Двое прежних и другие рассказы

Уэторн был тронут.

– Мне очень жаль, мистер Хаскетт, но, откровенно говоря, не знаю, что я могу сделать.

Хаскетт колебался. Потом он положил шляпу на стол и подошел к Уэторну; в его манере не было ничего враждебного, но он имел торжественный вид человека, решившегося на последний шаг.

– Вы можете сделать только одно, мистер Уэторн, – сказал он, – вы можете напомнить Миссис Уэторн, что по постановлению суда я имею право голоса в воспитании Лили.

Он замолчал и потом умоляюще продолжал.

– Я не хочу злоупотреблять своими правами, мистер Уэторн. Но когда речь идет о счастье моего ребенка, я не уступлю никогда.

Эта сцена глубоко потрясла Уэторна. Осторожно, окольными путями он стал наводить справки о Хаскетте, и все, что узнавал, говорило в его пользу. Чтобы быть около дочери, маленький человек продал свою долю в выгодном предприятии в Утике и занял незначительное место клерка в одном торговом доме в Нью-Йорке. Он жил на скромной улице и имел мало знакомых. Любовь к Лили наполняла всю его жизнь. Уэторн никогда не расспрашивал жену о подробностях первого развода. Он знал лишь, что Алиса добилась развода, и суд отдал ей ребенка. Но Уэторн понимал, сколько двусмысленности в таком приговоре. Один тот факт, что у Хаскетта остались права на ребенка, заставлял подразумевать очевидный компромисс.

Уэторн был идеалистом. Он не признавал никаких случайностей до тех пор, пока непосредственно с ними не сталкивался. Следующие дни он мучился от преследовавших его сомнений, пока наконец не решил, что лучший способ избавиться от них – поговорить с женой. Когда он передал ей требование Хаскетта, гневный огонек вспыхнул в ее глазах, но она тотчас же совладала собой и заговорила дрожащим голосом с видом оскорбленного материнского достоинства.

– Это так неблагородно с его стороны, – сказала она.

– Не в том дело. Это исключительно вопрос права, – ответил Уэторн.

Она прошептала:

– Как будто он может когда-нибудь быть полезным Лили.

Уэторн покраснел. Это понравилось ему еще меньше.

– Вопрос в том, повторил он, – какие он имеет на нее права.

Она смотрела вниз, перегнувшись на стуле.

– Я согласна с ним встретиться. Я думала, что вы этого не хотите, – пробормотала она.

Он сразу понял, что она знает все права и требования Хаскетта. Может быть, она не в первый раз им противится.

– Мое нежелание здесь ни причем, – холодно сказал он, – если Хаскетт имеет право голоса, с ним надо советоваться.

Она заплакала, и ему стало ясно, что она пытается в очередной раз играть роль жертвы.

Хаскетт не злоупотребил своими правами. Гувернантка была уволена. Время от времени Хаскетт встречался с бывшей женой, чтобы обсудить дела, имеющие отношение к их дочери. Алиса, казалось, смирилась со сложившейся ситуацией. Когда-то Хаскетт напомнил Уэторну настройщика, а месяца через два миссис Уэторн относилась к нему так же – как к необходимому в хозяйстве человеку.

Уэторн не мог не уважать постоянства отца. Вначале он убеждал себя, что Хаскетт имеет определенную цель в сношениях с их домом. Но в глубине души Уэторн был убежден в бескорыстности Хаскетта, он даже догадывался, что тот чувствовал презрение к тем преимуществам, которые мог бы извлечь из отношений с Уэторнами. Цель Хаскетта делала его неуязвимым, и его преемник должен был примириться с ним, как примиряются с закладной на имущество.

Мистера Селлерса послали в Европу лечиться от подагры, и дело Варика осталось на руках Уэторна. Предприятие было длинное и сложное; оно требовало частых совещаний между ними, а интересы фирмы не позволяли Уэторну посоветовать клиенту передать дело другой конторе.

