

На следующий день он собирался передать ей записку через кого-нибудь. Или положить на парту. Или... Он не знал как. Он никогда этого не делал.

Но судьба распорядилась иначе.

На следующий день Настя не пришла в школу. И через день тоже. Лёша забеспокоился. Он спросил у Лены Бородиной, но та только пожала плечами: «Говорят, переезжает куда-то».

Переезжает.

Через неделю классная руководительница подтвердила: семья Соколовых переезжает в город. Отцу дали работу на заводе. Настя больше не вернётся.

Лёша сидел за партой и смотрел в одну точку. В его кармане лежала записка, которую он так и не передал. Слова, которые он так и не сказал. Любовь, которую он так и не выразил.

Он пришёл домой и долго сидел на кровати, глядя в стену. Потом достал записку, развернул и перечитал. «Ты мне нравишься. Очень». Он усмехнулся. Какая глупость. Какая детская, наивная глупость.

Он разорвал записку на мелкие кусочки и выбросил в окно. Ветром их подхватило и унесло куда-то в поле.

Он ничего не потерял. У него ничего не было. Но пустота внутри стала ещё больше.

Часть 3. Драка

Серёга Круглов не забывал о Лёше.

Он был как охотничий пёс, который чует слабого зверя и не может пройти мимо. Ему не нужен был повод. Ему нужна была жертва.

С возрастом Серёга стал только хуже. В четырнадцать лет он уже был выше большинства одноклассников на голову, широкий в плечах, с большими кулаками и маленькими, близко посаженными глазами. Его отец сидел в тюрьме, мать пила. Серёга жил с бабкой, но бабка давно махнула на него рукой.

Он был злым не потому что плохим, а потому что жизнь с самого начала ударила его так сильно, что он решил бить первым. И бил. Всех, кто подворачивался. Но Лёша был его любимой мишенью.

Почему — Лёша не понимал. Может, потому что Лёша не давал сдачи. Может, потому что Лёша был странным. Может, потому что Серёга чувствовал в нём что-то, чего сам не имел — и это его бесило.

Издевательства были не каждый день. Иногда Серёга забывал о Лёше на неделю-другую, занятый своими делами. Но потом обязательно возвращался. Плюнуть в спину. Выбить книгу из рук. Толкнуть в коридоре так, чтобы Лёша влетел в стену. Сказать что-нибудь про «академика», «сыча» или «маменькиного сынка».

Лёша терпел. Он научился сжиматься внутри, как пружина. Он говорил себе: «Он просто глупый. Он просто несчастный. Я не буду отвечать. Я выше этого».

Но иногда терпение кончалось.

Это случилось в начале апреля, в восьмом классе.

Снег уже сошёл, и всё вокруг было серым: серое небо, серая грязь, серые лица людей. Настроение у всех было паршивое. Весна ещё не началась по-настоящему, а зима уже кончилась. Промежуток. Ни то ни сё.

Лёша шёл домой после школы. Дорога вела мимо старого гаража, где местные мужики когда-то чинили трактора. Теперь гараж был заброшен — крыша провалилась, ворота заржавели. Лёша обычно обходил это место стороной, но сегодня ему было лень делать крюк.

Их было трое: Серёга, его друг Витька Коротков по кличке Коротыш, и ещё один — Димон, старшеклассник, который остался на второй год и теперь учился с ними. Они стояли у гаража и курили.

— О, академик, — сказал Серёга, заметив Лёшу. — Иди сюда.

Лёша мог бы повернуть. Мог бы убежать. Но что-то внутри него — может, накопившаяся за годы обида, может, злость, которая копилась, как пар в котле, — заставило его остаться.

— Чего тебе? — спросил он.

— Чего мне? — Серёга ухмыльнулся. — Да вот, хотел спросить. Ты всё книжки читаешь? Всё умный? А мамка твоя знаешь что про тебя говорит?

Лёша напрягся.

— Что говорит?

— Что не мужик ты. Что дохляк. Что лучше бы дочку родила.

Это была неправда. Серёга просто бил наугад, но попал в самое больное. В то, что Лёша слышал от отца. В то, что он сам иногда думал о себе.