Варик хорошо вел дело. В минуты отдыха, правда, опять являлись на сцену его грубые выходки, и Уэторн опасался за него, но в конторе он был сдержан и тактичен, а к мнению Уэторна относился с льстивым вниманием. Раз их деловые отношения сложились так хорошо, было нелепо избегать друг друга в обществе. Когда они в первый раз встретились в гостиной на одном из приемов, Варик легко вступил в разговор, а благодарный взгляд хозяйки заставил Уэторна сделать то же самое. После этого они часто встречались, и однажды на балу, проходя по дальним комнатам, Уэторн увидел Варика сидящим рядом с его женой. Она немного покраснела и запуталась в словах; но Варик, не вставая, кивнул Уэторну, и тот прошел мимо.

В карете по дороге домой он нервно заметил:

– Я не знал, что вы общаетесь с Вариком.

Ее голос дрогнул.

– Это случилось в первый раз. Он случайно оказался рядом со мной; я не знала, что делать. Так неловко всюду встречаться; он сказал, что вы так добры, занимаетесь его делом…

– Это не имеет никакого отношения к случившемуся, – сказал Уэторн.

Она помолчала минуту:

– Я сделаю так, как вы хотите, – покорно ответила она. – Я думала, что просто неприлично не разговаривать при встрече.

Ее покорность начинала вызывать в нем отвращение. Неужели у нее действительно нет собственного мнения, собственного взгляда на отношение к людям? Она принимала Хаскетта; неужели она собиралась принимать и Варика? «Так неловко» – сказал она, конечно, ведь она всегда инстинктивно избегала неловкостей и трудностей и старалась обходить их стороной.

Внезапно Уэторн понял причину подобного поведения. Его жена была «удобна, как старый башмак», башмак, который носило слишком много ног. Алиса Хаскетт, Алиса Варик, Алиса Уэторн, с каждым новым браком она оставляла часть своих привычек, часть своей личности, часть своего внутреннего я, в котором обитает неведомый бог.

– Да, вы правы, при встрече лучше разговаривать с людьми, даже с Вариком, – утомленно сказал Уэторн.

V

Зима подходила к концу, и общество одобрило то, что Уэторны не избегали Варика. Смущенные хозяйки званых балов были благодарны, что их не ставят в затруднительное положение, а поведение миссис Уэторн считали верхом тактичности. Любители экспериментов не могли отказать себе в удовольствии сводить Варика с его бывшей женой, и были лица, находившие, что ему это доставляло особое удовольствие. Но поведение миссис Уэторн оставалось безупречным. Она не избегала Варика, но и не искала его общества. Даже Уэторн должен был признать, что она нашла решение насущной социальной проблемы.

Он женился на ней, не размышляя об этом. Он считал, что женщина может отказаться от прошлого, как и мужчина; но теперь он понимал, что Алиса связана с прошлым и условиями, заставлявшими ее поддерживать с ним отношения, и следами, которые оно оставило в ней самой. С мрачной ироний Уэторн сравнивал себя с членом синдиката. У него было столько-то паев в личности жены, а его предшественники были его компаньонами по делу. И все бы ничего, прояви Алиса хоть какие-то чувства при изменении числа пайщиков в этом так называемом синдикате. Но нет. Алиса относилась к смене мужей, как к перемене погоды, и с точки зрения Уэторна такой подход делал сложившуюся ситуацию необычайно пошлой. Он простил бы ей ошибки, увлечения, борьбу с Хаскеттом, покорность Варику, все, но только не ее вечную уступчивость и тактичность. Она напоминала ему жонглера, мечущего ножи; но ножи были тупые, и она знала, что не поранится.

А потом постепенно привычка закалила его чувствительность. Расплачиваясь за ежедневный комфорт частью своих иллюзий, он день ото дня все больше привыкал к этому комфорту и меньше думал о его цене. Он стал относиться равнодушно к общению с Хаскеттом и Вариком и находил удовольствие в дешевой мести самому себе, иронизируя над своим положением. Он даже начал признавать вытекающие из этого преимущества и спрашивал себя, не лучше ли обладать третью жены, которая умеет сделать мужа счастливым, чем целой, которая не имела возможности приобрести подобный навык. Ведь этот навык, как и многое другое, был получен из уступок, мастерского приукрашивания, разумно выставленного света и ловко смягченных теней. Его жена отлично умела обращаться со всеми этими световыми эффектами, и он прекрасно знал, каким путем она приобрела это умение. Он даже старался определить, кому он должен быть особенно обязан в своем семейном счастье. Он заметил, что практичность Хаскетта сделала из Алисы хорошую хозяйку, а либеральное отношение Варика к брачным узам научило ее ценить семейные добродетели, так что он являлся должником своих предшественников за все то, что делало его жизнь, если не богатой духовно, то очень легкой. Он перестал иронизировать над собой, так как время сгладило неловкость сложившейся ситуации. Даже вид шляпы Хаскетта на столе в передней не вызывал в нем никаких неприятных ассоциаций. Шляпа теперь часто бывала здесь, потому что было решено, что лучше отцу Лили приходить к ней, чем девочке ходить к нему в меблированные комнаты.

Уэторн, дав свое согласие на эти посещения, только удивлялся, как мало перемен это вызвало в его домашней жизни. Хаскетт не был навязчив, а редкие посетители, встречавшиеся ему на лестнице, не знали его. Уэторну не было известно, как часто виделся он с Алисой, но сам пересекался с ним очень редко.

Однажды, когда он вернулся домой среди дня, ему доложили, что отец Лили ждет его. Он нашел Хаскетта в библиотеке, по обыкновению присевшим на краешек стула.

– Надеюсь, вы простите меня, мистер Уэторн, – сказал он, вставая, – я хотел увидеть миссис Уэторн, чтобы поговорить с ней о Лили, и слуга сказал мне подождать здесь, пока она вернется.

– Конечно, – сказал Уэторн, вспомнив, что из-за неожиданной течи, появившейся утром, гостиную пришлось предоставить рабочим.

Он открыл ящик с сигарами и протянул его посетителю, и то, что Хаскетт не отказался, обозначало новую ступень в их отношениях.

Весенний вечер был прохладен, и Уэторн предложил гостю пододвинуть стул ближе к огню. Сначала он хотел придумать предлог, чтобы уйти от Хаскетта, но чувствовал усталость, ему было холодно, а маленький человек в конце концов больше не раздражал его. Их обоих как бы соединял сливающийся дым от сигар, когда дверь открылась, и в комнату вошел Варик.

Уэторн вскочил с места. В первый раз Варин входил в его дом, и удивление при виде его, соединенное с неудовольствием от его прихода, нанесло новый укол притупившейся было чувствительности Уэторна. Он смотрел на гостя, не говоря ни слова. Варик был слишком занят своими мыслями, чтобы заметить волнение хозяина.

– Друг мой, – воскликнул он самым развязным тоном, – я должен извиниться, что так врываюсь к вам, но я не мог застать вас в городе и подумал… – Он запнулся, увидев Хаскетта, здоровый румянец его лица сменился пурпуром, и он покраснел до корней волос. Но через минуту, овладев собой, слегка кивнул головой.

Хаскетт молча поклонился, а Уэторн все еще обдумывал, что сказать, когда вошел слуга и внес чайный столик.

Это вторжение дало желанный исход раздражению Уэторна.

– На кой черт вы принесли это сюда? – резко спросил он.

– Простите, барин, но рабочие все еще в гостиной, и барыня приказали подать чай в библиотеку.

Почтительный тон слуги заставил Уэторна образумиться.

– Хорошо, – смирившись сказал он, и слуга стал накрывать складной столик к чаю. Пока продолжалась эта бесконечная процедура, трое мужчин стояли неподвижно, как заколдованные, не поднимая глаз. Наконец, Уэторн прервал молчание, обратившись в Варику:

– Не хотите ли сигару?

Он протянул ящик, из которого только что предлагал сигару Хаскетту, и Варик поблагодарил его с улыбкой. Уэторн поискать глазами спички и, не найдя их, предложил закурить от его сигары.

Наконец слуга ушел, и Варик немедленно спросил:

– Не можем ли мы коротко обсудить мое дело?

– Конечно, – пробормотал Уэторн, – пойдемте в столовую!

Но когда он взялся за ручку двери, она открылась, и жена показалась на пороге. Она вошла свежая и улыбающаяся, в платье для прогулок и шляпке, распространяя аромат духов от боа, которое снимала у входа.

– Будем пить чай здесь, дорогой? – начала она, потом увидала Варика, но сохранила улыбку на лице, чтобы скрыть свое удивление.

– Как поживаете? – любезно спросила она.

Протягивая руку Варику, она увидела за ним Хаскетта. Улыбка исчезла на минуту, но она сейчас же вернула ее, едва заметно взглянув на Уэторна.