И Лёша сорвался.

Он ударил первым.

Кулак встретился с челюстью Серёги, и ощущение было ошеломляющим. Не боль — боль пришла позже. А шок. Лёша никогда раньше не бил человека. Он не знал, что чужая плоть такая твёрдая. Не знал, что удар отдаётся во всё тело, от кисти до плеча. Не знал, что в этот момент в голове становится пусто и горячо.

Серёга пошатнулся. Его глаза на секунду стали удивлёнными, почти детскими. Из разбитой губы потекла кровь. Он потрогал губу пальцами, посмотрел на красное — и его лицо изменилось.

— Ах ты...

Он не договорил. Удар пришёлся Лёше в грудь — сильный, как удар копытом. Лёша отлетел на шаг, но устоял. Второй удар — в лицо. Что-то хрустнуло. Нос? Губа? Он не понял. Он попытался ответить, но его руки были медленными и неумелыми. Серёга дрался с детства, и его кулаки находили цель быстрее, чем Лёша успевал моргнуть.

Третий удар. Четвёртый. Лёша упал в грязь. Он закрыл голову руками, но удары продолжали сыпаться. Коротыш и Димон стояли и смотрели. Им было весело.

— Хватит, — сказал кто-то издалека. — Хватит, Серёга, убьёшь.

Их разнял проходивший мимо тракторист дядя Миша. Он оттащил Серёгу за шкирку, как котёнка, и сказал что-то грубое, матерное. Серёга вырывался и кричал, но дядя Миша был сильнее.

Лёша поднялся сам. Губа была разбита, из носа текла кровь, рубашка порвана и испачкана. Он стоял и смотрел на свои руки, на которых смешалась его кровь и грязь.

Но самое страшное было не это.

Самое страшное было — та секунда, когда он ударил первым. Секунда злости. Чистой, горячей, слепой злости. Он впервые в жизни хотел причинить боль. Не защититься — а ударить. Ранить. Уничтожить.

Это чувство было... приятным? Нет. Но оно было сильным. Оно заполнило его всего, от пяток до макушки. Оно сделало его на миг не жертвой, а хищником.

И это его ужаснуло.

Потому что он понял: он может быть жестоким. Может быть злым. Может быть таким, как Серёга. Как отец. Как все, кто причиняет боль и считает это нормой.

С тех пор он боялся драк ещё сильнее. Не потому что боялся, что его побьют. А потому что боялся, что он сам станет тем, от кого бежал всю жизнь.

Часть 4. Сны

Кошмары усилились в четырнадцать лет.

До этого сны были просто снами — иногда странными, иногда пугающими, но обычными. Можно было проснуться, выдохнуть и сказать себе: «Это просто сон». Можно было забыть их к обеду.

Теперь — нет.

Теперь сны не забывались. Они прилипали к нему, как мокрая одежда. Он просыпался — и помнил. Каждую деталь. Каждый звук. Каждый запах.

И самый страшный из снов был про коридор.

Коридор из его дома.

Обычный коридор — половицы скрипят под ногами, на стенах обои в выцветший цветочек, в конце — дверь в комнату сестёр. Днём этот коридор был самым обычным местом в мире. Лёша проходил его сто раз на дню и не замечал.

Но во сне коридор менялся.

Он становился длиннее. Гораздо длиннее. Дверь в комнату сестёр отодвигалась куда-то вдаль, в темноту, и вместо неё появлялся проём. Чёрный провал, из которого тянуло холодом.

И этот коридор дышал.

Лёша стоял в начале коридора — там, где ещё горел тусклый свет из кухни, — и знал: туда нельзя. Нельзя идти в темноту. Оттуда не возвращаются.

Но у него не было выбора.

Его засасывало.

Медленно, неотвратимо, как вода в слив раковины. Невидимая сила тянула его к чёрному проёму, и сколько бы он ни упирался, сколько бы ни хватался за стены, его ноги скользили по половицам. Он пытался кричать, но голос исчезал. Он открывал рот — и оттуда не выходило ни звука.