Как поживаете, мистер Хаскетт? – сказала она чуть менее дружелюбно, протягивая ему руку.

Трое мужчин неловко стояли перед ней, пока, наконец, Варик, проявлявший всегда наибольшее самообладание, решил объясниться:

– Мы… мне надо было повидать Уэторна по делам… – весь красный бормотал он. Хаскетт выступил с обычным видом кроткой настойчивости:

– Мне очень жаль, что я помешал, но вы сами назначили мне на 5 часов, – и он взглянул на каминные часы.

Она рассеяла их смущение очаровательным жестом, полным приветливости.

– Мне так жаль, я всегда опаздываю. Но сегодня такой чудный день, – она стояла, снимая перчатки, как бы извиняясь, полная грации, разливая кругом атмосферу простоты и естественности, что несколько уменьшило комизм положения. – Я уверена, что, прежде чем говорить о делах, – весело сказала она, – все охотно выпьют по чашке чая.

Она опустилась на низкое кресло у чайного столика, и оба гостя, как будто загипнотизированные ее улыбкой, подошли взять чашки, которые она им подавала.

Она взглянула на Уэторна, и тот со смехом взял третью чашку.

Дилетант

Под влиянием инстинктивного чувства, едва ли нуждавшегося в оправданиях, мистер Фёрсдаль по дороге в клуб свернул по обыкновению на улицу, где жила миссис Верван. «По обыкновению», так он сам определил свой поступок, перекидывая таким образом удобный мостик между временем, прошедшим с сегодняшнего и предыдущего его свидания с госпожой Верван.

Характерно, что нанесенный им два дня тому назад визит к миссис Верван с мисс Рувью Гейнор он за свидание не считал. Особые условия, сопровождавшие его, делали этот визит так же мало похожим на обычные, как мало похожи были официальное приглашение на обед с дружественным письмом.

А между тем целью его сегодняшнего посещения миссис Верван было желание обсудить недавно состоявшуюся встречу, на которую он пришел вместе с мисс Гейнор. После столь успешного визита он почувствовал непреодолимое желание бросить последний взгляд на произведение искусства, которое скоро перестанет быть его собственностью.

Вообще, он не знал никого, кто бы лучше миссис Верван умел реагировать на разного рода неожиданности, и Фёрсдаль чувствовал понятную гордость при мысли, что этим она обязана его воспитанию.

В молодости Фёрсдаль совершил ошибку: в начале знакомства с одной дамой он сказал ей о своей любви и от нее потребовал такого же признания. В дальнейшем их отношения напоминали длинный путь с пикника, когда нужно тащить за собой посуду, которой уже никогда не придется пользоваться. Это было его единственным промахом и послужило хорошим уроком для дальнейших отношений. Он понял, что наименьшая из милостей, которую может даровать очаровательная женщина – это позволить мужчине любить себя. Стараясь избежать ловушек, расставленных чувствами, он развил в себе искусство изворотливости, благодаря которому женщина всегда была для него всего лишь игрушкой. Опасности, от которых он бежал, перестали для него существовать: трудно себе представить, что он, легко идущий теперь по ровным долинам, некогда предпочитал задыхаться на вершинах чувств. Молодость предпочитает яркие краски; но он с удовлетворением отмечал, что для него раньше других наступила пора, когда становится особенно ценен каждый полутон.

Он учил многих женщин не подчиняться своим чувствам, но никогда не встречал такого благодарного материала, как миссис Верван, она действительно не имела себе равных. Когда он с ней познакомился, она была удивительно незрела, стремилась во всем идти напролом, необдуманно показывать всем и вся свои чувства, но, в скором времени с его помощью приобрела почти равный ему талант, даже еще более утонченный, благодаря своей женской хитрости и предприимчивости.

Фёрсдаль потратил семь лет на развитие ее таланта, и его труды не пропали даром. То, как она приветствовала мисс Гейнор, заставило его пожалеть, что миссис Верван узнала о его помолвке из письма. Он пытался уклониться от объяснений, избегая личной встречи, опасаясь каких-либо препятствий его браку со стороны госпожи Верван, а на деле получается лишь выказал этим недостаток уверенности в своем собственном методе воспитания. То как миссис Верван встретила мисс Гейнор показало вершину искусства притворства. В этой встрече не было ни излишней серьезности, ни подозрительной теплоты, а главное (и это придавало всему происходящему дополнительную прелесть) не было тех ужасных отвлеченных разговоров, благодаря которым женщина, приветствуя невесту своего друга и осыпая ее любезностями, самого его держит в постоянном напряжении. Такая мастерская игра едва ли нуждалась в одобрении мисс Гейнор, сказавшей в дверях:

– Она была так добра ко мне! Как сильно она должна любить вас!

Он поймал себя на мысли, что он мог бы передать эти слова, как последнюю дань, той единственной женщине, которая, он знал, сумеет оценить все хорошее. Но, к сожалению, в своем новом положении, он не мог поделиться всеми своими радостями с Маргаритой Верван.

Тот факт, что он ошибся, недооценив талант своей подруги, осознание того, что, написав ей, он выказал свое недоверие к ее самообладанию, было лишним поводом свернуть на ее улицу вместо того, чтобы идти в клуб. Он покажет, что ценит ее, будет просить ее о помощи в деле, гораздо более трудном и деликатном, чем то, от которого он как будто отказался. Таким образом, не надо было думать, чем занять время до обеда. С тех пор, как час тому назад он проводил мисс Гейнор обратно в Буффало, он все размышлял, чем заполнить остаток дня. Просто невероятно, как ему недостает этой девушки. Да, вот в чем дело: желание поговорить о ней было основной причиной его решения посетить миссис Верван! Это чувство было нелепо, если хотите, но восхитительно. Он помнил время, когда боялся быть простым и искренним, но теперь сознавал, что возвращение к искренним чувствам восстанавливало силы, как выходные, проведенные в лесах Канады.

Миссис Верван была по обыкновению дома. Когда приходишь на кладбище, то уверен, что увидишь ангела на могильной плите. Фёрсдаля поразило, что несмотря на все открывшиеся обстоятельства, его подруга не спешила изменить давно заведенных привычек и правил. Весь дом как будто бы ждал его прихода; лакей взял у него шляпу и пальто с таким видом, как будто он, как и раньше, бывает здесь каждый день. Гостиная встретила его той атмосферой молчаливого сочувствия, которую миссис Верван умела сообщить даже обстановке. Удивительно было, что среди этой общей гармонии миссис Верван первая взяла фальшивую ноту.

– Вы?! – воскликнула она, и книга, которую она держала, выскользнула у нее из рук. Было ли это естественной реакцией или же стало проявлением тончайшего искусства? Невозможность дать однозначный ответ на этот вопрос нарушила душевное равновесие Фёрсдаля.

– Почему же нет? – спросил он, поднимая книгу. – Разве это не мое обычное время? – и, так как она не отвечала, мягко добавил: – Если только оно не принадлежит кому-нибудь другому.

Она отложила в сторону книгу и откинулась в кресле.

– Ну что вы. Конечно, нет. Я рада увидеть вас в последний раз.

Он посмотрел на нее с упреком:

– Вы говорите, в последний?

Она улыбнулась; он опустился на стул по другую сторону камина.

– Я говорю так, чтобы придать нашему свиданию еще больше прелести.

Он ответил с улыбкой:

– Наши встречи в этом не нуждаются.

Она приняла его слова со сдержанным удовольствием.

– Но все же, мне хотелось придать нашей сегодняшней встрече особый оттенок, – улыбнулась она.

Ее улыбка была так доверчива и выглядела такой искренней, что он решился на неосторожные слова:

– Почему наше сегодняшнее свидание должно отличаться от предыдущих, которые всегда были безупречны?

Она колебалась.

– Вы не видите решительно никакой разницы?

– Никакой, за исключением нового звена в цепи.

– Нового звена?

– Да, я еще больше люблю вас за то, как обходительны и милы были вы с мисс Гейнор.

Миссис Верван приняла прежнюю удобную позу.

– За этим вы и пришли? – спросила она почти весело.

– Если необходима причина, то это одна из них.

– Поговорить со мной о мисс Гейнор?

– Рассказать вам, что она сказала о вас.

– Это очень интересно, особенно если вы встречались с ней после ее повторного визита ко мне.

– Повторного визита?

Фёрсдаль порывисто отодвинуть стул и подошел к окну.

– Она приходила к вам еще раз?

– Да, сегодня утром, – я ей назначила время.